Звуки родного двора

– Все-таки мир – театр, люди – актеры. Раздвинул занавеску на окне – и перед тобой десятки судеб со своими правилами игры. Задернул занавеску – остался на собственной сцене, где разыгрываешь свою личную пьесу: драму или комедию, – рассуждала Аня.

Говорят, что математическую логику изучают один год, а женскую всю жизнь. Анина логика сводилась к пассажиру на первом сидении. Ромка был ее драмой или комедией. Это как покажет время, как сложится жизнь – как Богу будет угодно.

А пока Прутиков с аппетитом уплетал домашние пирожки – явное проявление Викиной заботы. Страсть к халяве у него проявлялась частенько, но эту мелочь Аня старалась не замечать. Была бы возможность, она сама с радостью нажарила бы Ромке пирожкков. Дурные привычки и пороки Прутикова Аня прощала и отметала. Очевидно, из-за чистоты своей души. Какую внутреннюю проблему решала она при этом, ей было неизвестно. Сотворила ли себе кумира, или это все-таки любовь? Однозначного ответа не было. Но то, что сердце в присутствии Ромки усиленно стучало, замирало или, еще хуже, уходило в пятки, было очевидно.

Незапланированная поездка домой нисколько Аню не огорчила. Спасибо Верному! И хотя щенок по-прежнему вселял сомнения: нужна ли ей эта собака вообще – радовала представившаяся возможность навестить родных. Езда всегда доставляла Ане большое удовольствие. Самолеты она не переносила: боялась высоты. Другое дело – дорога, когда перемещаешься по земле, чувствуешь ее твердь. Бесспорно, она согласилась бы с суждением об извечных бедах России: «Дураки да дороги». Но все равно вторая беда доставляла радость, потому как езда (неважно – по кочкам или шоссе) была ее слабостью.

За пять лет учебы наездилась на автобусах столько, что с лихвой хватило бы на две жизни, и, тем не менее, поездками не пресытилась. Путешествие по-прежнему дурманило, возбуждало, сулило надежду на перемены, на что-то лучшее. Дорога домой – особенно.

Провинциальный город, да к тому же курортный, в зимнее время напоминает деревню. Но для Ани, как ни странно, деревня была гораздо большим источником вдохновения, нежели краевой центр. В каждом провинциальном городке есть своя тайна, свой чудак, герой, своя трагическая или комическая история, своя легенда. О слухах и происшествиях в городе за время своего отсутствия Аня узнавала от школьной подруги Динки. Через два дня Динке должно было исполниться 22 года. Аня тщательно подготовилась к празднику, прикупив подруге летнюю шляпку. Она считала, что именно этот подарок придаст Динке достоинство, изменит выражение лица, выпрямит спину и, вообще, неуклюжую, нескладную Динку сделает более женственной. Летом в Анапе шляпка необходима. И модно, и от солнца спасает.

Мода – в Анапе… Анапа – в моде… – заскучали мысли. Чистой Аниной душой овладел покой, глаза слиплись, она почти вздремнула, если бы раздавшийся над головой скрипучий, как несмазанная дверь, голос.

– Вы заняли мое место, – женщина с лошадиным лицом и фигурой, напоминающей гитару, беспардонно взгромоздила на Анины колени доисторический портфель. Верный от неожиданности спустил весь суточный водный запас на юбку и сиденье.

– Вы полагаете – я должна сесть в лужу? – и так длинное лицо женщины вытянулось до карикатурных размеров.

Чаще всего что-нибудь невероятное происходило с Аней в те моменты, когда она была уверена, что сегодня уже ничего не случится.

– Сядьте здесь!

Аня услышала Ромкин голос и поняла, что он пожертвовал своим местом.

Как это было на него непохоже! И с каких это пор для Прутикова доброе имя стало превыше житейских благ?

Но женщина уже сидела на месте Ромки, а тот, спустившись вниз на ступеньку к дверце, присел на маленький дополнительный стульчик. Ему явно было неудобно. Три часа ехать в такой позе – хорошего мало.

– На что же он рассчитывал? Что женщина откажется? Что пассажиры оценят? А вдруг я ему небезразлична?

– Ну, уж, размечталась, – услышала Аня за спиной мужчину.

Он объяснял своей беременной жене о пользе анапского морского воздуха, насыщенного йодом:

– В Подмосковье к бабушке ехать незачем. У нас намного лучше, поверь мне, – доказывал немолодой мужчина юной женщине, капризно надувшей и так пухленькие губки. В руках у него была бутылка пива.

Аня тяжело вздохнула, вдруг испугавшись, что ее мысли стали достоянием пассажиров.

– Если бы ты любил меня, как пиво… – пыталась возразить не имевшая опыта семейной жизни молоденькая супруга.

– Не надо спорить: ты все равно уже моя жена, – в салоне раздались возня и непонятное чмоканье – звуки, напоминающие поцелуи.

– Ни стыда ни совести! В общественном транспорте устроили случку, – громко, обращая общее внимание на супружескую пару, выплеснула в салон автобуса женщина с лошадиным лицом.

– А вам завидно? – с усмешкой спросила молоденькая жена и кокетливо разместила маленькую головку на плече супруга, по возрасту подходившего больше женщине с лицом Пегаса.

Будущая мама выпятила живот и ехидно улыбнулась. Благо вмешался шофер:

– Приготовьте билеты для проверки. Через пять минут отъезжаем.

Три часа поездки не были утомительными. Остановок практически не было. Автобус прибыл на вокзал без опоздания, что случалось крайне редко.

Анапа встретила мокрым снегом и чем-то близким до боли, объяснение которому не находилось. Это удивительное чувство Аня испытывала каждый раз, когда приезжала в родной город. Она вышла из автобуса и вдохнула неповторимый аромат морской провинции. Чистый, слегка холодный воздух взбодрил. Здесь и дышалось по-другому. Как-то намного легче, размереннее. Откуда-то появлялись уверенность, внутренняя свобода, желание увидеть море и там, на его красивом берегу, забыть о навалившихся проблемах, неприятностях. Деревья и кусты пытались спрятаться под снегом, но ничего из этого не выходило! Он таял и обнажал серые мокрые ветки. Украсить город сплошным белым ковром у природы не получилось. Ватно-белые облака, удобно разместившиеся по всему небесному пространству, предвещали дождь. Это был свой микромир, характерный для межсезонья.

Мимо Ани прошли пьяные. За автовокзалом появился милиционер. Вот – женщина. Вот – мужчина. Остальные – только что приехавшие пассажиры. Город как будто вымер. Типичная для зимней курортной провинции картина. Но Аня знала, что через два-три месяца серое облако местной жизни превратится в разноцветный шар. И забьется жизнь с новой силой: засверкает, заискрится в лучах жаркого лета. В небе соберутся все цвета и настроения: розовые – для влюбленных, голубые – для неисправимых романтиков… Город станет центром Вселенной, куда будут съезжаться совершенно непохожие и незнакомые друг с другом люди. Их будет так много, что местные жители растворятся среди тысяч приезжих. И только море справится с ситуацией. Оно объединит разных по возрасту, цвету кожи, глаз, волос, красивых и не очень людей и станет хозяином их настроения на три месяца!

Аня, мечтая о лете, шагала по пустым улицам. Верный впал в глубокий сон, дорога изрядно разморила его, а чистый южный воздух подействовал, как снотворное.

Центральная, Крымская, улица, по которой она шла, в отличие от других, была освещена, и это придавало ей образ улицы городской. На пересекающей ее Гребенской расположился Дворец культуры. Рядом огромный стенд с объявлением: «Танцы, танцы, танцы! Начало в 20.00 24 марта 1976 года».

– А год-то зачем? – подумала Аня. – Да, от комсомольской педантичности никуда не деться. Ну что ж, если Динка не дежурит в ночь, то затанцуем…

Дом Видовых находился в курортной зоне, что означало недалеко от моря. Место расположения дома в курортном городе всегда имеет большое значение. Чем ближе дом к морю, тем ценнее. В летний сезон проще сдать жилье, легче уговорить, найти, заманить курортников. От совокупности простых будничных слагаемых зависит материальное положение многих, практически всех жителей города.

Около раскрытых настежь ворот дома Аню встретила «Скорая помощь». Первое, что бросилось в глаза: бледный отец, бесцельно передвигающийся по двору.

– Что-то случилось? – спросила она отца.

– Сердце прихватило.

– Так почему же ты здесь, во дворе, на ногах?

– Не у меня, у матери.

Аня вбежала в дом.

– Мы сделали все, что надо. Пусть поспит, – спокойно объяснила врач и добавила: – Необходимо тщательное обследование: кровь на билирубин, правый бок чувствителен, явно печень дает сбои; а главное – сердцу нужна ласка.

От такого диагноза Аня вошла в транс. Выйти помог Верный. Он скулил и требовал к себе внимания.

Аня положила щенка на кровать больной, но никаких проявлений эмоций не последовало. Майя Федоровна, женщина пятидесяти восьми лет, под воздействием лекарств лежала с закрытыми глазами. Нервное подергивание тела, собранные в одну общую дугу брови, сжатые в кулаки пальцы рук, характеризовали сон поверхностным и неглубоким. Верный стал карабкаться по простыне и улегся на самом больном месте – печени Майи Федоровны. Больная заметно расслабилась. Затем комочек переместился в зону сердца и заснул. Страдальческое лицо больной разгладилось, приняло выражение умиления и покоя.

– Вот она, ласка сердца, – осенило Аню, – наконец-то, секрет лечения найден!

Аня много видела разных собак у друзей и знакомых, но большинство «дворянской породы». Их звали соответственно Принцами, Лордами, Майками…

Встречались, безусловно, и Шарики, Тузики, Дружки, но такого, как черненький комочек, она встретила впервые. Не дворняга, но и породы особой не разглядеть. Какая-то гремучая помесь.

– Явно знаковый щенок, посланный свыше, – проговорила Аня.

Она где-то вычитала, что собаки со временем становятся похожими на своих хозяев.

– Уж с чем-чем, а с внешностью ему повезет: я, как ни крути-верти, девица не худшего сорта, – улыбнулась Аня. – По крайней мере, имя дала ему правильное, нужное, оно соответствует моему внутреннему состоянию.

Она на секунду подняла комочек и прочитала в его глазах такую преданность, что сомнение по поводу имени отпало навсегда.

Николай Георгиевич, отец Ани, подошел к постели жены. Майя Федоровна не спала. Верный спустился к руке больной и приятно щекотал кончики пальцев. Кроткая и тихая улыбка на ее лице означала, что никаких сомнений, никаких вопросов и возражений не последует, что ползающее по телу существо уже полноправный член семьи.

– Как ты? – в один голос спросили Николай Георгиевич и Аня.

– Все обошлось, слава Богу. Надо же: третий приступ за месяц, – ответила Майя Федоровна, – а ты, Анютка, обещалась на следующей неделе приехать. Что-то случилось? – озабоченно спросила она дочь.

– Соскучилась, – соврала Аня, скрывая главную причину приезда.

– Как диплом? – преодолевая слабость, поинтересовалась Майя Федоровна.

– Пишется, продвигается потихонечку. К защите буду во всеоружии.

– Ты уж, доченька, не шибко перетруждайся, береги здоровье, – посоветовала мама и ласково посмотрела на Аню.

– Живи, дочка, так, будто этот день последний, ведь однажды это окажется правдой, – закончил отец. Его советы, пусть не всегда деликатные, но простые и банальные, Аня ценила потому, что в них присутствовала доля мудрости. Николай Георгиевич производил впечатление грубого железного дровосека, не отличавшегося излишней чувствительностью.

Майя Федоровна, напротив, женщина мягкая, слезливая, была серьезным дополнением супруга. Формула дома, выстроенная и выстраданная ею за четверть века супружеской жизни, сводилась к всепрощающему пониманию. Аня вместила в себя генетику двух сторон: в ней жили и мама, и папа, но свои черты характера она объясняла влиянием звезд. Близнец по гороскопу, разделившая на две части свое внутреннее «Я», она вмещала в себе сразу двух противоположных людей. Они-то и были ее самыми родными человечками.

Видовы жили в доме с небольшим участком земли, засаженным фруктовыми деревьями. Майя Федоровна занимала комнату с видом на сад, где росли яблоня, груша, айва. Ей необходим был шелест листвы. И хотя теперь деревья стояли голыми, она осознавала, что дорога к счастью – не за горизонтом. Скоро появятся почки, расцветет ее любимый сад, заласкает нежной красотой, успокоит не хуже валерьяновых капель. И куда только денутся болячки!

Семейную идиллию нарушила тетя Тая Кныш – соседка по дому и подруга Майи Федоровны. Она обладала внешностью серой моли и манерами светской львицы. С ее приходом комната наполнилась прозрачным шлейфом духов, греховно дорогих.

– Такие губы сейчас не носят, милочка, – огорошила она всех ценным, как сама считала, советом. Замечание тети Таи по поводу ярко-красной помады Аня не приняла всерьез, потому как знала, что губы маминой подруги приобретут именно этот цвет по крайней мере завтра. Если тете Тае что-либо не нравилось из мира моды, это вскоре можно было увидеть на ней. Майя Федоровна уважала соседку за оптимизм, Николай Георгиевич недолюбливал за то, что слишком молодилась:

– По ней давно доски плачут, а она все туда же, – ворчал отец, не скрывая своего консерватизма. А вот мужа ее, Владимира Павловича, уважал за гордый характер и необузданный темперамент. Видимо, в нем себя видел.

– Если у вас ничего не болит, значит, вы мертвы, – улыбаясь произнесла тетя Тая. – Может, что принести, Майечка? – спросила она подругу.

– Подай-ка зеркало.

Увидев свое отражение, Майя Федоровна застыла в недоумении. Ей не хотелось соглашаться с тем, что сделало время. Оно терпеливо поработало над ее лицом, но она не сожалела о былом, напротив, была благодарна за то, что познала жизнь разную: пусть не всегда везучую, но желанную и по-своему счастливую.

Майя Федоровна была второй женой Николая Георгиевича. О его первой семье она никогда не спрашивала, знала только, что где-то у него растет дочь. В их доме об этом говорить было не принято. Аня вообще ничего не знала о первом браке отца и его дочери, но догадывалась о тайне, которая его окружала. Она знала, что отец способен довести свою жизнь до полного отчаяния, чтобы потом подняться до новых, еще больших высот. Такой высотой она считала маму, Майю Федоровну.

– Анюта, к тебе пришли, – сообщил Николай Георгиевич дочери.

В дверях появилась смущенная Динка Азарина – детсадовская и школьная подруга. Трудно представить себе двух более непохожих созданий, сотворенных природой.

Аня – рослая, поджарая красавица с умными глазами, копной русых волос и матовым цветом лица приковывала к себе внимание практически всех мужчин, за исключением ничего не смыслящего в женской красоте Прутикова. Динка, напротив, ниже среднего роста, с короткими ногами и торсом, в два раза тяжелее Ани плюс никаких намеков на интеллект.

– Привет имениннице, – с искоркой в глазах приветствовала Аня подругу.

Девочки ушли в другую комнату. Аня решила не медлить с подарком и натянула на жиденькие волосики Динки летнюю соломенную шляпу.

– Дарить преждевременно – плохая примета.

– Только не для нас с тобой, – Аня чмокнула подругу в щеку.

Единственным светлым пятном за последние полгода для Динки стала шляпка. Теперь у нее есть шанс щеголять по летней набережной не в качестве безликой гражданки с авоськой, а в более романтичном образе. И, как знать… вдруг, если, конечно, повезет, какой-нибудь заморский гость заметит Динку: на местных она уже давно поставила крест.

Статистика «десять девчат на девять ребят» давно устарела. Танцы в Доме культуры цинично демонстрировали другие данные: где-то пятнадцать на девять. Разрыв принимал такие катастрофические масштабы, что Динкина надежда на семейное счастье все больше и больше перерождалась в иллюзию. Тем не менее, одноглазая Симка Богомаз из 10 «Г» умудрилась разделить любовь Витьки Голубева между собой и еще двумя бабами одновременно. Симка, правда, была третьей. Как это ей удалось, для многих оставалось загадкой. Ничего не смыслящей в любви Динке она объяснила, что глаза в этом деле вообще ни при чем. Так что вероятность успеха у Азариной возрастала, тем более в такой шляпке.

Динка после школы закончила курсы медсестер и разрывалась между работой в санатории и ночными дежурствами в больнице. Жила она с мамой; отец умер, когда ей исполнилось три года. Работать приходилось много: мама постоянно болела. На развлечения не хватало ни времени, ни денег. Единственной отдушиной в ее жизни была Анечка Видова, которая понимала, как трудно Динке, как скучно работать в серой, угрюмой «совковой» больнице и лечить уставших от жизни людей. Занимать деньги до зарплаты и презирать себя за нищету. Пить разбавленный спирт на ночных дежурствах, превращаться в полное ничтожество и при этом носить маску вполне благополучного человека. Но Динка на судьбу не жаловалась, и Аня за это ее уважала.

Она догадывалась, что скоро и у нее начнется далеко не лучшая жизнь. После защиты диплома – распределение в сельскую школу. Хорошо, если по краю, а если зашлют куда подальше? Но думать об этом не хотелось.

– Сейчас такие шляпки не носят, – услышали девчонки голос тети Таи. Она стояла у зеркала и примеряла Анин подарок.

Тетя Тая придавала своему шикарному гардеробу особое значение. Она считала, что носить каждый день то, что раньше себе могли позволить только царские да боярские особы – это приятно и модно. Причем, она не только так считала, но и могла позволить себе это.

– Нынче в моде береты, – примеряя шляпку, констатировала тетя Тая. – Этот головной убор поможет выпутаться из лабиринта моды и подскажет вам, милочки, дорогу в загс.

Тетя Тая кокетливо посмотрела на часы и, ссылаясь на позднее время, вышла. Дома ее ждал муж, Владимир Павлович Кныш, человек, относящийся к уникальному для своего времени клану людей – цеховикам. Уникальность проявлялась и в манере одеваться. Ходил он всегда в строгих костюмах. Даже дома, в одиночестве, Владимир Павлович мог сидеть в галстуке, считая, что это очень дисциплинирует. Его втайне ненавидели, потому что завидовали, но при встрече низко кланялись. Он был из тех, кто во времена тотального дефицита красивой жизни имел практически все: шикарный дом, импортную машину, одежду из тарксина, боны и многое другое, что выделяло его из основного пласта жителей провинции. Тетя Тая своим благополучием особо не кичилась, но дистанцию с простым народом держала. Видовы были исключением. К этой семье у нее было особое, трепетное отношение. Она с уважением относилась к чете, но главная причина особого, повышенного внимания богатой тети Таи к скромным и ничем не приметным Видовым заключалась в их дочери Ане. Втайне тетя Тая мечтала женить своего единственного сына на соседской дочери. И чем не пара! Аня – сама скромность, росла на глазах. Оба без пяти минут с высшим образованием. Сережа Кныш учился в Москве, в институте физкультуры. Парнишка с курносым носом и веснушками, прозванный на улице и в школе Ушастиком за большие уши, был неплохим гимнастом, что и послужило основной причиной при выборе профессии. Уж второй год, как избалованный столичной жизнью паренек не приезжал домой во время студенческих каникул, ссылаясь на всякие турниры и сборы. Все прошлое лето тетя Тая хвасталась фотками, на которых красовался юноша с ярко выраженной печатью современности. Привлекательный парень почти совсем не походил на провинциального Серегу, которого знали и помнили Видовы. Столица отшлифовала его внешне и внутренне. Это было заметно по глазам. Непонятно было: выиграл ли Серега от таких метаморфоз или потерял.

– Главное, чтоб знал, зачем живет на свете, – голосом, не терпящим возражений, заявил тогда Николай Георгиевич соседке.

Тетя Тая очень болезненно реагировала на нечуткое отношение сына к семейному очагу и сокрушалась по поводу его подружек:

– Ох, уж эти москвички столичные… Нам бы местную, свою… – всякий раз отчаянно делилась она сокровенным, когда речь заходила о женитьбе сына.

Грезившая Анной «свекровь» и не подозревала, что все мечты девушки сводились к единственному существу на свете – Прутикову!

Анечка Видова и Дина Азарина шли к Дому культуры. 24 марта 1976 года (как было указано на афише) должны были состояться танцы. Это было единственное место, куда могла податься молодежь в свободное от работы время. Один раз в неделю, вырвавшись из гибельного круга пустоты, почти вся молодежь стекалась сюда, чтобы дать волю своим чувствам, выразить их хотя бы в танце, потому как других развлечений в зимнее время просто не существовало.

И каждый раз, когда Аня подходила ко дворцу, у нее перехватывало дыхание от избытка романтических ощущений. В предвкушении встречи с Ромкой в полуосвещенном зале с тихо льющейся музыкой, у нее учащался пульс: проблескивала надежда на дамское танго, где ее чувства останутся наедине с Прутиковым.

В самом большом зале на втором этаже дворца негде было яблоку упасть, хотя далеко не все смогли сюда попасть. Желающих потанцевать было гораздо больше, они топтались перед входом и не знали, куда себя деть. Возбуждающий запах самых разных духов вперемешку с сигаретным дымом создавал атмосферу интриги, тайны, острых ощущений. Динку кто-то окликнул. Аня обернулась и увидела очень высокую девицу, стильно одетую, с красивой внешностью и потрясающе стройными, правильной формы ногами. Она была облачена в черный свитер и очень короткую, сильно облегающую юбку. По ее уверенному внешнему виду было понятно, что цену и себе, и ногам она знает.

– Стелла Кунцевич, – представила Динка красавицу Ане.

Девушки не успели обменяться любезностями, как красавицу отозвал подвыпивший паренек, ниже среднего роста, ей по пояс, коренастый, с замашками Наполеона.

– Тебя что, прямо здесь загримировать? – спросил он Стеллу угрожающе.

– Ты увидел здесь что-то непристойное? – нагло переспросила та.

– Короче юбки не нашла? Прикрой свое «не балуйся»! – уже кричал «Наполеон».

Аня оторопела от странного словарного запаса паренька, которого Стелла в конце диалога обозвала Витькой Голубевым. Даже Динка, реально оценивая трагически низкие цифры в статистических данных о мужской части населения, ошарашено заявила:

– Вот бабы дуры! Им все равно: пусть Козел, лишь бы мужик!

Аня тщательно всматривалась в полутемный зал, но Прутиковым даже не пахло.

Динка подергалась несколько минут под ритмичную музыку в кругу незнакомых девчонок и вскоре ушла подпирать стену. Ведущий вечера, мужчина лет пятидесяти, так и не решился объявить дамское танго: в страхе за дефицитную часть танцующих партнеров.

– Мне завтра рано вставать, – грустно произнесла Дина.

Это означало, что на сегодня танцы закончились.