Звуки родного двора

– Дорогие друзья! Сегодня Никитка собрал нас, чтобы мы разделили с ним радость его поступления в высшее учебное заведение. Так уж повелось в семье нашей, что и в третьем поколении мы строители… Ну что, Никитка, путь найден. Осталось непростое – пройти его достойно. Фамилия Токмазов мне досталась от отца. Я передал ее тебе. С этой фамилией тебе шагать по жизни. С рождением твоих детей Токмазовых станет больше. Сделай так, чтобы мы гордились этой фамилией. Не посрами ее…

Сергей Григорьевич обнял сына и крепко прижал к себе. К ним со слезами радости на глазах подошла баба Варя. Они стояли рядом – три человека, связанные между собой кровными узами. Они были совершенно одинаковые по внутреннему содержанию. Несмотря на их внешнее различие никогда не возникало ни малейшего сомнения в их родстве. Выдавали глаза: честные, открытые, необыкновенного цвета зелени – наследие токмазовского рода… Жанна, демонстрируя свое прямое отношение к роду Токмазовых, обняла бабу Варю. Трепетное отношение невестки к свекрови не было показным.

– Все будет хорошо! – убедительным тоном произнес Никитка.

Все громко зааплодировали… Лишь с закатом солнца машины отъехали с места пикника. В них сидели уставшие, но бесконечно счастливые люди…

Дворик встретил их настороженно. В душном воздухе витало ощущение потерянности и одиночества. Перед подъездом одного из домов стоял катафалк.

– Что-то случилось? – спросила баба Варя Марию Изотовну.

– Юрку привезли, – сухо ответила та.

– Какого еще Юрку? – переспросила баба Варя.

– Сына Степаныча, соседа Шмелева.

Баба Варя вспомнила, как полгода тому назад жители дворика провожали в армию Юрку, долговязого паренька, с большими ушами и лучистыми голубыми глазами. Вспомнились лицо паренька и его открытая улыбка. Тайно его «обзывали» художником. Юрка вставал с рассветом и убегал к морю. Там, на краю пристани, творил свои шедевры. Один из них Степаныч гордо рекламировал во дворе. Его сын перенес на полотно то, что не каждый сумел бы сказать словами: на фоне солнца, подсвечивающего туман, красовались мачты бригантины. Казалось, что мачты подняли паруса – розовые и алые, как в гриновской сказке. На холст просилась девушка. Ее образа не хватало для завершенности картины.

– Еще успеет нарисовать, – гордо пояснял Степаныч соседям, – нам ведь не известна задумка парня…

У бабы Вари оборвалось сердце. Она поняла, что Юрка уже никогда не дорисует Ассоль.

– И как же это произошло? – вновь обратилась баба Варя к Марье Изотовне.

– А кто что знает. Утром приехали из военкомата и сообщили Степанычу, что на его имя пришел из Чечни груз-200. Бедный Степаныч и не понял, что груз-200 – это его Юрка в цинковом, – подробно сообщила Марья Изотовна пережитые за день недобрые новости.

Все, что происходило в стране, зависло, как клочья тумана, над маленьким двориком. Чеченский конфликт коснулся и его хрупкой территории. Его обитателям довелось соприкоснуться с человеческими потерями, вызванными войной в мирное время! Парадокс!…

Из подъезда второго дома вышел сгорбившийся человек с большими кругами под глазами, похожими на синяки…

Еле передвигая ногами, он подошел к катафалку. Все в нем едва признали Степаныча.

– До чего же зыбко счастье человеческое, – тихо произнесла Неля.

– Счастье – это когда нет несчастья, – отреагировала баба Варя.

Вечер, накрывший собою дворик, выдался на редкость невзрачным. В воздухе висела серая угрюмая хмарь. Приятные ощущения от хорошо проведенного дня на природе уступили место тревоге и удрученности, заполнившим собой дворик. Хорошее настроение вмиг улетучилось.

Неля с Женей молча уехали, увозя с собой ничего не понимающего в случившемся Альку.

Молодежь ушла в парк. Сергей Григорьевич закурил сигарету. По его лицу Жанна поняла, что он не принимает весь этот мир с его несуразностями и жестокостями, мир, населенный, к сожалению, здравомыслящими людьми. Ребята вернулись быстро, парк не вызывал просветление души, напротив, Ленька был как никогда подавлен. Его состояние было всем понятно. Стать студентом у него не получилось. Ленька не набрал нужное количество баллов при поступлении в университет, и впереди его ожидала армия.

– Ребята, не будем о грустном, – внезапно предложила Жанна. Но Леньчик, ссылаясь на то, что обещал прийти домой пораньше, извинился и удалился неуверенной походкой, периодически спотыкаясь о бесконечные выбоины в тротуаре.

Токмазовы удалились в свою квартиру.

Телефон разрывался.

– Это меня, – сказал Сергей Григорьевич и подошел к телефону.

По его коротким ответам в трубку можно было догадаться, что он на отдыхе не задержится и если не завтра, то через несколько дней уедет.

– Вот так всегда, – буркнула баба Варя, – не успеешь приехать, как мчишься назад.

– Мамочка, работа есть работа, – ответил Сергей Григорьевич тоном, не терпящим возражений.

– Мамуль, что-то дома не сидится, – неожиданно обратился Никитка к Жанне Васильевне, – может быть, пройдемся?

– Так вы только что вернулись из парка, – удивилась Жанна.

– Ну, причем тут я, если Лена перегрелась на солнце, а Леньчик… сама понимаешь… – в смятении проговорил Никитка.

– Да, собственно говоря, можно и пройтись, – ответила Жанна. Она сама не находила себе места в душной квартире.

Через несколько минут они шагали по аллеям парка и ловили себя на мыслях, что ровно десять лет тому назад они также шли по знакомым местам. Жанна вспомнила тот незабываемый вечер, когда она объясняла Никитке простые человеческие ценности. Тогда он был маленьким мальчиком, а сейчас рядом с ней шел красивый юноша, которым Жанна бесконечно гордилась. Никитка вспомнил детство и унесенный у Погремушкина руль. Жанна улыбнулась.

За десять лет парк стал другим. Появилось много новых аттракционов и кафешек. Никитка вспомнил карусели с облезлыми хоботами у слонов и лошадок, на которых он так любил кататься. Теперь на этом месте стоял аттракцион под названием «Формула-1». В красивых гоночных машинах сидели подростки. Они готовились к старту и возбужденно смеялись. Жанна пыталась удержать в памяти хоть что-то от старого парка, от прошлой жизни, уловить ниточку, связующую ее с той, прежней жизнью. Как в дымке, в ее памяти мелькали картинки старого парка и старого города. Когда-то дом, в котором поселились Токмазовы, считался самым высоким, а сегодня, как грибы, растут торговые и офисные центры.

– Как все здесь поменялось! – с грустью заметила Жанна. Никитка обнял мать. Он всегда знал, что она лучшее, что есть в его жизни. Она – защита, она все знает и может. И каким бы взрослым он ни был, все равно для нее он мальчишка, ее маленький Никитка.

– Мам, а ведь Леньку осенью заберут, – с печалью в голосе произнес Никита, – хорошо, если где-нибудь поблизости, а если Чечня?

– Живем вроде бы в мирное время, а уверенности в завтрашнем дне нет, – ответила Жанна. – Вот и Чечня. Кому-то же эта война нужна была? Понятно, что она изначально спланирована, но причем тут наши ребята, почему они должны гибнуть у себя на родине? И чеченцев можно понять. Они так же как мы любят солнце, воздух, свободу, родину. Поэтому гибнут за них. Чеченцы любят своих родителей, детей, жен, поэтому берегут их честь. На долю этого народа пришлось тяжкое испытание – испытание войной…

Никитка посмотрел на мать своими большими зелеными глазами. Жанна снова вспомнила тот далекий вечер, когда он шел рядом с ней и рассуждал о том, чем отличается русский от еврея, а она объясняла своему мальчику, что о людях нужно судить не по национальным признакам, а по их поступкам и делам. Эту простую истину Никитка усвоил на всю жизнь.

Жанна и Никитка шли и, как десять лет тому назад, ожидали от жизни чего-то необычного, вспоминали то, что уже случилось. Два родных человека радовались жизни и погружались в раздумья над природой чудес. Они ощущали дыхание парка, который был пронизан бризом морского курорта, прокален за весь день солнцем и напоен светлой тоской.

За разговором и воспоминаниями мать с сыном не заметили, как оказались рядом с подъездом своего дома.

– Полунушники! Вы что, решили рассвет встречать? – голос курящего на балконе Сергея Григорьевича вернул Жанну и Никитку к действительности.

– Много счастья сразу – вредно. Рассветы оставлю сыну, – мягко ответила Жанна и вместе с Никиткой вошла в подъезд.

Весь следующий день собирали Сергея Григорьевича в дорогу. Сборы ничем не отличались от предыдущих, и, тем не менее, лицо бабы Вари стало серым, а глаза тусклыми. Каждый раз она говорила себе, что ничего страшного не происходит, что ее дети просто уезжают. Не уходят, а уезжают на работу, что так нужно, что это не надолго, что нужно пережить всего-то, Господи, зиму, и что время бежит быстро, и совсем скоро они будут снова вместе. Но каждый раз тяжелые чувства переполняли ее, и справлялась она с ними труднее и труднее. Сказывался возраст.

– Мам, ну, нужно мне… Понимаешь, нужно ехать, – дрогнувшим голосом заговорил Сергей. – Жанна с Никиткой еще недельку с тобой пробудут, – уже оправдывался он.

Он понимал, что расставания становятся тяжелее с каждым разом, но выхода из сложившейся ситуации не видел.

Душераздирающая сцена продлилась еще несколько минут, после чего баба Варя взяла себя в руки, и на смену грустному выражению лица пришел плохо сыгранный оптимизм.

После отъезда Сергея Григорьевича Жанна с недельку пропадала с Нелей и Алькой на море, а Никита проводил время с Леной и Ленькой. Настроение Леньчика выровнялось, хотя похороны Юры не прошли бесследно. Леня понимал, что от армии не уйти. Родители ничем помочь ему не смогут. Учителя по профессии, получавшие на продолжении всей своей трудовой деятельности почетные грамоты за хорошую воспитательную работу в школе, они и Леньку воспитали честным и принципиальным. Из словаря их семьи так и не исчезли слова: честь, совесть, долг, Родина… Ленька понимал, что его родители относились к тому поколению людей, которые родились при «культе», учились при «оттепели», работали при «застое» и которые, к сожалению, в отличие от родителей Никитки, с трудом и большим опозданием перестраивались на новые рельсы демократии и свободного рынка.

Поэтому Ленька решил положиться на судьбу. Осенью – в армию, а через два года, если, конечно, все будет нормально, попытаться поступить, как и Никитка, в МИСИ.

А пока ни о чем он, Ленька, не будет думать, а будет наслаждаться последними летними днями…

– Завтра смотаемся на Утриш? – предложение Никитки Ленька принял сразу. Лена вынуждена была согласиться после минутной паузы, хотя никакого восторга от такого времяпровождения не испытывала. Ей хотелось последние денечки быть рядом с Никиткой, и он об этом догадывался. Никита был уверен, что Лена ему не откажет.

В 9 утра следующего дня все сидели в маршрутке, которая благополучно довезла ребят до Сукко, а оттуда они добрались своим ходом до Утриша.

К полудню погода стала портиться, и все закончилось проливным дождем. Ленька находил свои прелести в морском купании под дождем. Но Лена закапризничала, и Никите пришлось удалиться с ней под навес кафе с загадочным названием «Лунный свет».

В кафе столпилось много народу, и от этого было очень душно. Мест свободных не оказалось, пришлось заказать кофе и пить его стоя за баром. Горьковатый на вкус кофе Никитка выпил морщась, а Лена дополнительную чашку и попросила Никитку перевернуть его чашку. Никитка сделал последний глоток и от себя перевернул небольшую голубую чашечку с густой черной жижицей кофе на белое блюдце с голубыми цветочками. Вокруг чашки образовалось тонкое колечко, которое Лена с лукавой улыбкой растолковала как «свадебное».

– В таком случае такое же должно быть и в твоей чашке, – смущаясь, заметил Никита.

– А вот сейчас и посмотрим, – таинственно произнесла Лена и стала выискивать в своей чашке аналогичное колечко. Пока Лена внимательно рассматривала в своей чашке нужную ей фигурку, лицо ее то хмурилось, то, напротив, замирало в улыбке. Наконец-то найдя то, что ей было нужно, Лена, облегченно вздохнув, произнесла:

– По идее свадьба должна состояться, но что-то ей помешает… Но вот что? На этот вопрос ответить не могу… А ну-ка, дай-ка мне твою чашку, – Лена взяла успевшую подсохнуть чашку Никитки и стала ее изучать. Никитка заметил на ее лице недовольство, перераставшее в испуг.

– Все это глупости, – резко сказала Лена и отодвинула чашки в сторону.

– Что-то плохое увидела? – спросил ее Никитка.

– Я же сказала, что все это глупости. Не верю ни в какие гадания, приметы, предсказания. Доверяю только снам и астрологическим прогнозам…

– Тогда зачем смотришь? – не унимался Никита.

– Ребята! Вы что, решили меня потерять? – вопрос ниоткуда взявшегося Леньчика застал врасплох Никиту и увел от ответа Лену. Но ее странное поведение не осталось без внимания Никитки.

– Дождь перестал лить?! – то ли утверждала, то ли спрашивала Лена Леньчика.

– Перестать-то перестал, но, думаю, не надолго, – ответил ей Леня. – Все небо заволокло, так что можно потихонечку собираться домой.

Назад возвращались молча. На душе у всех была никому не понятная недосказанность, а вокруг витала зловещая пустота, несмотря на большое количество людей. Никто из ребят не смог бы объяснить происходящее. Ну, с Леньчиком понятно: над ним нависла тучей армия. Что касается Никитки и Лены, то их настроение не было понятно ни окружающим, ни им самим.

И только дворик спас, успокоил. Что-то само собой отслоилось, оттаяло. Стало легко и спокойно жить, дышать, думать. Лавочка была свободной. Ее постоянная наседка Марья Изотовна уже второй день отсутствовала. К ней из Львова приехала сестра, и они предпочли прогулки по набережной.

Ребята со спокойной совестью заняли место Марьи Изотовны и растворились в размеренной жизни дворика. О неудачном путешествии к морю напомнила песня.

– Море, море! Мир бездонный… Пенный шелест волн прибрежных, – звуковая дорожка разносила слова песни Юрия Антонова далеко за пределы дворика. Ребята, сидя на лавочке, представляли себя на пляже. Они слышали шум волн, представляли море под дождем и то, как волны разбиваются о берег…

– …Над тобой встают, как зори, нашей юности надежды, – тихо подпевали Антонову все трое.

Близился тихий вечер. Как всегда бывает после сильного дождя. Вскоре все разошлись по квартирам. Дворик опустел. В эту ночь Лена долго не могла уснуть. Ей не давала покоя чашка Никитки, фигурки кофейной гущи которой она унесла в свой мир и сделала тайной.

Лена проснулась с болью в глазах, голове, руках, ногах. Болело все тело!

– Неужели грипп? – спросила она себя. – Только не сейчас, когда осталось несколько дней до отъезда Никитки. Ей, собственно говоря, как и ему, не надо было ничего. Просто им хотелось быть всегда рядом. Слушать и смотреть, касаться и ощущать друг друга. Хотелось, чтобы длилось и длилось это постоянное «вместе». Когда просто загорали на горячем песке, но вместе, когда скучали на лавочке или под жерделью, но вместе, когда веселились в толпе, но рядом. Когда собирались в родном, всегда с неожиданными событиями, дворике, где жили милые сердцу люди и вещи. Не нужно было никаких слов, все было просто и понятно. Они с Никитой были счастливы. Каждый день был как праздник, и вот все скоро должно было исчезнуть, раствориться. Лена каким-то седьмым чувством понимала, что она скоро Никитку потеряет, что он будет жить в столице, в Москве. В отличие от их тихого провинциального города это где-то на другой планете, в другой Вселенной. В этом огромном мегаполисе, большая часть которой – молодежь, среди которой много красивых девушек, сумеет ли Лена сохранить свое место в сердце Никитки? И как же теперь она, Лена, должна жить? Одно дело ждать Никитку-школьника, приезжающего на каникулы с севера, и совсем другое – встречать студента-юношу из Москвы.

Лена почти проснулась, но лежала в постели с закрытыми глазами. Мозги разбухли от боли, нервы беспомощно повисли при воспоминаниях о «кофейных» прогнозах в чашке Никитки. Все тело ныло и ломило, видимо, сказался вчерашний, хотя и летний, но далеко не теплый дождь. Лене захотелось забыться и уснуть.

Телефонный звонок заставил открыть глаза и окончательно проснуться.

– Никита спрашивал дважды, – мама Лены подала ей телефонную трубку в постель. Последние три года Лена с мамой жили у Толика, который доводился Лениной маме родным братом, а Лене дядей. У дяди Толи своей семьи не было. Семьей он считал музыку. Влюбленный в нее, эту музыку, такую разную: классическую, эстрадную и всякую другую до безумия, до одури, дядя Толик все свободное время проводил за магнитофоном и кассетами. Его комната состояла из каких-то коробок, малых и больших, шнуров, коротких и длинных, приемников, всякой новой и старой техники, в которой сестра и племянница ничего не смыслили. Но обе очень гордились звуковой дорожкой, по которой дядя Толя посылал людям радость.

– Слова любви вы говорили мне, ласково… – услышала Лена знакомую песню из кинофильма «Бриллиантовая рука».

Часы показывали 10 утра. День воскресный. Радиоконцерт для жителей дворика был в разгаре. «…Помоги мне, помоги мне, в желтоглазую ночь позови…» – кричал магнитофон.

– Это про меня, – подумала Лена и услышала в трубке голос Никитки.

– Лен. Я завтра улетаю. Сейчас подъедет Леньчик. Он предлагает смотаться в Джемете. Как ты на это смотришь? День намечается классный, – интригующий голос Никитки откинул все сомнения и болезни. Через 15 минут Лена сидела во дворе на лавочке.

Никитка не всегда прибегал к услугам телефона для связи с Леной. Так как она жила этажом ниже, иногда Никитка становился на цыпочки, подтягивался на руках к Лениному окну на первом этаже и в раскрытое окно ее спальни бросал сорванные с клумбы веточки фиалок. От такого ребячества за время его пребывания в период летних каникул клумба приобретала жалкий, пощипанный вид и тем самым вызывала большое недовольство среди жильцов дома, особенно у Марьи Изотовны. В это лето клумба как никогда пестрела густо посаженными, никем не тронутыми фиалками. Видимо, Никита стал совсем взрослым!

Спустившись со второго этажа во дворик, Никитка беспомощно встал в дверях подъезда. Он замер от ослепительного солнца и увиденного сквозь яркие его лучи родного дворика. Это было их трехэтажное гнездышко: домик, лавочка, песочница, жерделевое дерево, кустики, клумба с терпким запахом фиалок и еще что-то такое, что не попадало в поле зрения, но чувствовалось каждой клеточкой тела. Никитка ощутил, как в горле стал ком и застучало сердце, – чувство, непонятное для взрослого юноши, но вполне объяснимое с точки зрения человеческих чувств. Из прошлого выпало давно забытое, вернее уснувшее обстоятельство, когда он с Ленькой гонял во дворе мяч и попал в окно, за которым всплыло детское личико Лены. И вот теперь, спустя годы, она, Лена, маленькая девочка, переросшая в красивую девушку, сидела на лавочке в нескольких шагах от него, Никитки. Он стоял в дверях подъезда, морщился от солнца и молчал. Из прошлого выплыли знакомые лица, штрихи…

– Почему ты молчишь? – отчаянно спросила Лена.

Никитка подошел к лавочке.

– А разве нужно что-то говорить? Мне кажется, ты и так слышишь…

Он смотрел ей в глаза. Там было что-то родное, из детства, не сразу читаемое. Там было восхищение и… признание.

Баба Варя в воскресный день проснулась как никогда рано. Во-первых, это был последний день перед отъездом Жанны и Никитки. Во-вторых, она ждала гостей – своих верных подруг Машу и Дашу. Даша за последние годы сильно изменилась. Это была уже далеко не Даша-молочница, а современная деловая женщина. Ее природный дар – умение чувствовать время – помог семье встать на ноги, поправить нестабильное материальное положение, укрепить хрупкую уверенность в завтрашнем дне. Начав трудовую деятельность с продажи молока во дворике, она доросла до статуса челночницы, занимающейся извозом дешевых тряпок из Венгрии, Польши, Турции, и, наконец, достигла высшей ступеньки в торговом бизнесе – стала владелицей большого магазина с романтическим названием «Дикая орхидея». Ее подруга Маша прошла вместе с ней все мытарства торгового бизнеса в первые годы свободного рынка. Получив хорошую закалку и бесценные консультации Даши в области торгового искусства, Маша открыла свое дело. Рядом с «Дикой орхидеей» она открыла небольшой киоск с не менее загадочным названием: «Ваш выбор».

Две подруги достигли немалого коммерческого успеха, им было что рассказать бабе Варе. Извечные разговоры о несостоявшихся мужьях были заменены темой: «что значит быть деловой женщиной». Но даже в таком нелегком вопросе Даша с Машей получали ценные указания от бабы Вари. Она черпала их в гаданиях на кофейной гуще.

Последний день своего отпуска Жанна решила провести с Нелей на море. Никитка с Леньчиком и Леной уехали в Джемете.

Первую половину дня баба Варя посвятила подругам, во второй половине дня она была занята приготовлением прощального ужина для внука и невестки. Даша с Машей много времени не заняли. Они всецело были поглощены коммерцией. Выпив по чашке кофе и поделившись с бабой Варей новостью о только что полученном новом эксклюзивном товаре, они, счастливые, удалились. Баба Варя предсказала им на целый месяц хорошую торговлю, а главное – мир и покой в семьях.

К семи часам вечера Жанна, Никита и их друзья должны были собраться у Токмазовых. Бабе Варе хотелось удивить и порадовать всех своими кулинарными изысками. Она приготовила царское угощение: суп из свежих белых грибов, отваренных предварительно в молоке. Баба Варя называла его супом Петра Великого, а жареных перепелок в виноградном соусе обозначила любимым блюдом Екатерины I. Стол со всевозможными яствами, украшенный свечами, действительно выглядел по-царски.

К семи часам вечера собрались все. Проголодавшиеся после моря Никита и Леньчик не хотели ждать ни минутки. Жанна, Нелля и Лена помогли бабе Варе допечь блины и разобраться с сервировкой.

Когда, наконец-то, все уселись за праздничным столом, баба Варя предложила выпить за молодежь:

– Чтобы вам всегда сопутствовала удача, – со слезами на глазах выдавила она из себя, – чтоб Никитка благополучно сдал первую свою сессию, чтобы Ленечка не посрамил нашу армию, чтобы Алечка рос здоровым, послушным мальчиком и не огорчал Нелю, а Леночка описала это, пусть не совсем спокойное, но лучшее в вашей жизни, время в своей повести, – закончила баба Варя и, морщась, выпила любимую клюквенную настойку.

Наступила тишина.

– Да! Ужин царский, ничего не скажешь. Вот если бы и проблемы были не народные… – смеясь и чокаясь с Нелей, произнесла Жанна.

– А ты что думаешь, у господ и царских особ не было проблем? – спросил Никитка, вздернув брови и округлив и так большие глаза. – Ха, были, да еще какие были…, не чета нашим, – закончил он, обращаясь к матери.

Жанна облегченно вздохнула и согласилась с сыном.

– И где это вы, баба Варя, такой эксклюзив кулинарный выкопали? – поинтересовалась Нелли.

– Сестрица Марьи Изотовны привезла из Львова старенькую книжицу, изданную еще в царское время. В книжонке-то той, что ни страница, то кулинарный шедевр. Рецепты блюд говорят сами за себя. Вкусно, не правда ли? – уже веселее пояснила баба Варя. – По ужину чувствуете?

Не только ужин, но и вечер получился царским. Никому не хотелось покидать уютную квартиру Токмазовых, не хотелось ставить прощальную точку в удавшемся застолье. За столом витала удивительная атмосфера теплоты, смешанная с предчувствием перемен. Новое манило и несколько пугало. Все понимали, что этот вечер подвел черту всему, что было до него, и начинается никому не известная, новая жизнь.