Звуки родного двора

Ее разбудил давно молчавший дверной звонок. В дверях стояла Даша. Исхудавшая от мелких укусов повседневности, она с грустью в голосе заявила, что уходит от мужа, правда, не знала куда, видимо, пришла за советом. Выпив чашечку кофе, приготовленную волшебными руками бабы Вари, Даша поведала хозяйке о своих неожиданных семейных приключениях:

– Демьян-то мой, так и не дождавшись Жоры-соседа, привел в дом неизвестных мужиков. Те обещали за короткий срок облицевать подвал плиткой. На первый взгляд они мне приглянулись. Все трое на вид приличные люди. На работу приходили исправно. Вот только я никак в голову не могла взять, как это у них так получается, что от всех трех пахнет «Шипром»! Надо же, думаю, какие аккуратные! Следят за собой, не босяки какие-то с улицы… В подвал-то не захожу, вроде как Демьян с ними. И что же вы думаете? Вчера спустилась и ахнула… Вся плитка, дорогая, чешская, купленная на деньги, которые отрывала от детей, разбита вдребезги, а в подвале гора флаконов из-под «Шипра». Они, оказывается, этот одеколон не на себя расходовали, а вовнутрь потребляли. Я жуткий скандал подняла. Уж не помню, что кричала и как кричала. Один из них спрятался в огороде, другой сел в свой старенький «Запорожец» и укатил со скоростью света, а третий… Господи… жизнь, считай, прожила, а такого сроду не видела, бежал за «Запорожцем» с той же скоростью. Кинулась искать Демьяна, а он последние деньги из дому унес и до сих пор не объявился. Вот такие дела… – закончила свою исповедь Даша.

Баба Варя, уставшая от разлуки и растревоженная болью Даши, печально смотрела в полураскрытое окно. Картина перед ее взором под натиском осени желтела, старела с каждым днем, как и лицо Даши от обид за порушенную жизнь, от помоев несправедливости.

А где-то там, высоко-высоко, голубели пространства Вселенной, где-то жила бледнеющая с каждым днем радуга надежд. Ей бы, Дашке, туда, где дышали негой облака. Ей бы вдохнуть глоток свежего воздуха и попросить у царства небесного чуточку праздника – радости, именуемой бабьим счастьем.

– Знаешь что, дорогая?! Сейчас же вернешься домой, заберешь детей и – ко мне. Будешь жить столько, сколько надо… И мне веселей, а то ведь тоска-то одной, замурованной в стены, – неожиданно заявила баба Варя.

– Да ну, что вы. Это невозможно. Детям-то в школу.

– Все возможно. Доберутся на маршрутке, – отрезала баба Варя.

Даша рассеянно закрыла за собой дверь. Она не пришла ни через день, ни через два, ни через месяц. Но все эти дни исправно заходила Маша. От нее баба Варя узнала, что к Демьяну пришло пробуждение. К каждому человеку оно приходит по-своему, у каждого свой путь к спасению. К Демьяну пришло через религию. Привели его в очередной раз к бабке, а та не настойки пить предложила, как это делали все до нее, а подарила икону, напомнила о корнях христианских и указала дорогу к храму.

– Какая еще дорога к храму? – удивилась баба Варя. – С 64 года в городе служба в церкви не ведется, да и сам храм приспособили под различные кружки для Дома пионеров.

– Уж четверть века с тех пор прошла… Мы другие стали, соскучились по вере!.. – убеждала Маша бабу Варю, пропагандируя при этом духовность, хотя в доме Токмазовых эти человеческие ценности всегда были в избытке.

– Да ты меня не уговаривай, а скажи лучше, где Демьян-то нашел дорогу к храму? – в упор спросила баба Варя гостью.

– В своей душе он проложил дорогу к храму, – тихим, кротким голосом ответила Маша – Икону, которую подарила сотворившая чудо старушка, Демьян поместил в углу своей спальни. Каждое утро и по вечерам Демьян стоит на коленях перед иконой, раскаивается о содеянном, просит о прощении грехов… И глубоко убежден, что его грехи входят в категорию прощаемых:

– Полстраны пьет, – считает Демьян. – Если всех не прощать, так это что же получится: страна вообще без мужиков останется?

И, по всей видимости, Бог его заметил. Вчера заехала к Даше – своим глазам не поверила: Демьян изменился, совсем другим стал: настоящим мужиком – опорой семьи. Перемены в доме большие. Позавидовала я белой завистью. Взяла адрес старушки. Завтра своего повезу, чем черт не шутит, – не по-христиански резюмировала Маша.

– Ну и Слава Богу! – произнесла баба Варя. – Это надо же такому случиться, чтоб человек сам, на ощупь, вопреки запретам, нашел дорогу к храму. И где? В своей душе! Чудеса!… – удивлялась она.

Проводив Машу, баба Варя села на пустую лавочку. К ее удивлению, Марьи Изотовны во дворе не было, ходили слухи, что она прихварывала.

– Добрый день, Варвара Александровна! – услышала баба Варя за спиной. В мужчине, который с ней поздоровался, она признала Егора, мужа Маши. Егор чем-то напомнил бабе Варе «Балбеса» – героя фильма Гайдая «Самогонщики».

«Балбес» улыбнулся как-то кривенько и виновато, улыбкой провинившегося и загнанного в угол школьника.

«Да! Из него уж точно «полковника» не вылепишь, – подумала баба Варя, оценивая Егора и вспомнив о гадании Маше на кофейной гуще. Но, как знать, учитывая неистовую одержимость Маши, может быть, что-нибудь да и получится…»

– А где Маша? – спросил Егор, тупо уставившись на бабу Варю.

– Минут двадцать как ушла…

Егор ушел, никак не отреагировав на сказанное.

– Похолодало нынче, зима уж на носу, – отметила для себя баба Варя и накинула на плечи пуховый платок. Промозглый ветерок срывал последние листья с жердели и, как полноправный господин, сбрасывал с клумбы наряды. На смену ярким летним звукам, еще недавно наполнявшим собой дворик, приходили новые, слегка подзабытые: от них исходила грусть. На город надвигалось безлюдье. Это было заметно по дворику: через него проходило все меньше и меньше людей.

– Перезимовать бы как-нибудь, весной полегче будет: дни потянутся быстрей, а там и мои подъедут, – рассуждала баба Варя, сидя на лавочке и кутаясь в платок.

Зима проходила за чаепитиями, гаданиями на кофе, встречами с Дашей и Машей, пятиминутными посиделками на лавочке с Марьей Изотовной. Несколько раз забегал Ленька, справлялся о Никитке. В конце мая пришла Неля.

– Скоро буду вашей соседкой. Во втором доме сняла квартиру. Завтра развод с Женькой, – бесстрашно доложила она прямо с порога дома.

За этим бесстрашием баба Варя разглядела безысходность, боль, сострадание к себе самой.

– К чему такая спешка? Может, следует разобраться в чем-то? – медленно, с расстановкой спросила баба Варя.

– Поздно! – еле слышно пробормотала Нелля.

В семье Токмазовых догадывались, что жизнь у Нельки не складывается. Знали об изменах Женьки, но лишних вопросов никогда не задавали. Впервые об этом заговорила сама Неля.

Баба Варя не пыталась проникнуть в скорбную тайну подруги своей невестки, не стала делать попытки разгадывать ее бессонные ребусы. Одним словом, в душу к Нельке не лезла.

– Все будет хорошо! – единственное, что сказала баба Варя уставшей от превратностей судьбы женщине, – все обязательно будет хорошо!

Нелли посмотрела на бабу Варю неуверенно, исподлобья, но поверила сказанному. Не поверить бабе Варе было невозможно.

Нелька была рада соседству пожилой женщины с молодыми глазами и безмятежным взглядом.

Долгожданный июнь, вернее, его конец, баба Варя встретила с непрерывными дождями, раскатами грома, похожими на рык колокола, оповещающего о чем-то важном.

Важным для бабы Вари был приезд Никитки. Его привез Сергей Григорьевич Токмазов, Жанна приехать не смогла, так как только вышла на работу. С приездом детей и баба Варя превратилась в большого ребенка. Утерянное приходило к ней в снах, а сейчас было наяву, рядом. Она радовалась им, своим детям, как радуется ребенок, получивший подарок. От этой радости комнаты наполнились светом, даже мокрый от дождя дворик засветился. Через неделю Токмазов уехал: его ждала работа. Никитка остался до сентября. И потекла летняя жизнь дворика по новому кругу. Наполнился дворик летним содержанием с его особым смыслом, с закономерностью и жизнью, от которой каждый день сердце скачет… от звуков и запахов… ах, таких родных, ни с чем не сравнимых…

Север для Никитки стал чужбиной, а дворик – малой родиной…

Пять лет подряд Сергей Григорьевич привозил сына на «родину» – во дворик, расположившийся в самом солнечном городе южного побережья. А в конце августа за ним приезжала его мама, Жанна Васильевна. Пять лет подряд Никитка увозил с собой на север смутные пятна, обрывки пейзажей. Он, мальчик с юга, нащупывал родину в снах. Она чудилась ему островом в море, где звенели под натиском ветра листья жердели и виноградной лозы. Она приходила запахом ракушек, морской тины и звуками, которые сводили свои волны в главном месте на Земле – маленьком южном дворике. Первый год разлуки с детьми был для бабы Вари особенно тяжелым. Потом одиночество стало нормой.

– Человек ко всему привыкает, – шутила она. Единственное, с чем баба Варя так и не смирилась, так это с тем, что никак не получалось у Токмазовых собраться вместе. Сергей приезжал с Никиткой, а Жанна уезжала с ним. Каждый год обещали приехать вместе, но работа такой возможности не предоставляла. Летние отпуска у Токмазовых не совпадали. Сергей Григорьевич проводил свой неполный отпуск с Вячеславом Сухиным, школьным другом. Неполный, потому что больше двух недель Токмазов дома не задерживался, ссылаясь на работу. Вячеслав на берегу моря имел дачу и катамаран – все, чего не хватало Токмазову на севере.

Жанна, когда приезжала, не разлучалась с Нелей. Это было как никогда удобно для Жанны, ведь Неля после развода с мужем жила по соседству.

– Если так дело и дальше пойдет, – ворчала баба Варя, – то тебя постигнет судьба Нелли.

– Размечтались, – ласково обнимая бабу Варю, успокаивала Жанна, – иногда необходимо друг от друга отдохнуть. Токмазов – это моя данность. Это сильнее наших желаний, так распорядились там! – Жанна, смеясь, показала на небо.

В 91-м году ни Сергей Григорьевич, ни Жанна не смогли приехать. Никитку в августе посадили на поезд, поручили проводникам, еще кому-то из знакомых, кто ехал на юг, а здесь, на станции Тоннельная, баба Варя с Вячеславом – другом Сергея Григорьевича, Никитку встретили. Трое суток баба Варя не смыкала глаз, пила валерьянку – даже тогда, когда Никита, повзрослевший и здоровый, сошел с поезда.

– Да он почти жених, а вы переживали, – пошутил Виктор в сторону бабы Вари при встрече с Никиткой. Волненье ушло лишь тогда, когда машина въехала во двор. И непонятно откуда все взялось: сила, уверенность, обмирание сердца от радости, что перед тобой сплошная гармония. Она всюду: в доме, песочнице, лавочке, клумбе, дереве, забытых звуках… И все это Родина!!!

Счастью не было границ: Никитка только успел занести вещи, Ленька уже ждал его под балконом. Баба Варя и не заметила, когда они исчезли.

– Никитка приехал! – кричал Ленька.

– Никитка приехал… – эхом разнеслось по всему двору.

Вскоре произошло то, чего меньше всего ожидали. Звуки во дворе обрели мрачную окраску. Мужики, как всегда, играли в карты в конце двора, но при этом почему-то начали ужасно сквернословить. Раньше за ними такого не наблюдалось. Среди них появился Погремушкин. На нем не было лица. Шмелев держался за сердце и причитал: «Мы все в капкане… мы все в капкане!!!…». Сидящий на его плече попугай никак не реагировал на Марью Изотовну. Ему было не до нее. Перспектива попасть вместе с хозяином в капкан его волновала больше, чем одиноко сидящая на лавочке старушка.

– Никак война началась?! – с ужасом подумала баба Варя. И только вовремя появившаяся в квартире Неля разъяснила бабе Варе, что в стране произошел дефолт и все сбережения людей пропали. Наконец-то баба Варя осознала, что Погремушкину до конца жизни ездить на драндулете, Шмелеву ходить с попугаем на плече, а Марье Изотовне сидеть на лавочке. Потому что Погремушкин новую машину уже никогда не купит, Шмелев даже о старой не может мечтать, а Марья Изотовна никогда не переедет к сестре во Львов. Осуществить простые человеческие желания им будет не на что…

Свои несостоявшиеся мечты к общему людскому горю Нелька присовокупила тоскливой фразой: «А я такие планы строила по поводу приобретения собственной квартиры, теперь если только на угол соберу…». Пока баба Варя судорожно прокручивала в голове свои сбережения, Нелька вышла на балкон. Здесь ей никто не мешал осознать народное выражение «набитая дура!». Сколько раз говорили ей, что деньги нужно хранить дома, но она делала все наоборот. Собственно говоря, и вся Нелькина жизнь складывалась наоборот. Облокотившись на перила балкона, она безучастно наблюдала за происходящим во дворе. Марья Изотовна, погрузившись в позиционную войну со Шмелевым, припадочно размахивала перед его носом белым платком. Это было похоже на капитуляцию. Тряся платком, она исповедалась Шмелеву, что на днях хотела приобрести комод и что ее вера в человечество умерла со смертью Сталина. Мелкие ссоры еще недавно непримиримых супостатов растворились в общем народном горе. А звуковая дорожка посылала в эфир мелодию с издевательски оптимистическими словами: «Не надо печалиться, вся жизнь впереди… вся жизнь впереди, надейся и жди», – звучало, как всегда, из окна на первом этаже.

На фоне песни обитатели двора выглядели карикатурно. И лишь Никитка с Ленькой, по-ребячьи соскучившись друг по другу, до одури гоняли мяч. Подача Леньки завершилась прямым попаданием в «музыкальное» окно. Оттуда выглянула девочка.

– Нельзя поаккуратнее, – грациозно обратилась она к ошалевшему от страха Никитке.

– Конечно, можно, – извиняясь за Никитку, ответил Ленька.

Позже, укладываясь спать, Никитка спросил:

– Бабуль, а ведь раньше на первом этаже никакой Лены не было?

С этого момента, уезжая на далекий север, Никитка увозил с собой часть южного дворика и нежно-грациозный облик Лены.

Дефолт коснулся всех. Кого-то в большей, кого-то в меньшей степени, в зависимости от суммы сбережений. У людей рушились планы, многие были разорены. Жизнь дворика переместилась в очередь сберкасс. Чудовищно сложившаяся ситуация пошла на благо лишь Нельке. Нужда и полный материальный крах вынудили ее вернуться к Женьке. Через два года у них родился мальчик.

– Если можно было назвать его Дефолтом, я бы назвала, – шутила Нелька. Но мальчика нарекли Аликом. Женька мечтал о девочке и нежно называл сына Алькой.

Вместе с дефолтом в дворик ворвался свободный рынок. Для Даши он начался намного раньше. Она уже полгода, открыв визу, ездила в Венгрию и Польшу, привозила оттуда дешевые тряпки и наводняла ими дворик – вместо молока.

Погремушкин, глядя на Дашу, начал тоже приторговывать барахлом и предлагал кольца с сомнительными изумрудами. Шмелев, в свою очередь, глядя на Дашу с Погремушкиным, стал по утрам и вечерам таскать неподъемные тюки, о содержимом которых можно было только догадываться. А жвачки теперь было валом. Она была всюду, поэтому интерес к ней у Леньки с Никиткой вскоре пропал.

Марья Изотовна, глядя на торговое безобразие, брезгливо кричала:

– Спекулянты чертовы! Управы на вас нет!

– Дура! Дура! – отвечал ей шмелевский попугай.

Большие перемены двора сказались и на его музыкальных пристрастиях. В помощь юным не по возрасту, а по опыту трудовой деятельности предпринимателям все чаще и чаще звучала песня: «Мани, мани, мани, мани, мани…блю!…»

Все во дворе шло в ногу со временем.

Никитка уж несколько лет подряд ездил на отдых к бабе Варе самостоятельно. Зов малой родины он ощущал с каждым годом сильнее, потому что ко всем прелестям юга добавилась еще одна – Лена. Что это было за чувство? Чем отличалось ее присутствие от тысяч других в его жизни? Почему Никитка чувствовал тепло в сердце от прикосновения Лениных рук? Никто другой так не брал его за руки. Так спокойно, ласково… но не властно. От Лены исходили тонкие токи добра. Никитка старался платить ей тем же. Он привозил Лене с севера кедровые орешки, она собирала ему у моря отшлифованные водой причудливой формы камушки и перламутровые ракушки.

Мир для них не успел обрасти лицемерием, предательством. Они чувствовали его интуитивно и глубоко, купаясь в подростковой нежности.

Обрести эти чувства помог им дворик. Здесь они встретились, здесь пытались что-то рассказать друг другу, но вначале слова выходили невнятными и скособоченными. Позже в них уже не нуждались, достаточно было взгляда… Лена любила писать. Если Никитка с Ленькой играли во дворе, она писала под жерделевым деревом; если мальчишки плескались в морской воде, она тихо сочиняла на берегу. Бедная девочка! Она не понимала, что уже принадлежит к тем, кто способен из прошлого сделать сказку, а может быть, напротив, трагедию. В любом случае из маленького пустяка сотворить большое событие, а к концу жизни начать переводить бумагу – о несбывшемся…

Баба Варя упивалась внуком, гордилась сыном и невесткой. Токмазов сделал блестящую карьеру. Его имя гремело по всему северу. О нем писали центральные газеты. Баба Варя принимала заслуги сына как должное: она знала, что у него гены отца, а тут уж, извините, иначе и не могло быть. Время бежало неумолимо. Никитка закончил школу. Не задумываясь, решили поступать в Московский строительный, по примеру деда и отца.

В это, счастливое для всех, лето на отдых Токмазовы приехали всей семьей. Зачисление Никитки в высшее учебное заведение решили отметить шашлыками у Вячеслава на даче, затем переиграли на Утриш – красивейшее место за городом. Сборы были нудными и долгими, но соответствующее расположение звезд вывело всех из бытового тупика: шампуры нашли, мясо замариновали, спиртным, овощами, фруктами и зеленью запаслись. Дело оставалось за гостями. Лена и Ленька, приглашенные самим Никиткой, ждать не заставили, а Неля с Женей задержались на час, ссылаясь на проблемы с Алькой. Мальчика не с кем было оставить, решили взять с собой. Гостей во дворе ждали две машины: новенькая «БМВ» Сергея Григорьевича и «шестисотый мерседес» Вячеслава. Собравшиеся около машин гости обратили внимание на перебранку мужиков. Они, как всегда, забивали козла в конце дворика, но сегодня почему-то ссорились. Один из них, с большим животом и красным лицом, громко кричал, размахивал руками и обзывал тощего, бледнолицего парня петухом.

– Это по гороскопу? – поинтересовалась наивная Леночка у Никитки.

– Потом объясню, – смущаясь родителей, ответил тот.

Ссора между мужчинами разгоралась. Не договорившиеся между собой игроки начали проявлять агрессивность. Толстый велел тощему катиться к растакой-то матери, тот было почти согласился (так как у него вообще никакой не было) но потом почему-то передумал и начал выбивать дурь из обидчика, которая, увы, так и не вышла.

– Управы на вас нет! – нахмурила брови Марья Изотовна, выражая свое негодование.

Перестройка, прокатившаяся по всей стране, не обошла стороной и дворик. Перемены лишили Марью Изотовну возможности искать правду там, где когда-то она находилась:

– Раньше можно было обратиться в домком, местком, профком, горком, а сейчас, – сокрушалась она, – можно уповать только на Бога. И Бог ее услышал. Звон колокола возвратившейся к жизни церкви разнесся по всему дворику.

– И там перемены! – задрав голову вверх, заметила Марья Изотовна. – Все антихристы вдруг кресты на себя нацепили и дружно побежали молиться, – возмущалась она.

– Марья Изотовна, дело-то не в переменах, – перебила ее баба Варя, – в церковь-то, может быть, в свое время ходить и запрещали, да вот веру в человеке убить невозможно. Здесь никакие запреты не подвластны!

Звуки ударов колокола стали громче, все присутствующие во дворе притихли, недавно сорившиеся мужики замерли в ожидании конца перезвона. Но удары колокола разносились все сильнее и сильнее.

– Никак праздник сегодня церковный? – поинтересовалась Марья Изотовна.

– Успенье Пресвятой Богородицы, – подлатал брешь в духовном образовании Марьи Изотовны подоспевший Шмелев.

– Что это значит? – проявила интерес Марья Изотовна.

– А то, что сегодня жизнь матери нашей, Пресвятой Богородицы, переходит из земной в потустороннюю. Она телесно оставляет мир, но не умирает, ее душа продолжает ходатайствовать за нас на Небе пред своим Божественным сыном – Христом, – пояснил Шмелев.

– Да на кой ты ей нужен? – не унималась Марья Изотовна. – И тем более эти, – старушка указала на играющих в домино мужиков.

Ответ был найден в звенящем как набат колоколе. Он не звенел и не гремел. Колокол разговаривал с обитателями двора. С каждым своим ударом он беседовал с простыми людьми дворика об их непростой жизни. Он предупреждал и спрашивал об их хлопотах и заботах, трудах, бремени славы и богатстве, о бессонных ночах, друзьях и врагах, удачах, несбывшихся мечтах…

Колокол делал то, что не в силах была сделать звуковая дорожка со своими эфирными песнями. Песни создавали настроение, колокол заставлял задуматься. Так ли все? Его новые звуки вошли во двор ненавязчиво, но уверенно и навсегда.

– Господа! Вы ехать собираетесь? – звучный голос Сергея Григорьевича вернул всех к действительности. Марья Изотовна на реплику отреагировала неадекватно и отодвинулась на край лавочки, дав понять присутствующим, что она товарищ, а не «госпожа». Умиротворенные воздействием колокольного звона гости наспех заняли места в машинах, и кортеж двинулся на встречу с морем. Скоро домики города остались позади, а дорога побежала между полями, одетыми в красивую зелень хорошо ухоженного августа.

– Какая прелесть! – тихо на ухо Никитке произнесла Лена. Восхищение вызвало небольшое болотистое место, усыпанное незабудками.

– Хочешь, всю клумбу во дворе украшу ими? – улыбнулся Никитка.

– Зачем всю?

– Чтоб знала, что тебя никогда не за-бу-ду! Это надо же такое придумать – не-за-буд-ки, – пропев название цветов, рассудил Никита.

Солнце, обойдя машину, зеркально заглянуло к незабудкам. Под его лучами мелкие голубые цветочки блестели по-летнему. Они как-то особенно смотрелись в густой, высокой, ярко-зеленой траве между кустарниками, под чистым голубым небом. Земные и небесные краски путали мысли, ласкали взор, вызывали восторженную радость. Но рай был впереди. Предстояла встреча с морем. Машина неслась к нему. Она рвала воздух, глотала километры, приближая встречу с запахом тины, песка, гальки. Она рвалась на встречу с бархатным бризом, перламутровым светом, кружевом пен морских волн…

И кто осмелится сказать, что все это – не рай?

Через двадцать минут были в раю.

Пока Сергей Григорьевич, Вячеслав и Женя жарили шашлык, женщины накрывали стол. Никитка и Ленька бросились плыть наперегонки, упиваясь теплой морской водой. Неля поручила Альку Лене, и та, с чувством большой ответственности, бережно возилась с ним в воде у самого края моря. Душа бабы Вари, переполненная эмоциями, витала где-то на седьмом небе. Ее дети рядом! Они снова вместе! Несмотря на студенческий возраст Никитки, Сергей и Жанна были бесконечно молоды и красивы. У Сергея Григорьевича появилась на висках седина, но это придавало ему особое благородство. В Жанне, как всегда, присутствовал шарм, отличающий ее от многих других. Неля и Женя светились радостью. Пухленький Алька примирил их навсегда.

– Ну что, старина, по сто грамм для начала? А? – громко спросил Вячеслав Сергея Григорьевича. Ему коммерческий успех позволил отправить жену и двух детей в Париж. Сам он недавно вернулся оттуда и сейчас эмоционально рассказывал присутствующим о прелестях «загнивающего» капитализма.

Нелька никак не реагировала на Вячеслава. Несбывшаяся поездка в Югославию давно не вызывала никаких эмоций. В данный момент центр Вселенной для нее переместился в Альку. Он для нее стал и Парижем, и Югославией, и всеми другими чудесами света.

Вячеслав так увлекся рассказом и демонстрацией своих кулинарных побед, что не заметил, как два шампура с душистыми кусочками мяса выпали из его рук в слабо тлеющий костер. После чего из уст Вячеслава раздалась неслыханная ранее комбинация слов, от которых у всех женщин, кроме Леночки, слегка покраснели уши. Самым страшным ругательством для Лены были слова вроде «бездарность» и «посредственность». Остальное она воспринимала как словесное инакомыслие, щедро употребляемое всюду. Леночка, как ни в чем не бывало, подошла к Вячеславу и поинтересовалась, долго ли еще томиться в ожидании… Когда, наконец, он представит на общий суд свои кулинарные достижения?

– Все готово, – торжественно объявил Вячеслав.

Стол организовали прямо на траве под деревом. Проголодавшиеся гости разместились вокруг свежей кружевной скатерти, на которой красовались с любовью приготовленные женщинами салаты. Первый тост произнес Сергей Григорьевич: