Звуки родного двора

– Я завтра уезжаю, – неожиданно сообщила тетя Тая, – пойду, уж поздно, еще нужно успеть собраться… утром зайду на кофе…

Уходя, она обернулась, виновато улыбнулась и тихо закрыла за собой дверь. Каким-то непонятным чутьем, своим седьмым чувством Аня догадалась, что больше ее никогда не увидит. Она не ошиблась. Утром тетя Тая не пришла, а вечером к Видовым зашел мужчина и сообщил:

– Я ваш сосед.

– Кто-кто? – переспросил Николай Георгиевич.

– Сосед, – повторил мужчина и показал на дом тети Таи.

Позже разошелся слух, что новый жилец был когда-то компаньоном Владимира Павловича, что семья Кныш задолжала ему приличную сумму денег, и что тете Тае ничего не оставалось, как расплатиться за долг домом. Куда она уехала, и что стало с Владимиром Павловичем, никто не знал. О Сергее Кныше поговаривали, что его бригада промышляла рэкетом, курировала крупные рынки и гостиничный бизнес в нескольких городах Черноморья. «Красивая» жизнь продолжалась недолго. Его постигла судьба многих крепких, сильных парней, заблудившихся в лабиринтах времени. Сережу убили в очередных криминальных разборках. Узнал ли о смерти сына Владимир Павлович, если вообще был жив, сообщили ли тете Тае о ее кровинушке – никто не знал.

Но все понимали, что наступившие перемены изменили жизнь людей, открыли совершенно новые и противоречивые дороги: прямые, изгибистые, широкие, ухабистые. Каждый выбирал себе свою и шел по ней наощупь, не ведая, что ждет его впереди. Аню радовали открывшиеся возможности, но она не могла разобраться: где же, наконец, тот путь, на котором нет ничего, кроме свободы и «не призрачного» счастья. Она заставила себя не интересоваться политикой, не истязать вопросами, потому как хотела сохранить свое духовное здоровье. Ей не совсем было комфортно в наступивших временах, но и возвращаться в прошлое Аня не хотела.

Динка, напротив, блестяще вписалась в перемены. Бизнес потихоньку набирал обороты и шел в гору. Как бы трудно ни давались решения многих вопросов, молодая «бизнес-вумэн» была способна не пасовать перед сложностями. Динка за достаточно короткий промежуток времени покончила с рынком, перебралась в универмаг и уже через год имела собственный магазин. В работе она добивалась совершенства в каждой мелочи. Аня гордилась подругой и восхищалась ее успехами. Превращение из гадкого утенка в стильную девушку далось нелегко. Победило стремление и желание. Оно было настолько сильным, что все, что недодала Динке природа, теперь обратилось в ее достоинства. Она отшлифовала себя до совершенства и пыталась то же самое сделать с Аней.

– Бросай свою школу, – твердила Динка, – хватит учить истории.

– Мы все делаем историю, потому как живем в ней, – не соглашалась Аня.

Та не перечила, зная наперед, что все попытки тщетны. Ничего менять в своей жизни Аня не желала. И не потому, что так было ей удобно, а потому, что тот единственный путь, который смог бы перевернуть жизнь, так и не был найден.

Динка, несмотря на занятость, один раз в неделю, в выходной день, непременно забегала к Ане домой. Ей необходимо было излить душу, важно было знать мнение подруги по многим вопросам. Ничего не смыслящая в коммерции, Аня больше слушала Динку, нежели давала советы. Бизнес чем-то напоминал ей соревнования. Все разговоры сводились к одному: у кого лучше товар, кто больше продал, сколько у кого торговых точек: ларьков, магазинов. Аня объясняла это издержками прошлого, в котором дух соревнования за «светлое будущее» превосходил все существующие рекорды, и вытравить его из сущности человеческой уже было невозможно. Видимо, гонка за большими показателями передалась по наследству, у некоторых переродилась в алчность. Витька Голубев в этом плане превзошел всех: совместил торговый бизнес с ресторанным. Баб-то нужно было одевать, а детей – кормить и учить. И до чего же Симка его неблагодарной оказалась. Все плакала и цитировала собственное изречение:

– Свободу в рот не засунешь!

И что бы она только делала, если б не демократия. На человека стала похожа. Накопила денег, сделала операцию, теперь у нее, как и у всех, – два глаза.

Вот тебе и свободный рынок!

Для Ани коммерция оставалась лесом дремучим, но даже те скудные наставления, которые скромно и ненавязчиво она предлагала подруге, воспринимались Динкой, как нечто ценное. Аня это понимала и дорожила отношениями, которые больше походили на родственные, нежели на дружеские. Только теперь они поменялись ролями. Если раньше Аня брала шефство над Динкой, теперь опекала подругу накопившая определенный жизненный опыт Динка. Все ответственные мероприятия в Аниной жизни: будь то простой праздник, выпускной вечер или очередная учительская конференция – все без исключения отслеживались Динкой, и только она могла решить, во что и как одеть Аню. Казалось, так будет всегда, если… если б не одно но…

– Аня, тебя к телефону, – Майя Федоровна подала дочери трубку.

– Я выхожу замуж! – услышала Аня.

– Кто это?

– Ты что, сдурела? Это я – Динка!

– Моя? – переспросила ничего не понимающая Аня.

Никогда Динка не делала даже намека на то, что с кем-то встречается, и Аня всегда была уверена, что у нее никого нет. Рядом с ней и мужиков-то никогда не было! Витька Голубев не в счет, хотя он как-то клеился к Динке, но после того, как Аня составила сводную таблицу его брачных, внебрачных и гражданских жен, любовниц, детей – Витькина кандидатура отпала напрочь.

Был еще один претендент – Славка Михеев, специалист по стройматериалам и по совместительству Витькин друг…. За ним закрепилось прозвище «кафельщик-плейбой»: он поставлял в магазины кафель, а в свободное от работы время подрабатывал в ночных клубах. Славка был хорошо сложен, с красивым лицом, и умело используя не обделенную природой внешность, развлекал женщин бальзаковского возраста эротическими танцами. К Динке стал проявлять определенное внимание после того, как узнал от Витьки, что она вышла за пределы «пролетарской» торговли на рынке и завела собственный магазин.

– Почему нет? Славка в отличие от Витьки свободен: не многоженец, не папа многодетный, а в остальном – перевоспитаешь! – убеждала Аня подругу, но Динка была категорична:

– В нашем роду только мальчиков по вызову не хватает!

Пикантная проблема устройства личной жизни оседлала Динкину душу, но, к сожалению, так и не разрешилась.

– Чего носом-то воротишь? – как-то спросила Динку зрячая Симка. – Шибко-то не зазнавайся, глаза разуй, да посмотри вокруг: одни наркоманы да голубые. Последние еще страшнее, потому как наши «конкурентки».

Безнадежность Симкиного прогноза ввела Динку в полную депрессию, и вот наконец пришло время, когда Аня услышала неуверенный, взволнованный и чрезвычайно громкий из-за важности события Динкин голос:

– Не могу долго говорить. Он рядом… правда ни черта не понимает, но догадывается, что речь о нем, – после загадочного объяснения Аня услышала гудки.

До чего же долгими, нудными и тревожными оказались часы ожидания утра. Последний раз подобные ощущения Аня испытала очень-очень давно, когда ранним утром шла смотреть списки поступивших в университет. То утро оказалось счастливым: на стенде Аня нашла свою фамилию. Тогда ночные часы казались ей вечностью, но это было в другой жизни, в другом измерении. И вот все повторилось: те же ощущения, те же эмоции, те же чувства, может быть даже острее, потому как касались лучшего, что осталось в жизни, – Динки.

Утро наконец наступило, и пришла она – похудевшая, с мешками под глазами, серым цветом лица, но… счастливая. Динка молчала. Аня не задавала вопросов. Нарушил тишину Верный, вломился в комнату и улегся к Динкиным ногам. На него это не было похоже. Обычно он располагался рядом с хозяйкой.

– Только ты меня поймешь, – слезливо заголосила Динка, поглаживая редкую шерсть собаки.

– Хватит причитать, я всю ночь глаз не сомкнула, – раздражаясь, заявила Аня. – Что случилось, в конце концов?

– Его зовут Мухаммед. Он из Турции. Вчера сам доставил мне товар и… сделал предложение.

– Тогда уж лучше Витька Голубев. Не все ли равно, где быть сто первой женой: на родине, у Витьки, или у Мухаммеда, на чужбине? Кстати, матери сообщила? – Аня внимательно посмотрела на подругу.

– Я хочу, чтобы это сделала ты, – Динка опустила голову.

– Я? Да ты в своем уме? Это какое же надо иметь бычье сердце, чтобы сообщить больной матери, что ее дочь уезжает с иностранцем обустраивать личную жизнь!

– Зачем бычье? Доброе, чуткое, понимающее сердце подруги – достаточно.

– Ты сколько времени его знаешь? Кто он? Чем занимается?

– Сколько торгую, столько и знаю. Честный, человек дела, а не слова, надежный, уверена – не подведет.

– Для бизнеса этого, может быть, и достаточно, но для замужества… извини…

– Аня, ты пойми, это – шанс! Слава Богу, что предложил…

– Тогда уж благодари аллаха.

– Какая разница, Аня, ведь ты всегда считала, что Бог един.

– Ну уж, дорогая, ты одно с другим не путай, – Аня отвернулась.

– Это он! – Динка протянула небольшое фото.

Худощавый, смуглый мужчина лет пятидесяти, маленького роста, с большими, открытыми глазами черного цвета, внимательно смотрел на Аню.

– Невысокий, – рассматривая фото, отметила она.

– Зато у него отель высокий, – аргументировала Динка.

– Ты за него или за гостиницу выходишь замуж?

– Конечно за него, но ведь отель при нем… – Динка подошла сзади и тихо на ухо подруге сказала:

– Я пришла за тобой. Без тебя домой не пойду. Убедить маму сможешь только ты.

Аня встретилась взглядом с Динкиным, полным отчаянья, сомнений, лицом, и этого хватило вполне, чтобы сдаться. Конечно, конечно же, она пойдет, она сделает все, чтобы ее Динка была счастлива!

А потом стали приходить толстые письма с фотографиями и подробными описаниями Динкиной жизни. Со временем ее бизнес переместился в Стамбул, и постепенно Аня стала осознавать, что теряет подругу. Но еще теплилась надежда, что все это временно, что скоро Динка вернется, что все это несерьезно, и что пройдет еще какое-то время, и они будут вместе, как прежде.

Но в один из зимних дней, под Новый год, в доме Видовых раздался слишком длинный по продолжительности и неестественно громкий телефонный звонок.

– Ответьте Канаде! – Аня покрылась испариной.

– Сто лет тебя не видела, Анечка, ты слышишь меня?

Из пятиминутного Динкиного разговора четко прослушивались слова «очень соскучилась!», «родная», «страшно хочу видеть», «милая моя». Еще было понятно, что теперь она с Мухаммедом будет жить в Канаде, скоро у них родится ребенок, что все готово с визой и совсем скоро заберет маму. Это означало, что Аня потеряла Динку навсегда.

В тот вечер она затеяла преждевременную генеральную уборку в доме.

– Еще две недели до праздника. Аня, успеешь прибраться, – удивилась Майя Федоровна.

Но она не слышала маму, потому что готовилась не к встрече Нового года, а мытьем окон, дверей, полов старалась отвлечься, заглушить обиду, тоску, разочарование, неустроенность и душевное одиночество. Прибирая комнату Николая Георгиевича, Аня наткнулась на открытый сейф.

– Странно, отец даже ключи никогда не оставлял, – пронеслось в ее голове.

Не давая себе отчета, она машинально перебрала содержимое сейфа: коробочки с наградами отца, письма, документы. Николай Георгиевич прошел всю войну, брал Берлин, и Аня гордилась им, когда он, участник Второй Мировой, рассказывал в школе о памятных сражениях, изменивших мир, когда ученики разглядывали в отце далекое, но вдруг такое близкое прошлое. Николай Георгиевич особо наградами не кичился, считал, что время было настолько трудным, что каждый, кому довелось в нем жить и выжить, уже был герой. Коробочки с медалями лежали на документах и постаревших вырезках из газет и журналов с хроникой о Великой Отечественной войне. Среди множества бумаг Аня увидела пожелтевшую от времени фотографию. Изображенная на ней девочка лет пяти привлекла ее внимание и заинтересовала. Аня догадывалась, что у ее отца от первого брака где-то растет дочь, но ничего о ней не знала. Она рассматривала фотографию и размышляла:

– Где-то я видела это лицо, но где?

Аня еще находилась под впечатлением телефонного разговора с Динкой. Ее внимание было рассеянно, она никак не могла сосредоточиться и напрячь свою память. Неожиданно для себя она взяла фото, положила его в задний карман льняных брюк и вышла из комнаты. Позже, перед сном, достала снимок и, пристально всматриваясь в черты лица, стала перелистывать в памяти знакомые лица. На обратной стороне нашла короткую надпись: «Настя Видова. 5 лет».

Изучая лицо девочки, вдруг поняла, что она когда-то встречала лицо с большим родимым пятном на левой щеке и шее, точь-в-точь как на фото у девочки.

– Но где, где я видела это лицо с большим родимым пятном? Неужели в школе? Не может быть! – рассуждала она, потому что помнила каждого ученика в лицо. – Тогда где?

Заснуть уже не пыталась. Знала, что все усилия и старания бесполезны.

Под утро Аня распахнула окно в сад. Земля только готовилась к зиме. Скоро, независимо от ее проблем и желаний, выпадет первый снег. И все вокруг станет празднично белым и чистым.

– Неприятности меня больше не страшат. Новый год принесет и новую жизнь, – рассуждала она, глядя на одиноко стоящую яблоню.

Слабый утренний ветерок коснулся ее голых веток, и все дерево слегка качнулось, как бы соглашаясь, что будет именно так, как желает Аня. Сон пришел сам и заполонил всю комнату. Проснулась Аня далеко за полдень.

– Не захворала? – у изголовья кровати стоял Николай Георгиевич.

– Ну что ты… сегодня воскресенье… немного расслабилась, – улыбнулась она на вопрос отца.

Верный вылез из-под кровати и жалостно уставился на хозяйку, дескать, совсем меня забыла и не замечаешь.

– Сегодня, дружище, пойдем гулять, – неожиданно заявила Аня.

Верный радостно заскулил.

– Собака, а понимает с полуслова, – отметила Аня, – не то, что некоторые…

Кого конкретно подразумевала под «некоторыми», она не знала.

– Кофеечку хлебнем и пойдем.

После этих слов Верный ринулся к двери.

Майя Федоровна и Николай Георгиевич не обременяли Аню лишними расспросами: куда и зачем пошла. Раз пошла – значит, так надо. Единственное, о чем просили, – звонить, когда задерживается.

– Куда собралась, дочка? – вдруг спросил отец.

– К морю… прогуляться, – ответила Аня, удивленная вопросом, хотя не определилась в маршруте прогулки.

– Зачем берешь собаку? – спросила ничего не понимающая Майя Федоровна.

– Просто так, – ответила Аня и, охваченная волнением, посмотрела на родителей. Впервые она заметила, как сильно они сдали. Аня с ужасом вздрогнула, ее сердце взбунтовалось против природы старения, она ясно ощутила жизнь как мгновение. Еще вчера она была далека от катастрофических ощущений, еще вчера в ней жила уверенность в завтрашнем дне, надежда на проблески счастья. И вдруг из ниоткуда пришло это отвратительное ощущение мимолетности жизни, когда, как в кино, перематываются прожитые годы, а в конце мелькают титры и последнее слово «конец».

На мгновенье Аня замерла, осознав, что из жизни уходит смысл. Кто она? Зачем живет? Она смотрела на состарившихся родителей, словно ждала от них ответа на вопросы. Они болезненно воспринимали неустроенность дочери, особенно Николай Георгиевич.

– Умрем, останешься одна, – сказал он как-то Ане после пятой стопочки… Потом были другие слова, полные обид и горечи, в которых истина одна: отец мечтал о внуках.

– Скоро приду! – спокойно сказала Аня и вместе с Верным вышла из дома.

Зимнее море было хмурым и встретило недружелюбно. Декабрь обнажился и не радовал глаз. Аня, зябко кутаясь в подаренный Динкой синий мохеровый шарф, посмотрела сиротливым взором в высокое серое небо. Оттуда, как по заказу, пошел густой, мягкий почти теплый снег. Он ласково ложился на песок и тут же таял.

– Как в жизни, – растерянно подумала Аня, – строишь планы, мечтаешь, надеешься и вдруг осознаешь, что ничего-то и не было, по крупному счету. Все дни растаяли, как этот снег, и растворились в бесконечности морской глади. Время унесло их далеко-далеко, туда, где море сливается с небом, за горизонт… во Вселенную.

По пляжу бегало много брошенных собак…

– Это оттого, что в людях осталось мало тепла, – отметила про себя Аня и посмотрела на Верного. На фоне шустро бегающих четвероногих Верный смотрелся старичком. Он тяжело передвигался и не отзывался на лай себе подобных. Его возрастной лимит был давно исчерпан, но из-за прекрасного ухода он пережил время. Аня с нежностью погладила Верного.

– Куда все исчезло, дружище? – тихо спросила она. Собака отчаянно молчала, тонко чувствуя хозяйку, как будто понимала, что в этом вопросе и несчастная любовь, и потерянная дружба, и колдобины судьбы.

– Куда девались девичьи мечты? – вспомнила Аня написанную когда-то строчку.

Слова, гонимые надеждами и отчаянием, хлынули из ниоткуда. Они вдруг потекли нескончаемым потоком, прорывая лабиринты сомнений и страданий в ее душе.

Куда девались девичьи мечты?

Рассыпались, как в бусах жемчуга…

Давно меня не навещают сны,

Где лаврами судьбу свою плела.

Уж не найти мне не напрасных слов,