Звуки родного двора

Зябким октябрьским вечером после окончания уроков второй смены сельская вахта доставила ее на городской вокзал. Аня вышла из автобуса и направилась домой по маршруту, которому изменяла в редких случаях. На обнаженных улицах стояла зловещая тишина. Тусклые фонари едва справлялись с черной, как чернила, ночью. К мокрому асфальту прилипали упавшие листья. Город слушал осень. Обычное блаженство, посещавшее Аню в минуты, когда она уходила от бренных школьных дел, возвращаясь в город, домой, растворилось в смутной тревоге, неизбежности чего-то страшного. Предчувствие ее не обмануло. Неожиданная автоматная очередь раздалась где-то совсем рядом. Выстрелы разбудили страх, но не остановили Аню. Она побежала навстречу шуму, крикам о помощи, туда, куда бежали люди. Ватные ноги не слушались, просто механически перемещались, оставляя после себя брызги от грязных луж. В груди сипело и клокотало. Наконец перед глазами автомобиль и столпившиеся вокруг люди. Аня подошла сзади и вгляделась в освещенный фарами подъехавших машин салон. Там в разных позах распластались на сиденьях три бездыханных тела. Пули изувечили их лица до неузнаваемости, но это не помешало Ане в одном из них узнать Прутикова. Несколько секунд жила надежда; она просыпалась, заставляя подавить страх, убедить, обнадежить, что это не он. Но этот до боли знакомый овал лица, эти жесткие каштановые волосы, короткая стрижка принадлежали только ему. Она не забыла их и опознала спустя двенадцать лет. Аню охватил ужас. Ее трясло от увиденного. Кусая пальцы рук, чтобы не закричать, в отчаянии она ушла прочь, подальше от страшного места. Разбитая, жалкая, раздавленная горем, она бежала домой. Ноги сами привели ее к воротам.

– На тебе лица нет, что случилось? – услышала сзади голос матери.

– Ничего. Я в порядке, – стуча зубами от озноба, ответила она и скрылась за дверью своей комнаты.

Аня села на кровать. Бледная, с мешками под глазами и впалыми щеками, она замерла от нахлынувшего на нее страха. Любимая, уютная комната, приносившая прежде радость, теперь невыносимо тяготила, потолки казались неестественно низкими и давили, усиливая страх. Любовь, струящаяся среди красивых цветов на подоконнике, превратилась в беззащитное прошлое и в безнадежное будущее. Аня машинально подошла к столу, взяла лист белой бумаги, ручку и написала:

«Куда девались девичьи мечты?

Рассыпались, как в бусах жемчуга…»

Она писала эти строки, не осознавая, не задумываясь над смыслом, ритмом, рифмой. Аня просто писала, не понимая, хорошо ли это или плохо. Ей хотелось излить душу на бумагу. Появилась необузданная потребность быть услышанной, понятой…

Неожиданно дверь скрипнула. Аня вскочила, чтобы прикрыть ее. Мокрое, теплое и мохнатое существо, проникнув в комнату, прильнуло к ногам и замерло. Так тонко чувствовать ее мог только Верный. Она погладила его черную, встревоженную макушку и вдруг почувствовала удивительную легкость и покой. Весь мир в Анином сознании теперь переместился сюда, в ее комнату, за окном которой приветливо улыбался, махал руками счастливый и юный Прутиков. Она пыталась поймать Ромкину улыбку, но он ускользал, растворялся в ночи, теперь уже навсегда. Аня поняла, что жизнь завершила круг. И совсем скоро начнется новый отсчет времени.

Ее, спящую мертвым сном, пыталась разбудить Динка. Часы показывали далеко за полдень, и это придавало Аниной подруге смелость. Дина несколько раз слегка ударила ее по щекам, пока та, наконец-то, не проснулась окончательно. По болезненному виду Ани можно было легко догадаться, что произошло что-то ужасное. О вчерашнем происшествии говорил весь город, Динка понимала, что не знать о Прутикове Аня не могла.

– Ты как? – тихо спросила Динка.

– Я его видела, – еще тише ответила Аня.

– Как? Когда? – уже шепотом переспросила Динка.

– Это произошло почти на моих глазах, вернее… не совсем на глазах, но через несколько минут после того, когда все было закончено, я оказалась рядом с машиной и все… все видела, – пояснила Аня.

От услышанного Динка окончательно впала в транс.

В комнате на несколько минут водворилась тишина. Для обеих она показалась вечностью, в которой хрупкие души подруг искали ответы на вопросы: «Зачем жить? Как жить дальше?». Динка, как и Аня, так и не устроила свою жизнь. Раздираемая между двумя, иногда тремя, работами, в поисках заработка для себя и больной матери, она не нашла времени на личную жизнь. Динка уже забыла, когда последний раз выходила в свет. Впрочем, идти-то особо было некуда. Танцы, куда раньше так любили ходить подруги, уж давно не радовали. Там они были чужими старушками, потому как подросла новая смена – молодые, длинноногие девочки. Кинотеатры, куда выстраивались очереди на отечественные фильмы, радости не доставляли. Оставалось одно – запить, что и делали многие. Но на это у Динки не хватало здоровья, а Ане не полагалось по статусу. От удручающей перспективы и горя хотелось выть. Подруги так и поступили. Тишину разрушил плач, к которому присоединился вой Верного. И назвать это можно было человеческой тоской, убегающей куда-то во Вселенную, подальше от Земли: то ли в рай, то ли в ад…

Несколько дней спустя Аня узнала, что Прутикова расстреляли из-за нечестного бизнеса. Она не верила разным, очень противоречивым слухам, но догадывалась, что автоматная очередь – предупреждение. Что город находится под прицелом свободного, но еще далеко не цивилизованного рынка, где будет продаваться все, даже человеческая жизнь. Осталось нажать спусковой крючок, и эпоха, в которой жили дед, отец, исчезнет, потому как себя исчерпала. Начнется новая жизнь. Аня не ошиблась. Наступало время больших перемен, когда с исторической сцены молча уходило целое поколение не вписавшихся в новую жизнь людей и приходили другие, совсем не похожие на прежних. Это была новая, неведомая раньше человеческая порода: ловких, сильных, хитрых, напористых, предприимчивых. Честность – главная ценность Анечки Видовой – не позволила изменить своему естеству. Она, оглядываясь назад, ясно увидела, что всегда была белой вороной вне стаи. Была и осталась. И хотя ее душа жаждала перемен, изменять себе она не собиралась.

Свободный рынок тем временем овладел всем городом. Одна из центральных улиц стала походить на маленький палаточный городок, где все, независимо от статуса и положения, торговали. Динка, уставшая от бесконечных ночных дежурств, мгновенно перестроилась. Приобрела заграничный паспорт, съездила в Турцию за товаром и заняла одно из не самых плохих мест в палаточном центре. Правда, по неопытности и нулевому стажу в бизнесе торговля в начале коммерческой карьеры складывалась не совсем благополучно, но все равно было лучше, чем жить на зарплату. Рядом с ней бойко торговали одноглазая Симка Богомаз и Витька Голубев. Они жили в гражданском браке и воспитывали трех дочерей. Витька состоял во множестве других гражданских браков, где тоже были дети. В достоверность отцовства не вникал, признавал всех и молча нес миссию многодетного отца, зарабатывая на рынке. Торговал он нижним бельем, и это понятно. Уж в чем – в чем, а в трусах и бюстгальтерах Витька разбирался: за плечами, как-никак, немалый опыт многоженства.

– Какой цвет бюстгальтера предпочитаете? – спросил он женщину лет тридцати пяти, стыдливо рассматривающую товар.

– Обычный, черный.

– А размер какой? Четвертый? Не может быть! – Витька бесцеремонно уставился на женскую грудь, тщательно замаскированную кожаным пальто турецкого качества.

– Мне лучше знать свой размер, – вспыхнула женщина.

– Не волнуйтесь, – защитила Динка клиентку.

– Она не разбирается в особенностях и специфике товара. Турецкий второй может тянуть на четвертый, а бывает наоборот, – огрызнулся Витька.

– Цветные платки, матрешки, – громко выкрикивала пожилая женщина слева от Витьки.

– А это что? – спросил у нее неказистый мужчина с заметной лысиной на большой как тыква голове.

– Хрен! – торжественно пояснила та.

– Для этого существует продуктовый рынок, – возмутился мужчина.

– Твое какое дело? Берешь? Бери или дуй отсюда… Цветные платки, матрешки… – продолжала выкрикивать женщина.

Через несколько минут оскорбленный мужчина привел директора рынка, в котором торгующая братия признала бывшего горкомовского работника. После пятиминутной разборки хрен с прилавка горластой женщины исчез. Мужчина со светившейся, как воск, головой времени зря не терял. Сосредоточив внимание на Витькиной палатке, он с интересом стал изучать товар. Его привлекла красивая коробочка. В ней оказались женские прокладки, которые он тщательно рассматривал, явно сомневаясь в их качестве.

– Почем ваши трусики? – спросила темноволосая женщина с кавказским акцентом.

– Здесь все написано. Разуй глаза, – оборвал ее Витька.

– Вай-вай-вай! – запричитала та, рассмотрев цену.

– Это же не Турция и не Китай, а Москва, – пояснил Витька. – Русское качество гарантирует вечность… Ведь умрем, а трусы останутся. Одни ликалы чего стоят… Сама Мадонна такие носит… – не унимался он, не понимая, кого убеждает: себя или не разбирающуюся в моде клиентку.

Женщина растерялась и затерялась в толпе, поняв, что не устоит перед слишком откровенным товаром, а строгий муж не оценит покупку.

– Сколько стоит? – услышал Витька неприятный голос лысого мужчины. Разобравшись с прокладками, он перенес свое внимание на фигуру, напоминающую человеческое туловище.

– Это не кукла резиновая, а манекен, – зло ответил хозяин.

– Вижу, что не резиновая. Тебе какая разница? Бабки я плачу.

– Вас что интересует, прокладки или…

– И то, и другое, – не дал договорить мужчина.

– Витя, Вить, представляешь, – вмешалась Динка, торговавшая по соседству смешанным товаром.

Она стала сбивчиво рассказывать о своих неприятностях:

– Товар вообще не идет, кое-что продала… ниже себестоимости. Один попросил примерить плавки и бесследно исчез.

– Эй, хозяин! Бабу забираю.

– Какую? – испуганно спросила Динка стоящего перед ней лысого мужика.

– Не вас, а ее, – мужик показал на манекен.

– Не продается, – зло ответил Витька, после чего назойливый клиент исчез.

– Сама виновата. Цену нужно держать, хоть умри… Это, во-первых, а во-вторых, гм…и где ж это видано, чтоб плавки мерили? – невозмутимым голосом давал Витька ценные указания начинающей бизнесменке Динке Азариной.

– Все равно хочу! – раздался знакомый голос.

Перед Витькой и Динкой вновь предстал мужчина с лоснящейся лысиной.

– Ну что ж, кудрявый, двести баксов, и она твоя, – неожиданно предложил Витька.

– Сколько-сколько?

– Двести баксов.

– Да я за сто всю Россию… Совесть у тебя есть, челночник хренов?..

– У тебя хочу занять! – не полез за словом в карман Витек, после чего мужичок исчез навсегда.

– Что можете предложить? – Динка услышала знакомый голос и расплылась в улыбке.

Перед ней стояла Аня. Ей поручили купить подарок коллеге по работе, уходящей на пенсию. Динка об этом знала, но так как поблизости ничего подходящего не было, она попросила Витьку присмотреть за товаром, а сама отправилась с подругой в поисках подарка.

– Какая прелесть! Сколько? – спросила Аня и раскрыла изящную шкатулку.

Под мелодию Бетховена «К Элизе» в ней танцевала хрупкая балерина.

– Сколько дадите, – услышала она и от удивления перевела взгляд с сувенира на продавца.

Хозяйку шкатулки звали Людмила Степановна Одинцова. Она когда-то была первой учительницей Анечки Видовой и Динки Азариной. Интеллигентная женщина с величественной осанкой, хорошо поставленной речью и приятными манерами никак не вписывалась в палаточный балаган. Испытывая неловкость от положения, в которое загнала ее жизнь, она чувствовала свою неполноценность; в кротком, застенчивом облике женщины угадывались униженность и оскорбленность. Рядом с ней торговала Любовь Николаевна Лобачевская. В отличие от своей коллеги, она была вне каких-либо комплексов и уверенно, без смущения предлагала прохожим товар, рекламируя его дикторским голосом.

– Что вы, что вы, Людмила Степановна, – пробормотала Аня, приходя в себя от увиденного.

– Мы заплатим столько, сколько полагается, – решительно объявила Динка и открыла кошелек.

Превозмогая растерянность и стыд, девочки рассчитались и скрылись в толпе. Аня долго не могла прийти в себя. Ценности, идеалы, на которых она жила, воспитывалась, оказались зыбкими. Да, собственно говоря, их уже и не было: они разрушились временем, жизнью.

– Это неправильно. Так не должно быть, – нарушила молчание Аня. – Учитель, воспитавший в своих учениках, в целых поколениях, особое отношение к жизни, работе, учебе, теперь вынужден торговать, чтобы выжить.

– Ань, смотри проще на вещи, – подбадривала ее Динка.

– А жить как? Ведь как-то нужно жить, – не унималась Аня.

– Какой классный! Китай? Польша? Турция? Синий тридцать восьмого размера есть? – Динка сыпала вопросами и рассматривала спортивный костюм.

– Найдем, – ответил мужчина и стал рыться в коробках.

– Дядя Володя намного красивее и качественнее шил, – с обидой в голосе заявила Аня, вспомнив своего соседа Владимира Павловича Кныша, – его костюмы улетали бы сейчас, и за границу ездить не надо… До чего же все завертелось, перемешалось, перепуталось…

– И где нынче дядя Володя? – проявила интерес Динка.

– Не знаю. Тетя Тая молчит, а мы не спрашиваем. Как-то раз проговорилась, что после освобождения сюда не вернется. Думаю, он у сына, в Москве.

– Опустись на землю, родная, – Динка приоткрыла тайну Сереги Кныша, – сын ваших соседей уж третий месяц как здесь ошивается. Сколотил бригаду из спортсменов, ходят по палаткам, вышибают деньги.

Аня от неожиданности раскрыла рот.

– Как третий месяц? Он ведь сосед, я его лет пять не видела.

– С его бабками, дорогая, можно и номер хороший забить. Что, мало гостиниц? – Динка раскрывала подруге глаза, используя при этом слова, которые раньше Ане не были известны, а нынче легко входили в обиход вместе с новыми законами рынка.

– Как забить?

– Это значит – снять. Снять номер, – пояснила Динка.

– А деньги как он зарабатывает?

– Отнимает, – совершенно спокойно ответила Динка, – вернее, мы платим, а он «делает крышу».

– Как отнимает, это что же получается – ворует? Так зачем же вы отдаете?

– Ой, Анька, какая ты у меня темная…

Динка продолжала обучать подругу всем тонкостям нелегкого хлеба начинающих бизнесменов, вынужденных отдавать часть доходов рэкетирам. Но Аня забросала ее вопросами, на которые так и не нашлось ответов…

Парадокс! Среди сотен людей и множества красивых вещей она вдруг почувствовала себя совершенно одинокой и никому не нужной. Миропонимание, мироощущение рушились на глазах. Она, желавшая перемен, теперь их ненавидела. От свободы, которой всегда не хватало, теперь она задыхалась. Давно Аня не испытывала такого тягостного душевного дискомфорта, давно ей не было так плохо.

Распрощавшись с Динкой, она уехала домой. Во дворе встретил сильно постаревший Верный. Годы его не пощадили: шерсть облезла, передвигался кое-как, лаял в редких случаях. Собака почти не реагировала на посторонних, сутками отлеживаясь под деревьями. И только к Ане по-прежнему оставалась неравнодушной. При встрече с хозяйкой пес откуда-то черпал силы, вилял хвостом и в знак глубокого уважения за когда-то спасенную жизнь преданно ложился у ее ног.

– А у нас гости! – с улыбкой заявила Майя Федоровна дочери.

Напротив светящейся от счастья Аниной мамы сидела тетя Тая. Уж год прошел с тех пор, как в доме соседей Кныш поселились незнакомые люди. После того, как Владимира Павловича осудили на семь лет за подрыв советской экономики, тетя Тая в течение долгого времени разрывалась между мужем, сыном и домом, пребывая в постоянных разъездах, а вскоре и вовсе исчезла. И вот теперь она, маленькая, высохшая, с заметно поредевшими рыжими волосами, вновь объявилась в доме Видовых. С ее появлением что-то вернулось из «той» жизни. Дом ожил, впустив тысячи прежних звуков: звяканье чашек, запах кофе, хлопанье дверей, хриплое тиканье часов, шарканье Верного. Звуки не исчезали, они были и раньше, но с возвращением тети Таи переродились, приобрели старые оттенки, от них веяло уходящей и когда-то счастливой жизнью.

– Анечка, милочка моя, – радуясь по-детски, выплеснула тетя Тая, – неужели это та маленькая девочка, которую я всю жизнь знала?

– Сильно изменилась? – выразила беспокойство Майя Федоровна.

– Повзрослела, – серьезно ответила тетя Тая.

– А вот рыбку золотую так и не поймала, – пожаловалась Аня и прижалась к плечу гостьи.

– Девочка моя, в твои-то годы, – подбодрила тетя Тая, – главное, милочка моя, вера! Ее бы, окаянную, не утратить. Вера ведь – это лекарство, – выдохнула тетя Тая.

– Если б еще знать, во что и как верить, – без оптимизма кивнула Аня.

– В себя Анечка, в себя… надеяться только на себя, а Бог… милая, он ведь у каждого свой.

Тетя Тая вынула из кармана халата измятую пачку сигарет, долго чиркала зажигалкой, но руки дрожали, не переставая. Раньше такой слабости она не позволяла, курящих женщин презирала. Зажигалка не поддавалась, она швырнула сигарету, не справившись с дрожью. И вдруг Аня поняла, что перед ней не тетя Тая, а слабая женщина, пытающаяся стать сильной, решительно карабкающаяся вверх по тропе. Она идет по следу, как раненый зверь, чтобы найти, наконец, покой после гона.

У Ани дрогнуло сердце. Собственно говоря, что Видовы знали о семье Кныш? Ничего, кроме того, что хорошие соседи. О частной жизни этой семьи можно было только догадываться. Никто из Видовых не смел спросить о Владимире Павловиче. Тетя Тая сказала сама:

– Попал под амнистию, но поздно. Там… сильно заболел. Открытая форма туберкулеза. Врачи надежды не оставили.

О Сереже – ни слова. Конечно же, она знала, чем занимается ее мальчик, которым так когда-то гордилась. Наступила тишина. Разговор не клеился. Выручил Николай Георгиевич:

– Пора бы, девочки, и по стопочке – за встречу.

От домашнего вина, которым так гордился хозяин дома, тетя Тая не отказалась. После первой стало легче, беседа заладилась. Говорили о кактусах, погоде, работе, огороде и только не о конкретных судьбах. Слишком больно было говорить о людях, которым довелось жить во времени, уравнявшем высокое и низкое. Когда пошлое и мерзкое получало те же права, что и высокое, когда их охраняли одни и те же законы. Когда самые низменные качества человека для многих становились основными ценностями. Эти ценности имели своих защитников и даже певцов.