Помоги проекту - поделись книгой:
Мы тоже, по сути, были в театре. Во всяком случае, компании небритых мужиков в кепках присутствовали, купаты (чем не сардельки?) наличествовали. Пижонское чешское пиво, впрочем, осталось где-то в восьмидесятых. Кого им теперь можно удивить?
Поспели хинкали, каких-то жалких четыре дюжины. Конечно, со свиным фаршем. Свинина – вообще главное в Грузии мясо. Это в Москве, в «Хинкальной», мы заказываем все больше с телятиной или с бараниной, тут же, на Военно-Грузинской дороге, да и вообще – на любой другой грузинской дороге – выбирать особо не из чего. Да и незачем. Свиной дух – он привычнее; постная телятина с брутальной домашней чачей и не сочетается вовсе. А без чачи – какие хинкали? Не вином же их запивать! Вот и Гоги, густо посыпав хинкали черным молотым перцем, разлил чачу по рюмкам, взял свою в правую руку, ближайшую к себе хинкалину за пупок – в левую и предложил выпить за наше путешествие.
Никто не сопротивлялся; осоловевшие члены экспедиции схватились за хинкали и рюмки, чокнулись, опрокинули рюмки и, надкусив тесто, с животным чавканьем высосали бульон. Через полчаса от четырех дюжин остались только воспоминания – сорок восемь хинкальих пупков.
Вакхический сон
Вечером каждый из нас был поставлен перед нелегким выбором – идти или не идти ужинать. И каждый решил по совести: Костя с Гоги отправились к друзьям (то есть ужинать; что еще можно делать с друзьями?), Максим – в гостиничный бар, выпивать с Питером из «Мухрани», по делу приехавшим в Тбилиси и тоже остановившимся в Betsy’s, я – валяться в непривычно мягкой (после удобств арт-виллы) кровати, переваривая хинкали и впечатления. Утром нас ждало большое путешествие большой компанией, к нему надо было подготовиться. Физически в первую очередь. То есть выспаться.
Конечно же, мне приснился сон. Привиделся мне абсолютно голый патлатый дремлющий человек с лицом Карамана, но телом Гоги. Был человек увенчан венком из лозы, в правой руке держал он канци, рог, из которого грузины пьют вино. В левой – подобие тирса, сделанного, впрочем, не из стебля фенхеля, а из подручного материала – из ветки дерева. Вздремнуть Гоги-Караман удобно устроился на паре сваленных ураганом стволов, кроны стоящих деревьев дали ему тень. Ага, подумал я во сне, не о нем ли поэт Пушкин?
Не о нем ли Гомер: «Вдаль устремился по логам лесным Дионис многопетый, хмелем и лавром венчанный»? Дионис, он же Вакх, он же Бахус, младший сын Зевса, наевшийся хинкали и выпивший чачи, снился мне, наевшемуся хинкали и выпившему чачи. Бог виноделия, растительности и религиозного экстаза; ба, да он грузин! Типичный грузин, хрестоматийный кутила, отважный боец, скрывающийся в чаще ото всех – врагов, друзей, семьи; отшельник с канци, наполненным соломенного цвета божественной влагой – «Вот Бахус, вечно юный // Вот он»! Амфора с вином закопана в саду, в пещере спрятаны припасы – чурчхела, кусочек сыра, сушеные абрикосы; в лесу, больше похожем на версальский парк Мухранбатони, наломано дров. Вакх отдыхает, смежив очи, – перед битвой ли, перед кутежом – не поймешь. Александр Сергеевич писал:
Мирный бой – это что? Борьба с собственными страстями? С обаятельным обжорством? С винопитием? Нет-нет, даже сомнений нет – выношенный Зевсом в собственном бедре Дионис – он был грузином, а «мирный бой» – это кутеж длиною в жизнь. И мне предстояло поутру отправиться на очередное сражение, нас ждала Кахетия:
Приснившийся спящий бог с лицом дядюшки Карамана звал в дорогу, мягко намекая о последствиях. Все прояснилось.
Cтарое Кахетинское
Утром к Betsy’s стали подтягиваться силы добра: Гоги Каландадзе (на огромном внедорожнике), Дима Антадзе (с парой пластиковых бутылей с вином), Заза «Тарамуш» Кикнадзе (с запасом свежих историй); отягощенные багажом и настоявшимся похмельем из гостиничных покоев выбрались и участники экспедиции. Распределившись по автомобилям, мы выехали в сторону Сигнахи; вечером дома у Каландадзе должны были состояться «похороны» свиньи, остальные детали путешествия были мне неизвестны.
Первую остановку мы сделали на самой границе Кахетии, в селе с типично грузинским именем Богдановка. В Богдановке, по словам Гоги, делают лучший мацони в Грузии, из молока буйволицы. Пропустить что-либо лучшее было решительно невозможно. Да и воспоминания о первом завтраке уже почти начисто стерлись, нам, несомненно, надо было подкрепиться.
В дощатом павильончике каждый взял по глиняному горшочку с мацони и по куску свежего хлеба. Мацони оказался похожим на крем-брюле: с запекшейся корочкой цвета топленого молока и необычайной нежности субстанцией под корочкой. Видимо, горшочки ставили в печь, доводя мацони до ума. Вкуса мацони был удивительного: что-то в нем было от моцареллы из-под Неаполя, еще нечто – от литовской сметаны, купленной на воскресном рынке.
Я съел одну порцию исключительного продукта, затем – вторую; съел бы и третью, и четвертую, да друзья не дали. Впереди, убеждали они, еще не одна остановка. Зато мы прихватили мацони с собой, самую малость – три ящика, по дюжине горшочков в каждом. А еще – пару вареных куриц. Ну и хлеба. И чуть-чуть сыра, буквально одну головку. И зелени. И кружок колбаски. Просто так, на всякий случай – вдруг проголодаемся. Вино-то у нас уже было с собой. Теперь была и закуска. И даже мацони – как соус, десерт и последующий завтрак.
Довольно скоро мы оказались в селе Цалами, в не так давно обретенном Гоги Каландадзе семейном гнезде. То есть семья у Гоги давно, в ней – жена и восемь детей, и гнездо есть вполне обжитое – в Тбилиси, и еще одно, не столь обжитое – в Сигнахи (куда мы направлялись), а кахетинское поместье на виноградниках – с мастерской, где Гоги собирается писать картины, со спальнями для многочисленных отпрысков, даже с бассейном – все это как будто только построено. Хотя зайдешь в подвал и понимаешь – подвалу-то не один десяток лет. Может, и сотня-другая. И каменный сарай с самогонным аппаратом – тоже немолод. И виноградники, которые, говорят, начинаются перед домом и уходят вдаль, в сторону Алазанской долины, тоже старые. Мы-то виноградники не увидели, к нашему приезду в Цалами на Кахетию опустился такой туман, что метрах в трех-четырех предметы превращались в очертания, в десяти – уже растворялись в облаках. Да и мы все – мы тоже в облаках растворились; Тотибадзе-старшего в его яркой синей пуховке Ralph Lauren я еще мог разглядеть, а вот Максим и его защитного цвета куртка напрочь сливались с природой. Все это было похоже на феллиниевский «Амаркорд». Время от времени кто-нибудь неожиданно появлялся прямо из тумана, и ты слышал отрывок его длинного рассказа: «…Мамука служил тогда министром у Гамсахурдиа…», потом еще кто-то выходил со своей партией: «…и зарплату им платили вином, чурчхелой и автомобильными покрышками…», а третий подхватывал: «…но все это не годится для чахохбили; для чахохбили фазан нужен…»
В какой-то момент из тумана вынырнул винодел, похожий на депутата парламента кряжистый дядька с борцовскими руками. Винодел предложил пройти в ту часть погреба, где закопаны квеври; какой-то мужичонка уже орудовал там лопатой, откапывая жерло одной из амфор. Добравшись до закрывающей квеври крышки, работник веником смел с нее комки глины, потом, поддев лопатой, свернул ее на сторону, тужась, поднял и отбросил на кучу земли. Нашим взорам открылась черная гладь пятилетнего вина из винограда «ркацители». Депутат окунул в вино половник, перелил соломенного цвета прозрачную жидкость в графин, из графина разлил ркацители по бокалам. Откуда-то появились тарелки с ноздреватым сыром гуда, вяленым мясом и хлебом. Каландадзе поднял свой бокал, сказал: «Я пять лет ждал этого момента, это мое первое вино в Цалами. Выпейте и не говорите, что вам не понравилось. Люблю вас, друзья» и немедленно выпил. Мы чокнулись и последовали совету и примеру хозяина дома – выпили. И оценили. Это было выдающееся вино, абсолютно выдающееся. Жаль только, половник виночерпия так больше и не окунулся в квеври с пятилетним, зато суровый мужчина дал нам попробовать еще несколько образцов; один из них – не такой выдающийся, как из вскрытой для нас квеври, – был выбран для запланированного на вечер застолья. Ну и правильно, я бы тоже пожалел отдавать выдающееся вино кутилам; таким вином не напиваться, его надо пить трезвым.
Очень условно традиционный метод производства грузинского вина (признанный ЮНЕСКО достоянием человечества, кстати) можно описать так: виноград собирают, ягоды отделяют от гроздей, из ягод осторожно давится сок. Сок, вернее сусло, переливается в квеври, туда же добавляется мезга, то есть отжимки. Часто к мезге и суслу добавляются голые грозди. Начинается брожение, под воздействием газов мезга всплывает, образуя «шапку», шапка закупоривает амфору. Чтобы брожение не останавливалось, шапку пробивают, а мезгу – размешивают. Наконец фруктовый сахар перерабатывается в алкоголь, винодел перестает пробивать шапку, квеври закрывают крышкой и ждут весны. В конце февраля или начале марта квеври начинает бурлить снова, самопроизвольно запускается вторичная ферментация, яблочная кислота превращается в молочную. По окончании этого бурления квеври опять закупоривают, засыпают землей и оставляют в покое; вино настаивается на мезге и гроздьях. Переливать вино в бочки нет необходимости, танинов в мезге и ветках достаточно, дуб не требуется. Чаще всего квеври открывают уже осенью, реже – терпят год-два. Пятилетнее ркацители встречается редко. А уж десятилетнее саперави (это был следующий номер программы, вино в больших эмалированных чанах сохранилось еще от прежних хозяев поместья и досталось Каландадзе вместе с подвалами) – вообще невероятная вещь: десять лет терпеть! Не каждый, далеко не каждый грузин настолько вынослив. Кутила может забыть про зарытую квеври, но сознательно оттягивать момент встречи с новым вином?
Детище родины неотразимой
По дороге в Сигнахи мы заехали на полузаброшенный завод – посмотреть, как вино гнали в советском прошлом. Цех с сотнями зарытых огромных квеври впечатлил, вино (для нас вскрыли одну из амфор) – не очень. После тонких, облагороженных французской технологией вин «Мухрани» и пятилетнего традиционного ркацители из подвалов Каландадзе заводское вино если о чем и напомнило, то о студенческой молодости и очереди в винный на Столешниковом. Скорее всего, то «Ркацители» и гнали где-то здесь, может, даже на этом самом винзаводе.
Ближе к вечеру, когда чистая белая вата густого тумана стала превращаться в вату грязную, серпантин привел нас в Сигнахи. Мы въехали в ворота крепости, добрались до площади, на которой угадывались очертания нескольких памятников, круто повернули и оказались у старинного, весьма тщательно восстановленного дома. Какие-то люди бегали по двору с шампурами, другие – носились с бутылками; пахло кутежом.
В доме, посреди зала со сводчатым потолком, мы увидели большой стол. Было накрыто человек на тридцать: сыр, хлеб, фасоль, редиска, зелень; стандартный набор, в общем. Обе курицы, привезенные нами, были немедленно порублены на куски и отправлены на стол, горшки с мацони – расставлены двумя аккуратными ромбами.
В углу комнаты пылал огонь в очаге. У огня было жарко, у стола – по-зимнему зябко. Согревающие напитки еще не пошли в ход, потому выживать надо было за счет внутренних резервов и толстых свитеров с шарфами.
В дом степенно вошли почтенные джентльмены: Каландадзе-папа привез своих друзей кутить с нами. Еще одна группа гостей при ближайшем рассмотрении оказалась хором «Цинандали». Родом заслуженные деятели застолья были из одноименного села.
Седовласые заняли ту часть стола, что была ближе к огню. Певцы расселись с противоположного конца, у выхода. Нам, почетным гостям, досталась середина.
Меня окружили Тотибадзе. Каландадзе и Тарамуш сели напротив. Настало время узнать, как и зачем хоронят свинью.
Каландадзе потребовал от присутствующих: «Чтобы я не видел у вас пустых бокалов», и присутствующие разлили по стаканам ркацители. Выпив, Гоги продолжил: «…и чтобы я не видел бокалов полных». Присутствующие опустошили стаканы. Затем, воскликнув «Все равно он больше всех говорит», хозяин назначил Тарамуша тамадой.
Тамадой на грузинском застолье обычно назначается пьющий златоуст; он не только должен красиво говорить, знать драматургию застолья, людей за столом, их истории, но и бесконечно пить, показывая пример всем остальным. Ну или слегка жульничать, как Тарамуш тем вечером: пить он особо и не пил, хотя его стакан в нужное время всегда оказывался наполненным, а когда надо – пустым. Больше всего манипуляции Тарамуша со стаканом и вином в нем напоминали игру в наперстки: та же ловкость рук, та же убедительность. Ну а с канци, рогом, Заза и вовсе гениально разобрался: когда в какой-то момент хозяин достал со шкафа запылившийся рог, влил в него литра полтора вина и передал его Тарамушу, тот легко опрокинул сосуд, постоял, держа его вверх ногами, минуты три, вроде даже глотая чего-то, потом опрокинул канци, схватил подготовленный пустой кувшин, «налил» из пустого кувшина в рог еще «литра полтора» и передал следующему пьянице. В общем, кроме меня, никто ничего не заметил. Как можно не доверять тамаде?
А говорил тамада красиво. Тарамуш призывал выпить «за тех, кто посадил лозу, за тех, кто собрал виноград, сделал вино; за тех, кто это вино выпил», «за детей, родившихся только что, за нашу – через них – связь с небом», «за спокойствие и за то, чтобы спокойствие это передать потомкам». Конечно, звучало и хрестоматийное «Сакартвелос гаумарджос!» – без здравицы Грузии, ее людям, ее виноградникам, ее горам, солнцу, которое светит над ней, застолье обойтись не могло.
Тостам вторили песни: уже после второго выступления Тарамуша хористы из Цинандали запели. Собственно, песни тоже были тостами; первой музыканты исполнили «Многая лета», молитву всего с двумя словами. Ее поют на каждом грузинском застолье и после нее, после молитвы, выпивают, как после любого тоста. А как иначе? «Многая лета» – такая же здравица, как и все остальные. Да и грузинское застолье – что это, как не литургическое преломление хлеба и благословение вина? А потому молитвы за шумным и богатым столом – вещь привычная. Тарамуш, напоминая о недавнем празднике, предложил выпить за Крещение, Дима, алаверды – за Святого Георгия, покровителя Грузии, и заодно за двух Гоги, двух Георгиев – Каландадзе и Тотибадзе; не обошлось без упоминания Богородицы. И, выпив за Матерь Божью, друзья налили снова и немедленно подняли стаканы за другую женщину, «за госпожу Кутеж». Но не было и грамма богохульства в речах кутил, как не было минуты без песни или шутки.
На третьей примерно песне певцы объединились с компанией Каландадзе-старшего. Ансамблю потребовался бас, и бас немедленно отыскался среди седовласых. А там и сам Каландадзе-старший начал петь вместе с хором и завел «Цинандали» в такие верхние ноты, на такие высоты, с которых профессиональным музыкантам совсем не легко было спускаться. Сын дирижировал, отец пел с хором, тамада – в коротких перерывах – говорил о детях и родителях. Время от времени кто-нибудь начинал читать стихи – Тициана Табидзе, к примеру:
На столе постоянно появлялось что-то новое. И это новое, как правило, было какой-нибудь частью свиной туши. «Похоронами» свиньи или «поминками» по ней, как оказалось, в Кахетии называют бесконечный зимний пир, которым отмечают забой хряка. Рождественский пост закончился, есть можно все; вот все и едят – от копыт до ушей: потроха (из них готовят каурму с зернами граната), ноги (нечто вроде горячего холодца; типичная водочная закуска с чесноком), ребра и куски жирной мякоти (нанизав на шампуры, все это жарят на мангале).
В разгар веселья Леван, баритон из «Цинандали», собрав вокруг себя несколько кувшинов, лимонадных бутылок и добровольцев с тарелками в руках, начал исполнять перкуссионное соло. Вилки заменили Левану (представленному тамадой в качестве «участника первого ленинского субботника») барабанные палочки, набор посуды – ударную установку. Зазвучала музыка, под которую танцуется кинтаури, танец тбилисских кинто, торговцев овощами. Как оказалось, Леван весьма прозрачно намекнул, что музыканты знают, кто находится среди гостей. Из-за стола, поняв намек, встал мужчина, похожий на бухгалтера-пенсионера. С животиком, в усах; в отглаженных брюках, начищенных мягких туфлях и кожаной куртке. Кутилы мигом расчистили место, и «бухгалтер», моментально преобразившись, сделал ногами что-то такое, что невозможно описать. Не меняя положения корпуса в пространстве, танцор часто-часто стал, скользя на кожаных подошвах, переступать с ноги на ногу. Ноги корпулентного мужчины при этом превратились в крылья колибри, уследить за частотой их колебания было решительно невозможно.
Чудо длилось с минуту; обозначив танец, усач выпил поднесенный стакан вина и снова уселся за стол. И только тут Тарамуш объяснил, что мне посчастливилось увидеть великого Фридона Сулаберидзе, народного артиста Союза, героя, лауреата, любимца вождей, самого известного танцора Грузии последних пятидесяти лет, и произнес тост: «За батоно Фридона, за грузинский танец, единственный танец в мире, в котором мужчина не касается женщины», выпил и добавил тихонько в сторону: «А лучше бы касался».
Стук вилок о тарелки и графины все еще отзывался в ушах, ноги народного артиста – мелькали в глазах, вино шумело в голове. Я вышел на улицу, в туман, прореженный лучами прожекторов, освещающих колокольни древних соборов Сигнахи. Через окна, как в телевизоре, можно было наблюдать за застольем. Никто еще не собирался расходиться: кувшины наполнялись вином, на столе появлялись новые тарелки, хористы, объединившись с отцовскими друзьями, под руководством Каландадзе-старшего продолжали выводить верхние ноты. Тамада этому столу уже не был нужен, кутилы обходились без единоначалия; в каждой маленькой компании произносились свои тосты…
Когда я вернулся внутрь, кто-то громко читал только что сложенный стих:
Понятно было, что, если я исчезну, никто не заметит моего отсутствия. И я исчез, спрятался под периной в комнате старого кахетинского дома.
Слеза фазана
Поделиться книгой: