Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец Костя вернулся, и экскурсоводша повела нас к замку. Мы обошли прелестный, еще не до конца отреставрированный дом, зашли в княжеские конюшни, где в стойлах снова стоят лошадки чистых кровей, посмотрели засеянную травой площадку, на которой летом планируется устраивать фестивали и концерты, и, кое-как обмыв подошвы в отражающей грузинское небо луже, спустились в подвалы. И вот там, под землей, наконец-то удивились: в разных направлениях галереи погребов уходили так далеко, что конца и краю им видно не было. И если до спуска в подземелья информация о том, что князь продавал в год до полутора миллионов бутылок (что и по нынешним временам – огромное количество для одного хозяйства), казалась не совсем правдоподобной, то после – мы готовы были поверить любой другой информации, исходящей от нашей проводницы. И вообще – любой, самой невероятной информации.
А дальше – нам показали винодельню: все эти механизмы, аккуратно, как руками, отрывающие ягоды от гроздей, прессы, деликатно отжимающие сок из ягод, только что гроздьями висевших на лозах, огромные стальные баки для брожения сока, только что выжатого из ягод, лишь недавно в составе гроздей висевших на лозах, бесконечные ряды дубовых бочек, в которые заливается молодое вино, только-только превратившееся в вино из сока. Как и полтора века назад, в мухранских подвалах все происходит на французский лад. И очень по-современному. Получается, заветы князя продолжали претворяться в жизнь. Дело Мухранбатони живет и процветает. «Кто дал окраску мухранскому соку?» – спрашивал сто лет назад Тициан Табидзе, «Мы, – могли бы ответить шведы, – и французский дуб».
Хорошенько все осмотрев, мы вновь встретились с Питером. Только теперь не у ворот, а в помещении для приемов официальных делегаций. Стол был уже накрыт, и из того угла, где он стоял, дивно пахло свежим хлебом, лобио и другой домашней стряпней. Фужеры, правда, были расположены группами на другом столе, и на каждого из нас полагалось по дюжине; очевидно, назревала подробная дегустация, никак не привязанная к обеду. И тут самый мудрый из нас, Максим (или же – самый голодный), предложил два процесса – дегустации мухранских вин и легчайшего закусывания – не разделять. Предложение, как понимаете, было встречено с энтузиазмом и поддержано подавляющим большинством голосов, то есть всеми имевшимися в наличии. И мы, не медля, расселись за столом.
Членам экспедиции бог послал в тот день сациви, жареной картошки, речной форели, лобио, деревенских цыплят, горячих хачапури, сулугуни, ну и десяток бутылок вина Château Mukhrani, от прелестного «Горули мцване» и ароматнейшего розового «Тавквери» до полнотелых красных «Шавкапито» и «Саперави из княжеских подвалов». И да, чачу, сделанную из отжимков всех мухранских сортов винограда.
Подняв первый бокал (с тем самым прелестным «Горули мцване», которого можно выдуть целую бочку), Питер с энтузиазмом воскликнул: «Сакартвелос гаумарджос», мы встали и выпили за Грузию, которая нас, детей разных народов, не только объединяла в этот момент, но кормила и поила, и не березовым соком, а соломенным вином. Дальше настал черед розового (на которое Питер делает большую ставку в борьбе за открытые террасы тбилисских ресторанов) и тоста за Швецию. И почему-то именно за Швецию было особенно приятно пить в окружении друзей, бокалов и тарелок со снедью. Да и Питер нам всем был страшно симпатичен, и, выпивая за Швецию и шведов, мы, конечно, в первую очередь пили за него, за нашего доброго хозяина, накрывшего столь своевременный и роскошный стол.
А потом – потом мы все захмелели: белое, розовое, красное, сухое и не очень, молодое и выдержанное – завет «не мешать» мы нарушили сразу, и похмелье оттого было вполне ожидаемым и весьма уместным.
И вот в таком виде – счастливыми и пьяными – мы снова сели по машинам и поехали к маршалу Кутателадзе.
В логове дядюшки Карамана
До Ахалкалаки, деревни, в которой обосновался Караман Кутателадзе, мы добрались уже в сумерках. Водитель дороги до виллы «Гарикула» не знал, оба Тотибадзе нужный поворот не помнили, карты гугла показывали один большой знак вопроса. А телефон Карамана – так просто не отвечал. Из Картли волны мобильной связи, по-видимому, сносит горным ветром.
Сделав круг и заехав в тупик, из которого пришлось в кромешной темноте пятиться задом метров пятьсот, мы вернулись на пустынную деревенскую площадь и стали – с помощью обсценной лексики русского и грузинского языков – решать, что делать и кто виноват. И тут увидели живую душу, сильно нетрезвую, но живую. И явно местную. Обладатель души – мужичонка с сильнейшей похмельной отрыжкой – влез к нам в машину, беззубо улыбнулся и начал отдавать вполне внятные указания шоферу. Видно было, что заблудших карамановых гостей он вытаскивает из трясины не впервые. Через пять минут мы были у ворот «Гарикулы», через шесть – разгружали вещи под аккомпанемент Глена Гульда, играющего где-то в глубине дома «Вариации Гольдберга», через восемь – наблюдали, как наш ангел выпивает предложенный ему в благодарность стакан коньячного спирта и, пошатываясь, уходит в черноту ночи. Еще пару минут ушло на беглый осмотр дома (подробности решено было оставить на утро), и к половине девятого мы уже рассаживались.
Все события дня – поездка по Военно-Грузинской дороге, полет на вертолете над Мцхетой, экскурсия по княжеским владениям, блуждания по Ахалкалаки – остались позади. Впереди был длинный вечер за покрытым кумачом столом, быстро заполнившимся закусками. Во главе обосновался импозантный немолодой красавец, сын Аполлона Кутателадзе и Мирель Зданевич, дядя братьев Тотибадзе, «маршал» бригады «по переработке разных вкусных блюд и разных напитков», создатель арт виллы «Гарикула», потомственный художник, профессор Академии Караман Кутателадзе. По краям расселись члены экспедиционного корпуса, у наших ног – два пса и три кошки. Пришедшие из деревни поварихи расположились со своей стряпней на кухне. Еще одно место за столом оставалось свободным: Караман сказал, что позже к нам присоединится француз. Ну француз, так француз.
Вилла, где нам предстояло провести вечер, ночь и утро следующего дня, была построена еще в восьмидесятых годах позапрошлого века. Поляк-инженер, перебравшийся в Грузию (его жене был прописан сухой климат), нашел кусок земли в районе Гарикула, в нынешнем селе Ахалкалаки, и начал создавать маленькую Европу в сердце Грузии: возвел элегантный трехэтажный дом, разбил виноградник и посадил персиковый сад, выкопал погреб, провел воду, оснастил современными машинами небольшой консервный завод, продукция которого (персики в сиропе) продавалась в магазинах Елисеева и даже в Париже. И все бы ничего, да тут – революция, экспроприация, экзекуция. Но дом чудом не постигла судьба его хозяина. В нем поселилась дивная художница-акварелистка Вера Белецкая, потом – дети, позже – студенты Академии художеств имени папы Карамана, а с начала нулевых – и сам Караман, превративший дом польского инженера в логово грузинского художника, в арт – виллу «Гарикула». С тех пор в доме постоянно что-то происходит – то азербайджанцы рисуют нефтью, то москвичи устраивают художественный бардак, то красотки-студентки ложатся в кровать, выставленную в поле, чтобы make love not war, то французы какие-нибудь с монголами приезжают делиться опытом. А опыт – он тут повсюду: на стенах, на потолке, на полу. Каждый сантиметр виллы расписан, на каждом клочке пространства обустроено современное искусство, и над всем этим совриском носятся баховские «Вариации Гольдберга». Ламповый усилитель и проигрыватель винила появились тут вместе с Караманом, его красками и холстами.
В январе в выстывшем каменном доме было чертовски холодно, дровяная печь не справлялась с работой, тепла электрических радиаторов едва хватало на наши с Максимом спальни (Тотибадзе по-братски устроились в общем зале). Зато печь идеально справлялась с готовкой: на столе появлялись все новые и новые закуски.
Вслед за сациви, сулугуни, каким-то майонезным салатом, попавшим на стол прямо из советской гастрономической истории, горячими хачапури, вареными цыплятами и пхали, тетки нажарили гигантских котлет, в каждую из которых было засунуто по сваренному вкрутую яйцу, и, главное, подали настоящий деликатес – цоцхали, мелкую рыбку из Куры, живьем брошенную в кипящую воду. Приготовленная таким образом рыба сатанеет от кипятка и приобретает «бледный» вид. В прямом смысле бледный; она как будто мутнеет, покрывается полупрозрачной пленкой и становится отчаянно вкусной. Особенно если запивать ее достаточным количеством вина. А его, отличного вина из шато «Мухрани», было достаточно, а значит, достаточно было и тостов, и веселых рассказов, и поучительных историй. «Знаешь, – говорил Караман между тостами, – для грузина богатство – это вино, хлеб и чурчхела. Грузин же – воин или разбойник, чаще – и то и другое, ему главное – до леса дойти, а там – кто ж его найдет? Только свои найти смогут, те, что знают, где искать. А из лесу он не выйдет, пока вино не закончится; в лесу кутить лучше всего. И кувшины грузин закапывает, чтобы спрятать. Сам-то в лесу сидит, а вино – дома, под землей, только он и знает, где оно».
Часа через два снаружи раздались звуки двигателя, залаяли, на миг отвлекшись от вымаливания костей и остатков гигантских котлет, собаки. Распахнулась дверь, и мы увидели типичного Д’Артаньяна: молодого, кудрявого и слегка безумного. Ввалившись, мушкетер заорал по-грузински: «Гамарджоба!», потом поцеловал в нос лабрадора и обнял Карамана. Караман представил француза: «Винсент», и сказал, что они на пару занимаются домашним виноделием. Виноград-то еще с тех, польско-инженерских виноградников, есть, квеври (традиционные терракотовые амфоры, которые вкапывают в землю) тоже целы-невредимы, дело за малым – возродить традицию. И, возможно, превратить виллу в шато. А, что, Chateau Garicoula, звучит! Не все же совриском пробавляться!
Винсент оказался типичным влюбившимся в Грузию иностранцем. То есть он сначала в жену свою влюбился, в грузинку, потом в детей, которых та ему нарожала, а там уже и черед всей Грузии пришел – с ее вином, песнями, чурчхелой и кутежами. Где-то в этом ряду и Караману место нашлось, его галл тоже очевидным образом полюбил.
Усевшись на свободный стул, Винсент навалил себе в тарелку снеди, налил в стакан красного, даже не красного, а черного мухранского «Шавкапито», произнес каноническое «Сакартвелос гаумарджос» и немедленно выпил. И со вкусом, будто и не француз уже больше, а настоящий картлийский кутила, закусил. А потом, сказав по-русски: «Скоро вернусь», вышел в темноту ночи.
Пока француза не было, Караман рассказал обычную историю про романтического юношу-иностранца: приехал в Тбилиси поработать на какую-то фирму по контракту, немного зная русский, встретил грузинскую красавицу, тоже немного говорящую по-русски, влюбился, по-русски же сделал предложение, женился, выучил грузинский.
Тем временем Винсент вернулся, и не с пустыми руками вернулся, а с тремя закупоренными лимонадными пробками бутылками из-под шампанского. Караман торжествующе обвел нас взглядом и объявил: «Ребята, мы с Винсентом решили делать шампанское. Заложили в погреб осенью двести бутылок. Сами их по округе собирали и мыли, а потом заливали в них вино и укупоривали. Теперь я, как дурак, хожу и поворачиваю бутылки чуть не каждый день, так Винсент велит. Сами еще не открывали, вместе с вами первый раз попробуем, даст Бог – не отравимся!»
Француз взял специальную открывашку, отвернув бутылку от себя, откупорил ее, и… с ног до кудрявой головы оказался в вине, с шипением вырвавшемся из горлышка. «Merde», – выругался Винсент на родном наречии, «Гав-гав», – залаяли собаки, «Ура!» – вскричали мы все.
Винодел разлил остатки по бокалам, и мы, почему-то зажмурившись, пригубили по глотку пенистой жидкости. Потом – по второму глотку, по третьему. Жидкость оказалась восхитительным темно-розовым молодым игристым вином, в меру сухим, с ароматом клубники и черники, быстро и бесповоротно бьющим в цель, особенно если цель уже подпитана несколькими бутылками «Шавкапито» и чачей из бутылки с надписью «Боржоми». Сделано вино было в основном из винограда сорта «тавквери» (того самого, из которого в «Мухрани» делают розовое), с добавлением пятой части белого «чинури».
Шипучка быстро закончилась, и Винсент попытался открыть вторую бутылку. И залил вырвавшимся вином те немногие места, что после первой попытки еще оставались сухими. Вслед за второй последовала третья (с тем же эффектом), и наступило то блаженное состояние, в котором и холод был уже не важен, и кошки, рассевшиеся по коленям, не мешали, и странные гигантские котлеты с крутыми яйцами шли на ура. Состояние это зовется счастьем.
Наутро, выпроставшись из-под нескольких одеял и кое-как почистив зубы, я пошел на разведку. С крыши виллы была видна вся деревня (как оказалось, Ахалкалаки – самое большое село Грузии; по размеру оно – небольшой город, но местным куда больше нравится называть себя деревенскими, к тому же титул жителя «самой большой деревни страны» каждому из них кажется куда более престижным, чем звание обитателя «самого скромного города» страны): крыши, дымки над ними, речка, стадо баранов за речкой, большое, в пару гектаров, поле перед домом, разнокалиберные скульптуры в поле. И горы, цвета осеннего каштана горы со снежными шапками.
Из деревни снова пришли поварихи, и на завтрак нам была предложена чихиртма – густой, подкисленный уксусом куриный суп с распущенными в нем яйцами. Отмечу – чихиртма была ровно тем, что необходимо было съесть на завтрак после дюжины мухранского «Шавкапито», трех пробных бутылок анцестральной шипучки, пары штофов чачи и холодной ночи, проведенной под горой одеял.
Cорок восемь пупков
А потом за нами заехал безотказный кузен Дима, и мы, распрощавшись с дядюшкой Караманом и его винным братом Винсентом, отправились в сторону Тбилиси. Дорогу узнать было невозможно. Накануне мы ехали в сумерках; из сгущавшейся темноты выступали тела старых домов, выхваченные светом редких фонарей церкви и едва освещенные полицейские участки, под колесами шуршала галька. Казалось, мы путешествуем по какой-то хоббичьей стране, тайная жизнь которой просто скрыта от чужих глаз. Фасады с темными окнами чудились прикрытием, маскировкой нечеловеческой активности. А наутро оказалось, фасады прикрывают лишь пустоту обезлюдевших деревень, а темнота – горы мусора, выброшенного в кюветы. Неудивительно, что в огромной деревне Ахалкалаки вчерашним вечером мы встретили лишь одного человека – сильно нетрезвого мужичонку – проводника. Чудовищная грязь на дорогах, парашюты пластиковых пакетов, застрявшие в кронах и кустах, выбитые окна; эта часть Грузии, Картли, невероятно красивая и невероятно опустошенная бедностью, – еще ждет пробуждения. Сюда редко, лишь по специальному поводу, заезжают путешествующие по Грузии, и идея Карамана превратить Ахалкалаки в центр культурного туризма не столь наивна: места того заслуживают. Как и люди, по-прежнему здесь живущие. Да и пример шведов, медленно, но верно восстанавливающих неподалеку мухранские виноградники, княжий замок и винодельню, должен был бы заразить и других скандинавов. И не скандинавов тоже.
А вообще – тех же пакетов в кустах, мусора в кюветах, битых окон, как говорят местные, при ненавистном Саакашвили не было. Боялись? Боялись гадить себе под ноги? А нынче радостно взялись за старое? Странно это все.
По дороге в Тбилиси мы заехали в Мцхету. В отличие от картлийских деревень древняя столица Грузии не выглядит ни бедной, ни заброшенной; наоборот, с ее реставрацией, кажется, даже перестарались. Дома с новыми фасадами стоят под новыми крышами и за новыми заборами, улицы, покрытые новой брусчаткой, равнодушно ведут к главному храму Грузии, перед которым выстроено странных пропорций здание с «античными» колоннами. В здании – то ли супермаркет сувениров, то ли загс. Старинный город превращен в парк развлечений, в православный Диснейленд. Здесь много гостиниц и ресторанов, наверное, хороших, в каждой подворотне торгуют вязаными носками и вином, по-видимому, отличным. Все чисто, аккуратно, даже красиво; только жизнь куда-то делась. По городу не бегают дети, из труб не идет дым, не пахнет свежим хлебом. На гигантской стоянке – ряды автобусов – Мцхета заселена теперь туристами и торговцами.
Впрочем, обо всем этом забываешь, входя в Светицховели, храм невероятной красоты и достоинства, усыпальницу князей Багратиони, к роду которых принадлежал и Иване Мухранбатони, строитель «Мухрани». Иван Константинович тоже похоронен в Светицховели, в окружении родственников.
Храм был возведен еще тысячу лет назад там, где на месте захоронения ризы Христовой (вывезенной из Святой земли грузинским воином), по преданию, вырос кедр. Риза (или хитон) изображена и на семейном гербе Багратиони: «Хитон же был не сшитый, а весь тканый сверху». Этот княжеский девиз соединяет Багратиони с местом их захоронения.
К сожалению, оригинальные фрески в Светицховели не сохранились; к счастью, сохранились хотя бы те, что были сделаны в XVII–XVIII веках. Наивные, радостные, предвещающие рождение великого Пиросмани.
Стоя на коленях, богомолки терли мыльными щетками надгробия Багратиони, потрескивали свечи, под сводами носилось эхо шагов.
Выйдя на улицу, мы обошли вокруг собора. На тысячелетних камнях можно было рассмотреть выбитые барельефы: библейских зверей, птиц и, конечно, виноградные лозы. Куда же в Грузии без них?
Выбравшись из Мцхеты, по Военно-Грузинской дороге мы снова поехали в сторону Тбилиси. Наступало время обеда, и стоянки у придорожных заведений быстро заполнялись лихачами. Притормозили и мы километрах в десяти – двенадцати от столицы. Хотелось хинкали; чего, собственно, еще могло хотеться взрослым мужчинам, с предыдущего вечера ничего (кроме разве что чихиртмы, разогретых хачапури и котлет с яйцами, вчерашних цыплят, овощей и свежего хлеба) толком не евших. Да и не пивших. После ночных разговоров у Карамана в запасе оставался лишь коньячный спирт, а пить его мог только мужичонка-проводник, никому из нас осилить семидесятиградусную сивуху не удалось бы.
Мы расселись за столом, Гоги, обсудив наше непростое положение с официантом, сделал заказ. Нам принесли горячий лаваш, лимонад и графин домашней чачи. Фабричную водку в Грузии в ресторанах не заказывают; в бутылку с этикеткой любая гадость попасть может, зато каждый самогонщик репутацией и здоровьем отвечает за качество своего продукта.
Затем на столе стали появляться закуски: овощи и цицмат, пряный местный кресс-салат, вонючий ноздреватый соленый сыр гуда, холодное мясо, редька. Мы выпили по первой, даже без тостов; жизнь начала налаживаться. Выпили по второй, уже со смыслом, за Грузию; показалось дно шкалика. Принесли кебабов, аджики и второй графин. На лицах появился румянец, к Гоги вернулось красноречие, и он рассказал старую смешную историю о батумском театре, директор которого придумал верный способ повысить посещаемость вверенного учреждения. В театральном буфете стали торговать чешским пивом и сардельками, причем только в комплекте. И только – на заказ. Билеты из кассы исчезли быстро, зал наполнился хмурыми небритыми мужиками в кепках, прямо во время спектаклей выходившими целыми рядами из зала по команде буфетчика, объявлявшего из центрального прохода: «Восемь порций для Гиви готовы». Театр наградили красным знаменем, директора повысили, пиво пропало, спектакли снова стали идти при пустом зале. Драма, как оказалось, усваивается только с пивом и сардельками.
Поделиться книгой: