Помоги проекту - поделись книгой:
Утром за завтраком я нашел только Диму Антадзе, Максима и братьев-художников. Все остальные – и Каландадзе-старший с компанией, и певцы, и Каландадзе-младший с Тарамушем – уехали еще ночью. Железные люди! Кутили до посинения, ели-пили, пили-пели, пели-танцевали, а потом в минуту снялись, расселись по машинам и разъехались по домам. Будто и не было ничего.
Прикончив остатки мацони, мы пошли пройтись по Сигнахи. Алазанской долины по-прежнему не было видно, туман стал только гуще, старую крепость целиком накрыло облаком. Практически на ощупь мы добрались до здания местного музея, отыскали вход и, борясь с тугой пружиной, просочились внутрь. Посетителей не наблюдалось, и безмятежные служители, оставив посты, где-то пили кофе. Мы покашляли, потопали ногами, и на шум из музейного бара появился кассир-меланхолик. Взяв у нас несколько купюр, кассир выдал билеты и снова скрылся за дверью бара. А мы пошли смотреть Пиросмани; шестнадцать его картин развешаны по стенам музея. Художник родился неподалеку, в селе Мирзаани, а в Сигнахи, как говорят, жила та самая Маргарита, путь к дому которой Пиросмани выложил миллионом роз. Может, и не миллионом, и не роз, но легенда красивая. Открыл Пиросмани миру, кстати, Кирилл Зданевич, дед Карамана Кутателадзе, тоже замечательный художник.
Среди шестнадцати работ – «Доктор на осле», «Олень», портрет Ираклия II. А еще – огромная, во всю стену, клеенка «Сбор урожая». Справа на ней – большая яблоня, на которую по лестнице карабкается монументальная женщина. Слева – крестьяне, они давят виноград; сок льется в квеври. Духанщик с подносом спешит к работникам, чтобы дать им по стакану вина. В центре – семья с детьми; в руках чад – грозди. Все позируют, как на фото. На горизонте – деревня, из деревни на коне едет хозяин виноградника. Где-то режут барана, жарят шашлыки, варят мясо. Трое – с канци в руках – празднуют. Герои картины пьют вино и кутят, чтобы собрать виноград и сделать новое вино. Круговорот, рождение новой жизни. И опять хотелось вспомнить Тициана Табидзе, теперь уже – сказанное о Пиросмани:
Насладившись искусством, мы снова нырнули в облако и отправились искать место, пригодное для второго завтрака. Антадзе вроде знал одно, там должны были дать чихиртмы и хинкали. По дороге, идя на запах свежего хлеба, мы заглянули в чей-то двор и обнаружили пекарню. Там девушка с огромными глазами раскатывала тесто и, не обращая внимания ни на нас, ни на жар, почти залезая в тоне, лепила к стенкам печи полоски лаваша. Хлеба мы купили. И отличных мандаринов – в лавке по соседству. А потом мы увидели вывеску со словами «Слезы фазана», зашли в дом и обнаружили винный погреб и комнату, с полу до потолка увешанную картинами, словно вывезенными из московского Дома художников середины семидесятых. Оказалось, картины пишет американец Джон Эйч Вердеман Пятый, молодой американец, научившийся живописи в Суриковском институте и приехавший в Грузию изучать многоголосье. Постигая секреты многоголосья – обычное дело! – выучил язык, женился на грузинке и стал гнать вино. Вино – хорошее, называется «Слезы фазана» (выражение это используется в Грузии для обозначения чистоты: «чистый, как слеза фазана»). Мы, конечно, немного, буквально по стаканчику, выпили: по стаканчику горули мцване, по стаканчику ркацители, по стаканчику саперави. И еще больше возмечтали о настоящей чихиртме.
И получили ее, пройдя вверх по улице еще сотню шагов до ближайшего шалмана. Дима уже ждал нас; ждали и тарелки с сыром, с зеленью, со свежим хлебом. Как только мы сели (продрогшие, кстати) у очага, появилась и горячая чихиртма. И небольшая, как «для язвенников или лицемеров» (по выражению Антадзе), бутылочка водки. А потом – блюдо хинкали. И вторая (все же – для лицемеров, а не язвенников) чекушка. И чуть позже – второе блюдо и третий шкалик. Жизнь вроде начала налаживаться, а туман – рассеиваться. И мы поехали домой, в Тбилиси. С обязательной остановкой в Богдановке, конечно. Куда ж мы без мацони?
Пир Nº 1
Вернулись в Тбилиси мы вовремя, как раз к застолью, назначенному Каландадзе на вечер. Собраться велено было на углу Петриашвили и проспекта Меликишвили, на принадлежащем Гоги «Первом винзаводе», в «Ресторане № 1». Каландадзе созвал Бригаду в полном составе, пригласил певцов; повариха – приземистая широкая женщина в черном кителе – наготовила на батальон: кур с острым ежевично-гранатовым соусом, пхали из порея, сырных пирожков из кукурузной муки. В меню еще значились баклажаны, молодой сулугуни с мятой, фаршированные рисом цыплята, хачапури и пироги, сациви, желудки, пожаренные на сковородках-кеци; всего не упомнишь, скатерть была закрыта тарелками. Графины летали над столом, ркацители из цаламских подвалов не заканчивалось.
Музыканты – молодые модные тбилисские ребята – пели кутаисские романсы, аккомпанируя себе на пижонских гитарах Yamaha, время от времени используя их не по назначению, в качестве ударных. Пели и играли музыканты, пожалуй, чуть громче, чем того требовали обычаи застолья; взлетевшие брови присутствующих говорили о том, что заслуженные кутилы удивлены и не совсем довольны. Музыка за столом – не самоцель, это – фон, столь же приятный и необходимый, как вино, как хорошая еда. Главное – общение, разговоры; словам ничего не должно мешать.
Вел застолье «бригадир» Цахнаг, Гия Гордезиани – художник, преподаватель, поэт-песенник, музыкант – в общем, настоящий кутила и опытный тамада. Однако же не он был героем вечера, но мамао, настоятель одного из тбилисских храмов. Когда со словами «молчите, безбожники!» батюшка вставал, чтобы произнести тост, все действительно замолкали, кому же хотелось быть проклятым? Пил мамао за любовь, которая – Бог, и за Бога, который – любовь, и за друзей, что собрались за столом, и за тех, кого с нами не было, и, обращаясь к Каландадзе, журил его за то, что тот «променял мать-церковь на «кордебалет», и призывал музыкантов поберечь инструменты (батюшка – не только художник, но и рок-гитарист).
Застолье тянулось и тянулось, вино и тосты не заканчивались, и я, как всегда, без объявления, бочком-бочком, ушел спать. Тем более, идти было метров сто: на ночь мы решили остановиться прямо на винзаводе, где у Каландадзе есть небольшая гостиница. Той же дорогой, но чуть позже, последовали и другие члены экспедиции. Начали-то мы еще утром, продолжили днем, по-настоящему стали кутить вечером, а ведь планы пьянкой в «Ресторане № 1» не ограничивались, мы и до Казбека еще собирались добраться, и живыми домой вернуться. Вот все и решили покинуть поле битвы пораньше.
Впрочем, ночь не была спокойной. Сначала одни члены бригады, не обнаружив собутыльников, рвались в заводской отель, намереваясь вернуть нас за стол (и Максим, взяв огонь на себя, таки отправился обратно в ресторан), потом еще один стучался к Гоги, чтобы одолжить денег на казино; под утро в гостиницу въехали новые постояльцы, и веселый гомон их и стук дверей снова не давал спать. Однако же начался новый день, в «Ресторане N1» нам накрыли шикарный завтрак, и ночные тревоги были забыты ровно так же, как при пробуждении забывается сон. Жизнь продолжилась.
После завтрака я решил глянуть на завод, открывшийся еще в мае 1897 года. Инициатором возведения предприятия (за казенный счет, кстати) был граф Воронцов-Дашков, императорский наместник на Кавказе, а строителем – молодой архитектор Александр Озеров, лишь незадолго до того окончивший Сорбонну. Озеров построил изящное здание и вырыл под ним бесконечные погреба, ставшие хранилищем одной из самых знаменитых винных коллекций мира; в эту коллекцию попал и коньяк, отбитый платовскими казаками у охраны Наполеона, и императорские подарки, и сталинское собрание, после смерти вождя отправленное из Кунцево в Тбилиси. Куда коллекция девалась в лихие девяностые – не очень понятно; завод многие годы, до тех пор, пока его не купил Гоги Каландадзе, стоял заброшенным. Сейчас подвалы расчищаются, цеха восстанавливаются. Вряд ли производство будет на «Винзаводе № 1» возобновлено, скорее, Гоги превратит памятник в культурно-гастрономический центр. Собственно, элегантный «Ресторан № 1» уже работает, и не обязательно быть другом Каландадзе, чтобы попасть в него, достаточно позвонить и, убедившись, что заведение не закрыто на спецобслуживание какой-нибудь бригады, забронировать стол и настроиться на кутеж.
Окно с видом
Пока мы собирались и упихивали сумки в багажник автомобиля Кокоса (Дато Гагошидзе), попрощаться с нами заехал скрюченный приступом подагры Гоги Каландадзе; годы дают о себе знать всем и каждому, за две ночные гулянки подряд надо платить. Тем не менее настроение у Гоги было отличным, природного жизнелюбия действительного члена бригады еще хватало на то, чтобы не замечать болячки.
Мы обнялись, расцеловались, бросили в багажник подаренные в дорогу бутылки и поехали каждый в своем направлении: мы – в сторону Казбека, Гоги – в аэропорт, лететь в Европу.
Мы снова встали на уже известную Военно-Грузинскую дорогу. Проложена она была, чтобы соединить Тифлис с Владикавказом, и именно в сторону Владикавказа нам и надо было; Казбек, гора с коробки от папирос, – как раз на границе.
К обеду мы добрались до Пасанаури, села, по утверждению Гоги, известного хинкали. Причин не проверить верность Гогиных слов мы не нашли и, притормозив у киоска с газетами, спросили у местного жителя, где найти хорошее заведение. Местный не размышлял и секунды: «Проезжаете через все село, выезжаете за околицу, видите Hammer, останавливаетесь и спрашиваете Робинзона». Так мы и сделали. И уже через пять минут сидели за столом придорожного шалмана, набитого дальнобойщиками и компаниями, путешествующими по Грузии на машинах с российскими номерами. Чувствовалось, что мы едем в сторону границы.
По телевизору, подвешенному в красном углу, шло грузинское кулинарное шоу; брезгливая дама пыталась пробовать обугленного лосося, сохраняя в кадре лицо. Мы заказали шашлыков и пару дюжин хинкали, запивать еду нам предложили осетинской водкой. И тут граница тоже чувствовалась.
Шашлыки оказались выдающимися, хинкали – не такими, как нам бы хотелось, водка, напротив, превзошла ожидания: мы не отравились. И продолжили путь.
Очень скоро мы увидели снег. Он лежал на обочинах, покрывал кюветы, крыши домов, припаркованные автомобили. С каждым километром снега становилось все больше и больше. Мы приближались к Гудаури, значит, поднимались в горы. И тут мы начали жалеть, что колеса нашего лимузина не оснащены цепями. Резину Кокос менял довольно давно, наверное, еще в прошлом десятилетии, и лысые покрышки все чаще и чаще прокручивались по местами обледеневшему шоссе вхолостую. А ведь нам предстояло перемахнуть через перевал, дорогу через который вряд ли кто-нибудь очистил от снега.
Кое-как мы проехали через Гудаури, и тут действительно началась заснеженная трасса. И туман. И наши мучения. Хорошо еще, что оба моста автомобиля Дато можно было использовать одновременно. Все же мы ехали не на «Жигулях», а на вполне себе приличном, хоть и пожилом «японце».
Передвигаясь с черепашьей скоростью и пропуская вперед мчащиеся в обоих направлениях рейсовые автобусы, мы наконец перевалили через перевал, дорога расчистилась от снега, и вскоре мы уже подъезжали к селу Степанцминда, бывшему Казбеги, опорному пункту региона Казбек. В Степанцминде, в гостинице Rooms, мы собирались провести ночь.
Rooms, дизайнерский отель с видом на пятитысячный Казбек, для многих путешествующих по Грузии стал причиной, по которой они включают Степанцминду в свои маршруты. Действительно, уютный совсем не грузинским уютом, простой, элегантный альпийский отель, привлекает иностранных туристов, как фонарь мотыльков. Да и своих, кто побогаче. По грузинским меркам Rooms – дико дорогой, по европейским – на уровне трех звезд. Номера – по полторы сотни долларов. Это те, что с видом на гору. Наши были с видом, только горы все равно не было видно; Казбек был плотно упакован в облака.
Понятно, что долго наблюдать за невидимым Казбеком мы не могли, а потому очень скоро встретились в ресторане, за тем столом, что стоял поближе к очагу. После хинкали и шашлыков из Пасанаури уже прошло достаточно времени; кроме того, все мы переволновались на перевале. Нам срочно надо было выпить. И закусить.
Были заказаны местные хачапури (они делаются с картошкой и сыром и похожи скорее на осетинские пироги, чем на классические грузинские хачапури), густая овощная похлебка, каурма, зелень и, конечно, хинкали. Ну и пара бутылочек мухранского «Шавкапито»; мы нашли его в местной винной карте. В общем, вечер удался. И даже без тостов. Хотя не обошлось без историй. Гоги вспоминал, как Марко Черветти, наш общий двухметровый итальянский друг, титан мысли и исполин готовки, путешествуя по Грузии, устанавливал рекорды, о которых и по сей день говорят в Кахетии, Имеретии и Мингрелии. То Марко съел подряд восемнадцать штук чурчхелы («Ты хоть нитки собирай от чурчхелы, свитер свяжешь!»), то проглотил пять дюжин хинкали, то – десяток шампуров шашлыка, то – средних размеров поросенка со всеми его потрохами. И, главное, гиганту всегда было мало и всегда хотелось есть; выпрашивая кусочек, он приставал к Диме Антадзе со словами: «Дольче Антадзе, ну хоть десяточек хинкалиссимо, ради бога!» И «дольче Антадзе», понятно, немедленно несся к ближайшему шалману заказывать «хинкалиссимо». Как крошку можно было оставить без пропитания? И так повторялось из раза в раз, изо дня в день.
Впрочем, мы сами уже начинали напоминать коллективного Марко Черветти. Приехав в Грузию, мы с утра до ночи, а иногда и ночью кутили. Мы ели, дегустировали прекрасные вина, пили чачу, слегка перекусывали, потом снова ели, выпивали, закусывали, и, если не ели, то ехали – чтобы поесть и выпить. Да, мы ходили по музеям, но даже там – в Сигнахи или в Национальном музее в Тбилиси – мы неслись смотреть экспонаты, связанные с едой и выпивкой, – опулентный «Сбор урожая» Пиросмани, греческие кубки и кратеры, колхидские бронзовые фигурки пьющих людей, терракотовые сосуды для вина. Все было подчинено главной идее: так, как в Грузии, не умеют кутить нигде. И главная идея раз за разом находила себе подтверждение. Может, мы просто не хотели видеть все остальное и что-то важное оставалось незамеченным? А если и так?
Если мы и сужали Грузию до размеров стола, если прекрасная страна оказывалась в наших стаканах вместе с соломенным вином? Что с того? Для нас, любителей выпить и закусить, только того и было надо.
От Троицы к Успению
Ночью, внезапно проснувшись, я увидел Казбек. Тучи рассеялись, туман ушел, и гора, подсвеченная контровым светом луны, отчетливо выделилась даже на фоне черного неба. А на рассвете – так и вовсе стало жалко тратить время на сон. С каждой минутой Казбек, меняясь, представал в новом свете. Из розового он превращался в кремовый, потом – в голубой. Наконец, вершину осветили прямые лучи солнца, и гора стала ослепительно-белой, ее пик словно вырезали из синего-пресинего неба. Прямо, как у Пушкина:
Именно: Казбек сиял «вечными лучами», отсвечивал нестерпимо ярким светом, бликовал, радостно разбрасывая солнечных зайчиков, горел на солнце. И никакие черные очки не спасали, глаза слезились – то ли от вспышек, то ли от умиления; скорее, ото всего сразу.
Позавтракав и полюбовавшись Казбеком с террасы отеля, мы расплатились и отправились наверх, к Гергетскому монастырю. Опять-таки:
Это Пушкин про него, про Гергети. Про монастырь, к которому мы вознамерились подняться на Димином драндулете с лысой резиной.
И ведь поднялись! Плутая, путая дороги, скользя по льду, но поднялись и увидели невероятной красоты Казбек, и строгий храм Троицы, и Степанцминду, лежащую в километре внизу, и даже отель наш, кажущийся сверху деревянным сараем, притулившимся к склону.
Спустились, зная дорогу, мы намного быстрее. И намного быстрее преодолели перевал, и проехали зону снегов, и Гудаури, и еще засветло оказались на берегу водохранилища, в советские времена затопившего десятки деревень, в Ананури, в храме Успения Богородицы, фрески которого Дато Гагошидзе реставрировал в восьмидесятых. Без солнца, которое скрылось за пиками, начало стремительно холодать. Мы кутались, застегивали куртки, мерзли, но никак не могли оторваться от фресок – наивных, радостных и одновременно – грустных.
Наконец решившая закрыть ворота сторожиха шикнула на нас, и мы отправились дальше в сторону Тбилиси. И ровно через пять километров остановились в Булачаури, на станции водозабора. Дато вспомнил, что когда-то в Булачаури неплохо кормили.
Нам указали на вагончик, похожий на тот, в котором мы знакомились с мингрельской кухней, официантка принесла кувшин домашнего вина, бутылку водки, лимонад и изготовилась принимать заказ. Мы попросили шашлыков из телятины, почек и печень на вертеле, свежего хлеба с зеленью, сыра, и подавальщица, записав, сказала, что, кроме телячьих шашлыков, принесет нам еще и свиной: «Возьмите, попробуйте, и будете приезжать специально». Никто не спорил. Ей было виднее. А еще тетка порекомендовала взять местной форели. И опять мы не спорили, помня слова подходящего подо все грузинские случаи Тициана Табидзе:
И, поверьте, тем вечером мы даже не поужинали. Выдающихся шашлыков из свинины, печени с почками, съеденных на водозаборе, форели и, главное, впечатлений было достаточно; хватило бы на несколько дней. Да и лететь надо было следующим утром довольно рано. Неделя закончилась, никто не пострадал; Картли, Кахетия, Казбеги были хоть приблизительно, но изучены, Военно-Грузинская дорога изъезжена вдоль и поперек, хинкали попробованы в пяти местах, выпиты литры вина. И единственный вопрос, на который я не мог сам себе ответить, был таким: «А почему, собственно, я раньше не был в Грузии?», но на него ответа не было и быть не могло. Так случилось.
Рецепты
Во время приготовления блюд по рецептам Гоги и Ирины Тотибадзе ингредиенты отмерялись на не всегда трезвый глаз, с грузинской щедростью – горстями и пригоршнями, поэтому точного количества в граммах и миллилитрах авторы предоставить не смогли.
Поделиться книгой: