Голоса животных и растений

В ходе экскурсии хозяева завели нас на рынок Юбу… И сейчас легко возникают в памяти и проходят перед глазами, как наяву, высокие, пленительные красавицы племен фульбе и сонгаи в одеяниях, переливающихся всеми мыслимыми и немыслимыми цветами; осанистые, замершие молчаливо, будто скульптурные группы, туареги и мавры в голубых чалмах и бубу (ниспадающих широких туниках свободного покроя), с лицами, скрытыми до глаз черными или белыми повязками.

Низенький, но тоже осанистый посол уверенно подвел делегацию вплотную к одногорбому великану верблюду, что-то без конца, но с достоинством пережевывавшему.

— Спроси у хозяина, как зовут это чудо, — буркнул он переводчику.

— Галоол, — коротко бросил в ответ на вопрос переводчика туарег в длинном синем халате, увешанный кинжалами, он устремил независимый взор в бесконечность и эффектно оперся рукой на эфес кривой сабли.

— Гал-о-ол! — умильно произнес посол, изменив тональность голоса, демонстрируя замашки демократа-популиста и эксперта по парнокопытным. И наш сановник потянулся к верблюду.

Но тот, как потом выяснилось, не оценил этого излияния глубоких интернационалистских чувств. С кичливой миной верблюд чуть повернул свою вытянутую морду с крупными, но невыразительными глазами к нашему супердипломату и стоявшему рядом с последним главе делегации — и с очевидным любопытством посмотрел на них. Верхняя губа дромадера в тот момент начальственно нависла над нижней, а нижняя, тоже не без высокомерия, слегка спустилась вниз. Вдруг, сжав челюсти и поведя верхней и нижней губами одновременно в разные стороны, ужасное животное (а иначе Галоола не назовешь за столь хулиганский поступок!) смачно, почти по-человечески сплюнуло в сторону членов делегации.

Костюмы двух первых лиц мгновенно покрылись сплошной липкой матовой пленкой. Тихо охнув и выговорив скороговоркой известное (теперь, в период расцвета демократии, уже незапрещенное выражение), посол, забыв о себе, бросился оттирать костюм оторопевшего эмиссара центра. Подоспели на помощь дипломаты меньшего ранга и местные официальные лица, дружно попросившие прощения у главы делегации за выходку верблюда.

К сожалению, посол не знал (а его советники, в силу типичной для них неосведомленности, не могли подсказать ему), что во время линьки к верблюду благоразумнее не соваться.

Давно это было. Посол уже ушел со своего поста, как принято говорить, на заслуженную пенсию, заметно подобрев с тех пор и обретя демократические замашки и убеждения. Но тогда я впервые разглядел в верблюде одушевленное, много понимающее, не терпящее криводушия — и в этом смысле человекоподобное существо.

Представления о счастье различны

Всякое сравнение хромает.

В Каире я сблизился с муэдзином Мухаммедом Хасаном Али. Как-то мы по-каирски долго, несколько часов без передышки, толковали о том о сем за чашкой кофе на открытой веранде одного из кафе. В какой-то момент разговора я по молодому легкомыслию сравнил одного мимо идущего прохожего с верблюдом, причем явно в ущерб для последнего.

— У вас ошибочные понятия о верблюде и жизни, — недовольно поморщился священнослужитель. — Запомните, верблюд — баловень ислама. В нем кладезь добрых качеств. У Аллаха сто священных имен, которые знал только пророк Мухаммед. Девяносто девять из них пророк раскрыл своим верным ученикам, а сотое доверил лишь зятю — «царю мужей» Али. И заметьте, любимому верблюду, который по сию пору не выдал вверенной ему тайны. Вот почему верблюд, в отличие от человека, столь молчалив — от великих знаний!

Копаясь в старых книгах, я где-то вычитал предание, в котором утверждается, что пророк был сыном владельца верблюдов из Мекки. Опасаясь мести священнослужителей, Мухаммед бежал из города на быстроногом дромадере. Опять-таки на нем же пророк триумфально возвратился в родной город. Понятно, что после таких услуг животное заняло особое место в высказываниях Мухаммеда, а значит, и во всей исламской культуре.

Впоследствии в «Кысас ал-анбийа» («Сказаниях о пророках») я нашел текст любопытного пророчества. Смысл его таков: когда правоверные отрекутся от своих верблюдов, настанет конец света и Божий суд. Однако философские истины, несмотря на их ощутимую весомость, иногда убеждают меньше, чем сама реальная жизнь.

Сомалийский поэт Самантар Бахнан однажды повздорил с женой. В то время он вместе с семьей кочевал в районе Нугаал и Доло. Скандал вспыхнул из-за того, что она захотела подарить родственникам некоторых из принадлежавших ей верблюдов.

— Ничего себе подарочек! — вскричал застигнутый врасплох ее капризом поэт-бедуин. — Я, конечно, люблю твою несметную (Иншалла! На все воля Аллаха!) родню, особенно твоего папу, твою маму. Но что ты сама будешь делать без верблюдов? В них наше счастье и благо. В твоей хижине все сосуды заполнены молоком, а что будет потом, когда верблюды уйдут к твоим уважаемым родичам — да пошлет им Аллах еще тысячу лет жизни? Добро бы еще потчевать их молоком время от времени, как дорогих гостей, но отдать им верблюдов насовсем — это уж извини!..

Поэт-реалист вовремя одернул зарвавшуюся супругу, поскольку прекрасно знал истинную ценность подобного подарка. По горячим следам домашней стычки Самантар Бахнан в назидание потомкам сложил поэму, ставшую значительным явлением в сомалийской литературе. Ее основную идею можно выразить так: ни один здравомыслящий человек легко не расстанется с верблюдом.

В тот знойный день на площади Акаллааль Погибали женщины от жажды С младенцами грудными на руках, Не осталось ни капли воды Для тебя, дорогая жена. Но в твоем шатре на спине верблюда-носильщика, Были сосуды, до краев полные Кислого верблюжьего молока. Верблюды — гарантия жизни, И нельзя их дарить никому, Даже родному отцу…

Более половины сомалийцев живут скотоводством. Среда и жизненный опыт воспитали в них определенный характер, привычки и чувство прекрасного. «Уши верблюда и натура человека не меняются», — гласит пастушеский афоризм. Поясним: уши верблюда не увеличиваются в размерах в период его роста. Кочевники не перегружают себя вещами, зато каждый предмет в их строгом обиходе, в непритязательном быту обретает кроме практического значения еще и глубокий символический смысл.

Одним из неразлучных, непременных спутников кочевников является слово. Бумаги в пустыне нет. А письменность в Сомали появилась только в 1973 году. Поэтому искони в среде кочевников особо важным видом искусства считалось устное творчество. Здесь следует присовокупить влияние ислама, отнюдь не способствовавшего развитию изобразительного искусства. Так что можно понять, почему в Сомали всех остальных муз всегда затмевала пресловутая муза красноречия.

Жители пустыни привыкли не отрываться мыслями от грешной земли. Принципы «искусства для искусства» не подходят им, и именно поэтому верблюд избран одним из символов сомалийского народа, не в последнюю очередь — символом независимости от колониальных держав. В бытовых разговорах и в торжественных официальных речах сомалийцы утверждают, что их культура выжила в веках благодаря… верблюду. Не случайно даже в стихах народ Сомали сравнивается с исполинским верблюдом. К примеру, две пословицы из каждых произвольно взятых трех так или иначе будут связаны с образом «корабля пустыни». Если вам попытаются выказать почтение, то почти в каждом предложении вы услышите слово «верблюд».

Представления о счастье сильно различаются у разных народов, как, впрочем, и у разных людей. Порой даже закрадывается сомнение: а существует ли счастье вообще? Еще А. С. Пушкин довольно категорично высказался на сей счет: «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Однако, поразмыслив, упираешься в другой вопрос: «Может ли быть на Земле единый эталон счастья — если каждый народ живет в конкретной географической среде, видит особенные пейзажи, определенные растения, животных, говорит большей частью только на своем языке и имеет собственную историю? Да и нужен ли эталон?» В песках Предсахарья, в фелидже (шатре) туарега Имажерена Фаделя бен Феззане, за горячей фасолевой похлебкой я услышал старинную песню, в которой были такие слова: «Дайте мне верблюда, седло и шатер — и я буду счастлив». Туарег счастлив почти по-пушкински: когда он в привычной среде, когда у него под седлом мехари — быстроходный верблюд со светлой шерстью, воплощающий собой покой и волю. Проворный мехари — свое происхождение эта ездовая порода ведет, по преданию, из аравийского города Махра — уносит хозяина от врага, спасает от песчаной бури, помогает побыстрее отыскать воду и дает чудесное ощущение простора, приволья, свободы, недоступное даже воображению обитателей городских квартир. Добавлю, что сомалийцы тоже предпочитают светлых верблюдов, зная, что те лучше переносят зной и жажду.

В засуху суровую белые верблюды Тебя не подведут. Могучие телом, равноценны они алмазам. Черные верблюды скорее слабеют, Трудности не в силах пережить, —

так утверждает Самантар Бахнан. Его мнение подкрепляется старинной песней, которую кочевники напевают у колодца, когда поят животных:

Черные верблюды и жена из города Приносят лишь временную радость, Тогда как светло-коричневые верблюды И крепкая молодица из шатра Одаривают вечным счастьем.

«Араб торжествует только там, куда ведет его верблюд», — сказал халиф Омар. Он был прав: ведь именно верблюд прямо причастен к обнаружению нефти в Саудовской Аравии. По крайней мере, так считают ее жители. Слова халифа справедливы и для сомалийцев, которые с незапамятных времен говорят: «Счастье шествует нога в ногу с верблюдом». И потом добавляют: «Счастье — за самой дальней дюной, путь к которой ведом лишь верблюду». Животное не только умеет хранить тайны. Пока у него есть силы, оно будет нести хозяина на своем горбу хоть на край света. На его жертвенную верность указывает старинная арабская пословица: «Верблюд лег — значит, приехали».

«Да здравствует верблюд и козья шкура!» — француз Т. Моно озаглавил этими словами одну из своих книг о Сахаре. И в них выразилось огромное значение для людей этого животного, без которого пустыня осталась бы, если допустимо так выразиться, навеки неодушевленной. «Вездеходу пустыни» нипочем сыпучие пески или каменистая твердь, загроможденная глыбами. Перефразируя Библию, можно утверждать, что верблюд проходит даже сквозь игольное ушко. У древних это изречение употреблялось как пословица, когда речь шла о возможности преодоления особенной, чрезвычайной для человека трудности. Верблюд проходит там, где повернут вспять и осел, и конь; «корабль пустыни» способен покрывать огромные расстояния. Согласно легендам и по рассказам погонщиков, за один переход по пустыне это животное может осилить до 270 километров! Достоверно известно, что за день одногорбые верблюды проходят в среднем 70 километров, а быстроходные мехари пробегают более ста. У них один недостаток: они не умеют плавать. Но откуда в пустыне возьмутся реки?

Один из устоев семьи

Семья сомалийца держится на трех китах: муже, жене и верблюде — и, когда ему предлагают выбрать какой-нибудь один из этих трех столпов семьи, он сердится и отвергает саму возможность подобного выбора. Такой подход — черта национальной психологии. В поучительной народной песне от лица мужа поется следующее:

Разрушит семейный очаг отреченье мое, Сыновья перестанут рождаться. Уход жены семью лишит покоя, Бездетной сделает ее. Не будет же верблюда — Все погибнем от голода и боли.

Вот почему, когда в некоторых странах Африки главу семьи, да и любого мужчину сравнивают с верблюдом, он задирает нос — ведь этим признается его особенная стойкость и жизнеспособность.

Для бедуинов и сомалийцев верблюды — это нечто вроде банковского вклада, гарантия выживания в случае засухи, болезней, других стихийных бедствий. В 1974–1975 годах страшная засуха в Сомали убила 60 процентов мелкого и крупного рогатого скота — и лишь одного верблюда из десяти. Дромадеры пасутся по всей стране, где температура редко падает ниже 35 градусов. Стада делятся на «беременные» и молочные. В сухие сезоны «беременные» стада посылаются на выпас, далеко от дома, под надзор молодых холостяков. (Кстати, в этот период более или менее успокаиваются ревнивые пожилые мужья.) Молочные же стада остаются с семьями близ городов, чтобы легче было сбывать молоко. Каждые шесть — восемь месяцев скоту следует давать соль. Верблюдов подводят к соляным копям или потчуют их некоторыми специфическими видами растений (есть такие!), в побегах которых содержится много соли.

Для стран, испытывающих нехватку продовольствия, верблюд — просто дар Провидения. Он способен жить без воды 19–30 дней, долго не есть и при этом безропотно (словно джинн, явившийся из бутылки) исполнять задания хозяина, его родичей, а порой и соседей. Весь организм животного устроен таким образом, чтобы постоянно экономить каждую молекулу влаги. Так, например, ткани его носа поглощают влагу из дыхания при выдохе. Из веры сомалийских пастухов в сказочную стожильность верблюда возникла (как поучение нетерпеливым людям) пословица: «Верблюд, пробывший без воды месяц, может потерпеть без нее еще один день».

Не оставляй надежду, мой верблюд, В районе Сол растут высокие деревья. Там ты пощиплешь траву, Там ты напьешься вдоволь воды, Ни капли которой не попадало тебе в рот Уже более 30 дней, —

подбадривает мучимого жаждой питомца песней седок, ищущий источник.

Природа в лице верблюда сотворила самый дешевый в мире и к тому же ходячий кондиционер. Слизь, вырабатывающаяся у него в носу, насыщает влагой поступающий в его легкие сухой воздух пустыни. Но, как уже говорилось, при выдохе эта влага вновь отфильтровывается и остается в верблюжьем организме. Подобного механизма нет в организме человека. Таким образом животное экономит 68 процентов содержащейся в его теле воды. Мало того: выдыхаемый верблюдом воздух почти на 9 градусов прохладней окружающей среды, в то время как выдох человека имеет температуру его тела. Ученые в шутку советуют кочевникам в жару заводить верблюда в шатер и использовать его именно как кондиционер. Однако в этой шутке присутствует изрядная доля правды и трезвого расчета. Верблюд обладает поразительным свойством: в прохладные ночи его широкие мозолистые ступни как бы вбирают и накапливают холод. В течение ночи животное понижает температуру тела до 34 градусов. Наутро оно некоторое время «не замечает» солнечного зноя, и, лишь когда температура его тела поднимается до 40 градусов, верблюд начинает отдавать влагу — да еще как! В конечном счете «корабль пустыни» буквально усыхает до следующего водопоя на четверть веса, тем самым спасаясь от перегревания. Потливых людей принято сравнивать с верблюдом: о таком человеке пренебрежительно говорят, что он, мол, потеет, как верблюд. Хотя здесь правомернее было бы сравнение с ослом, который при тех же условиях теряет воду в три раза быстрее.

По традиции женщина в Сомали имеет личных верблюдов и после вступления в брак присоединяет их к стаду мужа. Есть стада, принадлежащие роду. Наличие общих верблюдов скрепляет родовые и клановые отношения. Старшие помогают младшим возмещать потери скота, погибшего в период засухи.

Новорожденному сыну отец дарит верблюдицу, закладывая основу его будущего личного стада. Не зря с момента появления на белый свет мужчину отождествляют с верблюдом: мужая с годами, он постепенно увеличивает свое стадо — путем бережливого, разумного хозяйствования. Умение ухаживать за животными высоко ценится в народе. «Каков верблюд, таков и хозяин», — подмечает одна из пословиц. Другая пословица в вопросительной форме повторяет ту же мысль: «Облезлый верблюд, ты чей?» После такого обращения к «запущенному» верблюду присутствующий при этом его владелец чернеет от страха и смущения. (К слову сказать, чернокожие сомалийцы не бледнеют и не краснеют от страха или стыда, а еще больше чернеют.) Ко времени женитьбы у деятельного кочевника набирается 8—12 животных. На свадьбу отец и другие родичи добавляют к стаду жениха дойных верблюдиц и вьючных верблюдов.

И у других народов пустыни бытует обычай: не успевает дитя родиться, как рядом оказывается верблюд. Еще совсем недавно у арабов был в ходу оригинальный обряд: едва ребенок исторгал первый крик, его бабушка или самая старая женщина племени тут же брала новорожденного младенца на руки, подносила к верблюдице и ждала, пока та окропит ребенка мочой. По древним поверьям, подобный необычный душ навсегда прогоняет от малыша злых духов — шайтанов и придает ему сил. Что-то в этом ритуале есть от магической процедуры, которой нереида Фетида, согласно мифу, подвергала своего сына Ахиллеса: пытаясь сделать его неуязвимым и дать ему бессмертие, она купала ребенка в водах Стикса, держа его за пятку. Кстати, кочевники смачивают целебной верблюжьей мочой повязки на ранах, а также место, ужаленное змеей.

Сомалийское выражение «У всех верблюдов задние ноги кривые» на русский язык переводится как «Все черти одной шерсти». Но ошибается тот, кто думает, что все мозоленогие на одно лицо. Кочевник сразу покажет верблюда с самой симпатичной внешностью и не преминет добавить, что привлекательность — не последнее достоинство этого животного. Каждому верблюду обязательно дается кличка, зависящая от его масти, облика и нрава. Скот тщательно селекционируется. Верблюдица живет 25–30 лет и приносит потомство каждый второй год, а всего — 8—10 раз за свою жизнь. Период вынашивания длится 406 дней. Обычно из новорожденных самцов одного сохраняют для воспроизводства, остальных кастрируют или готовят на убой. Племенного верблюда отбирают придирчиво, изучая его внешность, поведение и родословную. Он должен быть уравновешенным, внешне приятным и для людей, и — это главное — для верблюдиц, ну и, конечно, крепким физически. «Молодая верблюдица хоть и заносчива, а матерого верблюда не задирает», — уверяет популярная пословица.

Если у человека любовь вызывает добрые чувства, вдохновляет его на соответствующие поступки, поднимает настроение, то верблюд-самец во время гона становится, по выражению А. Брема, невменяемым, а именно: «шумит, ревет, кусается, толкается и бьет ногами своих сородичей и даже хозяина». При этом самец зло скрипит зубами и издает гортанные, стонущие звуки. Возможно, остервенение находит на него от сознания того, что в период гона у верблюда прибавляется обязанностей: он подсознательно ощущает всю их тяжесть и боится не оправдать возлагаемых на него надежд. Один производитель обслуживает 150–200 самок за сезон и «трудится» в эту горячую пору, если можно так выразиться, не покладая рук: у отдельных самцов даже чуть уменьшается горб. Если встать на твердую почву установленных фактов, то по горбу легко определяется физическое состояние верблюда. У упитанного здорового животного горб стоит прямо. Если же он свисает на сторону, то «спортивная форма» верблюда оставляет желать лучшего, и его предпочитают не брать в караван.

Племенной дромадер ценится у кочевников на вес золота. Иногда его занимают у соседей, а бывает, что самок гонят для осеменения за 200–500 километров, где пасется особо выдающийся верблюд. А таковой и в самом деле как сыр в масле катается: обращаются с ним уважительно, ни в чем ему не отказывают, на нем не возят грузов и кроме зелени, которую он пощипывает на пастбище, его потчуют еще маслом сезама и травами, бодрящими организм, вроде наших витаминов. В свободный от спаривания период высокую физическую форму именитого самца стараются сохранять специальными упражнениями и моционами, его держат на расстоянии пушечного выстрела от верблюдиц, чтобы он не привыкал к ним и не становился индифферентным к «прекрасному полу», а был бы в любой нужный хозяину момент готов к очередной вязке. «Частое общение с любимой женщиной способно убить любовь», — объясняют опытные кочевники, распространившие это правило на верблюда.

Быть может, когда-то среди верблюдов и царила демократия, и жили они цивилизованно, но затем в их дела вмешались люди, которые и по сей день насаждают в мире мозоленогих жесткую иерархию. На вершине иерархической пирамиды барствуют верблюды-производители. Эти одиночки получают всяческие спецпривилегии и поблажки. Ниже стоят молочные верблюды и вьючные верблюды. Подножие пирамиды составляют животные, предназначенные на убой. (Последних хвалят лишь во время трапезы, тогда, когда любое доброе слово уже не имеет для них никакого смысла.)

Но вернемся к сакраментальному вопросу: «Облезлый верблюд, ты чей?» При всем внешнем демократизме, обычно отличающем отношения между верблюдами в Сомали (за исключением бурных периодов спаривания — в это время самцы злобно косятся друг на друга), есть среди них и самые что ни на есть изгои. Речь прежде всего идет об облезлых и плешивых дромадерах.

Пустыня становится еще более пустынной вокруг них: плешивых верблюдов отторгают даже их родители, собственные братья и сестры. Правда, надо добавить, что долго они в своем плачевном состоянии прожить и не смогут. Как известно, усиленной влагоотдачи у верблюдов при температуре тела ниже 40 градусов не бывает. Их тело покрыто густой плотной шерстью, которая спасает животных от перегрева. На спине верблюда в жаркий полдень шерсть нагревается до 80 градусов, а кожа под ней — лишь до 40. Шерсть препятствует испарению. Так вот, если верблюд «лысеет», проще говоря, облезает, то это значит, что до смерти ему остается сделать «пару шагов». Можно себе представить, что он чувствует, если к тому же «родственники» и «друзья» подвергают его остракизму.

Молоко превращает юношу в мужчину

Верблюдам гарантировано бессмертие. В Кении впервые официально в Африке создан центр по разведению этих животных. Но в Сомали такие центры существуют давно и повсюду. «Будут верблюды — будут мужчины», — просто и толково объяснил мне погонщик верблюдов Али Саид, которого я повстречал на дороге из Могадишо в Афгои.

Ни кочевники Сомали, ни туареги Западной Африки, ни бедуины пустынь Северной Африки не приемлют алкогольных напитков. Они с презрением отвергнут протянутый им по-дружески граненый стакан с виски и по-детски обрадуются кружке верблюжьего молока, ибо, как считается у них, «молоко делает мужчину». У сомалийцев бодрящему напитку особый ореол придают связанные с верблюжьим молоком легенды, пословицы и поговорки. Само название страны косвенно связано с ним: слово «Соомаал» в переводе означает «Иди и дои».

Кочевники пьют молоко не менее трех раз в день. «Глоток молока дает силы на полдня пути», — уверяет поговорка. Верблюжье молоко, обладающее целебными свойствами, дольше хранится, чем козье или коровье. Только что надоенное молоко окуривают дымом костра, чтобы оно долго не прокисало. Дым — распространенное дезинфицирующее средство. У большинства народов Африки запрещено кипятить свежее молоко — чтобы не накликать болезнь на верблюдицу. Держат напиток в кожаных бурдюках. Мясо, главным образом верблюжье, хранят в сосудах с двойным дном и с двойной крышкой, предварительно залив его маслом. Так оно долго не портится даже в 35-градусный зной.

В некоторых странах женщину можно увидеть на тяжелых физических работах, что порой истолковывается как результат признания обществом ее равноправия с мужчиной. В Сомали дойных верблюдиц никогда не используют для перевозок: перевозить людей и тяжести — дело вьючных верблюдов, проще говоря мужчин. Почет, оказываемый кормилице, не вызывает удивления, ибо молоко — одно из немногих кушаний сыновей и дочерей пустыни.

Слаб и беспомощен мужчина, Не вкушающий молока. От такого отвернется Любая уважающая себя девушка, Какой бы он выкуп за нее ни предложил, —

предостерегает песня, которую кочевники поют, как правило, во время самых тяжелых трудовых операций. Но и это, пожалуй, не самое главное объяснение высокого престижа верблюдиц.

Если у роженицы нет молока для младенца, ее выручает безотказная верблюдица.

Всегда готовы к доению верблюдицы, Даже если не выпадают дожди, Во время изобилия и суровой засухи. Их молоко, удовлетворяющее все взыскательные вкусы, Радует самых капризных гурманов, —

говорится в другой старинной песне. В Сомали два коротких сезона дождей. Засухи повторяются каждые шесть — восемь лет, каждая третья из них особенно жестокая. При таком климате люди выживают во многом благодаря верблюжьему молоку.

Поэт Омар Хусейн Истеллийе, родившийся в конце XIX века на северо-западе Сомали, вспоминал в одном из произведений, как в детстве любимая верблюдица Дхоол спасла его и других детей от верной гибели своим живительным молоком:

И тело наливалось силой, И выталкивались из него колючки, Которые впиваются в нас с детства. И со временем приходит осознание: Ты, владеющий одной овцой, проснись! Только верблюды — богатство и спасение!

Он же в другом стихотворении, ставшем народной песней, благодарит судьбу, ниспославшую его народу такое чудесное животное:

Своими четырьмя сосками, Моя верблюдица, Кормишь ты четырех мужчин, Не оставляя голодным и свое дитя.

Доброго пришельца в Сомали не отпускают домой, не угостив верблюжьим молоком, которое не просто основной продукт питания, но и высший деликатес. Гость может нагрянуть даже глубокой ночью, так как день здесь, в кочевых просторах, мужчины и женщины посвящают труду. Позор семье, которая не протянет ему кринку освежающего нектара: кислым молоком угощать не принято. И здесь выручает верблюдица, которую можно доить более трех раз в день, даже через час-два после того, как она уже дала молока, тогда как коров и коз доят лишь дважды в сутки. Доение — почетная обязанность мужчин: женщин к этому делу не допускают.

Поздней ночью, Когда звезды высыпают на небе, Когда гости нежданно приходят ко мне, Ты, белошерстая верблюдица, Час-два назад накормившая моих сыновей, Выручаешь меня в тяжкую минуту, —

затягивает во время водопоя или после доения кочевник на диалекте мей (на юге Сомали) песню, содержащую хвалу животному, которого природа наделила столькими полезными свойствами.

Ежедневный тяжелый труд с детства вырабатывает в кочевнике благородство даже в мелочах. Если в обычной семье с мусульманскими традициями трапезу открывает хозяин, то в сомалийской пастушеской семье последним пьет молоко глава дома, долг которого — сначала накормить семью, а потом уже себя. Эту примечательную черту быта воспел поэт Фарах Али Гаммут:

Когда свежее молоко подступит К краям красновато-коричневых сосудов, Сначала голод утоляют дети, Гости, все другие люди. Последний глоток делаю я. Так учили меня родители. По пути к дальним колодцам.

Самое тяжелое трудовое бремя в пастушеской семье ложится на главу семьи и на его «транспортного верблюда». Они помогают друг другу, и хозяин заботится о четвероногом помощнике как о себе самом.

В ночь, когда родились ты и я, Для тяжкого труда Судьба предназначила нас обоих, —

утешает кочевник верблюда звонкой песней, которую слышал еще от своего деда.

К дрессировке верблюда кочевники приступают, когда тот достигает возраста четырех-пяти лет. Его учат слушаться поводыря, перевозить людей и грузы. Здесь так же, как и при обучении людей, важно не упустить время: в более зрелом возрасте верблюды уже не поддаются науке и на всю жизнь остаются упрямыми и непредсказуемыми. В начале курса «объездки» они выглядят неподконтрольными — часто лягаются, ревут при приближении тренера. Представление о врожденной флегматичности верблюдов — это принятый на веру миф, сочинители которого не видели дромадеров в пору их юности. Когда они не погружены в такую же непроницаемую, как жаркий полдень в бескрайней пустыне, апатию, то выражают недовольство гортанным, клокочущим ревом, пуская при этом слюну. Дромадер, бывает, норовит схватить зубами подошедшего человека за руку или за ногу.

На верблюде в период дрессировки не ездят подолгу и не загружают его тяжелой поклажей. Через год-два учебы верблюд либо становится смирным и покладистым либо сохраняет по-юношески капризный нрав, требуя к себе непрестанного внимания. Неспособных и своевольных — кастрируют и откармливают на убой (благо верблюды никогда не сбрасывают накопленный жир).

Строптивых и бездарных животных, если на них все же решаются перевозить людей и поклажу, держат во главе каравана, чтобы они, вдруг разбушевавшись, ненароком не нарушили строй. Они могут зарваться, к примеру, убежать вперед, но это не опасно. Однако если они, будучи поставленными по неопытности караванщиков в середине строя, примутся буянить, то могут перепугать других верблюдов, внести сумятицу, нарушить общий порядок. Случается, в подобной ситуации перепуганные верблюды сбрасывают грузы и сидящих на них людей. Вместе с тем к вожакам предъявляют особые требования: их самообладание и чутье должны безотказно вести караван в правильном направлении — иначе дурной, тупой вожак уступит место лидера другому, более рассудительному. «Верблюд-вожак получает первый удар», — говорят и на Востоке, и в Африке.

Детей, стариков и козлят перевозят на наиболее спокойных «носильщиках», которые всегда в цене. Нередко вьючные верблюды обслуживают несколько семей. Если у соседей нет таких животных, то в засуху их вывозит из района бедствия семейство, имеющее горбатых перевозчиков. В разгар зноя верблюды доставляют людей к колодцам. Для этого отряжаются самые быстроходные из них.

О Дубоу, мой стройный верблюд, К дальним колодцам мы едем с тобой, Чтобы доставить влагу и пищу Жаждущим и беспомощным детям, —

поется в сомалийской песне. Вьючный верблюд всегда содержится вне общего стада. Он стреноживается (за передние ноги) близ семейного шатра и пасется днем тут же, под боком: путы чуть расслабляются, но не снимаются, чтобы верблюд не удалился от дома.

В народной традиции верблюд воспет так ярко, что предстает этаким бездонным колодцем, из которого вытекают чудесные реки, заставляющие расцветать пустыню. Из этой живой криницы человек черпает животворную влагу. «Корабль пустыни» — признанный король среди домашних животных. «Маленький осел никогда не сравнится с верблюдом», — поют сомалийцы. «Лучше иметь одного верблюда, чем пять коров или десять коз», — слышится поющий голос скотовода в звездную ночь.

Наблюдательный поэт Сайид Мохамед Абдилле Хасан вырос в середине XIX века в районе Нугаал и Доло. Он стал вождем движения дервишей, сражавшихся против британских колонизаторов на северо-востоке Сомали. Темы его поэзии — борьба за национальную независимость и роль верблюдов в жизни пастушеских племен. В одной из поэм он честно отдает предпочтение верблюду перед ослом:

В солнечный день осел С двумя маленькими бурдюками на боках Полагает, что на спине у него Нагружена огромная гора. Однако пусть ведает истину Зазнавшийся осел: Никогда не сравниться ему С богатырем верблюдом, Величаво несущим гору на горбу.

Впрочем, по соседству, в Кении, козе отдается предпочтение перед верблюдом, хотя в других странах ее справедливо ругают за прожорливость и всеядность (она сжевывает даже пластиковые пакеты), которые становятся причиной гибели растительности, а в ряде районов — и опустынивания.

Для праздничной трапезы в Сомали принято забивать верблюдов. И вообще: только мясо большого верблюда можно подавать уважаемым людям. «Вокруг туши (костей) верблюда всегда много интересных разговоров», — гласит пословица. За совместной трапезой несколько семейств решают общие проблемы, скажем, договариваются о породнении или о сотрудничестве. Кочевники знают толк в верблюжьем мясе. Стареющим мужчинам рекомендуется употреблять в пищу печень животного. В арабских сказках весьма аппетитно описывается, как счастливчики лакомятся жареным верблюдом, начиненным бараном, который, в свою очередь, нафарширован курами или индейками. Лишь евреям, согласно Библии, было запрещено употреблять в пищу верблюжье мясо, но ездили они на «кораблях пустыни» так же часто, как мы сегодня передвигаемся на троллейбусе или поезде. До недавнего времени не ели верблюжатину — и не могли смотреть на тех, кто это делает, — туареги.

У колодца песня родится

К сожалению, люди привыкли судить о многом по внешнему впечатлению, причем по одному лишь фасаду. А ведь когда кочевник величественно восседает на верблюде, невозможно и вообразить, сколько труда ему пришлось вложить, чтобы вот так, на зависть зевакам, гарцевать по пустыне или по большому городу. Значительная часть сомалийских песен родилась в процессе водопоя. И не потому, что кочевникам весело, когда они поят скот, а именно потому, что им приходится в это время очень трудно. Как русский ямщик в трескучий мороз подбадривал себя песней в бескрайнем безлюдье снежных просторов, так и пастухи запевают песню, вытягивая увесистый бурдюк из глубокого колодца.

Приобрести тебя, мой верблюд, Легче, чем долго содержать, —

жалуется в одной из песен владелец дромадера. В засуху верблюда стараются поить каждые шесть-семь дней. За один раз он поглощает от 80 до 200 литров воды: два-три раза переводит дыхание и вливает в себя за десять минут до 135 литров. Довольный отходит он от колодца, и слышно, как в его теле, словно в полупустой бочке, бултыхается вода.

Семь потов прольется у хозяина, пока ублаготворенные верблюды не отойдут от колодца.

Пока не сойдет кожа с ладоней, Не начнут ныть от боли бока и поясница, Не навалится усталость, Верблюды не отвернутся от воды.

В голосе певца даже чудятся нотки обиды. Но это не совсем точное впечатление. К концу водопоя пастухи и в самом деле, как явствует из этой песни, просто валятся с ног от усталости, но зато нет границ их удовлетворению. Кочевник уважает в другом кочевнике труженика. В столь скудной в отношении флоры и фауны природной среде лодырю-краснобаю не выжить.

Этот человек — бездельник, прожигатель жизни. Он — из тех, кто бежит на площадь танцевать, Забрасывая верблюдов, Ставя в опасность собственную жизнь, Престиж своих родителей. Наступит день, когда он будет голодать, Навлекая на себя позор и бесчестие, —

напевал надтреснутым голосом старик у артезианской скважины близ Худдура, глядя, как молодые пастухи вытягивали ведро за ведром для сгрудившихся в ожидании верблюдов. Изредка он подавал им советы о том, как экономнее расходовать силы, потом брал в руки ветвь дерева аддэ и чистил ею зубы. Обычно старики не участвуют в поении, ограничиваясь наблюдением и мудрыми подсказками.

Одному человеку не под силу напоить 50—100 своих животных из колодца глубиной от 5 до 20 метров.

Из темного колодца в пучине земли Кожаное ведро, огромное и тяжелое, Вытаскивают вместе братья, Или это делают мой сын и его дядя, Брат моей жены…

«Пастухи держат свои стада вместе и одновременно отдельно», — прямо намекает пословица на те законы, которые диктует нужда в водопое. Кочевники по обыкновению помогают друг другу. В помощи пастуху никто никогда не отказывает.

Я не женат на его дочери, Я не его почетный гость, Нагрянувший ночью. Я помогаю поить его несметное стадо, Потому что люблю верблюдов, —

без околичностей объясняет этот обычай один из таких безотказных, добровольных ассистентов. Чувство коллективизма, осознание взаимозависимости людей диктуются здесь самой суровой природой, рождаются в процессе общего труда.

Плата за любовь и кровь

Библейское сказание гласит: Авраам, посылая гонца в Месопотамию за невестой для своего сына Исаака, дал посланному девять бактрианов — в качестве выкупа за невесту. В Сомали и сегодня соблюдается эта старинная традиция, называемая «ярад». Свадьба позволяет установить тесные связи и сотрудничество не только между семьями, но и между кланами. Жених и невеста должны быть достойны друг друга. У человека со скромным достатком мало шансов на свадьбу с признанной красавицей. По обычаям, максимум, на что он может рассчитывать, так это на брак с женой умершего брата. Но чем многочисленнее стадо жениха, тем больше чести ему. При таком подходе на физические дефекты и недостатки кандидата смотрят сквозь пальцы и родители, и невеста, свято верующие в принцип: «Стерпится, слюбится — лишь бы были верблюды».

Молва твердит: он низкорослый, Но у него есть верблюды! Говорят, что у него противное лицо. Тоже правда, но он не трус и не лентяй…

За вескость выдвинутых аргументов эту песню любят и мужчины и женщины. Еще более откровенна и прямолинейна народная пословица: «Владело бы дерьмо верблюдами, к нему бы обращались: о, мягчайшее!», которая примерно соответствует русской: «Добр Мартын, коли есть алтын».

Вслепую, не выяснив материального положения невесты, или руководствуясь одним внезапно вспыхнувшим чувством, кочевники не женятся: в пустыне спутницу жизни обретают только по сговору. Жених заведомо наводит справки о достоинствах девушки — состоятельны ли ее родители, опрятна ли она, умеет ли стряпать, стелить постель?

Долго колеблется мужчина, перед тем как заплатить своими кровными, честно нажитыми верблюдами за любовь и семейный очаг. «Мужчина женится в тот момент, когда осознает, что женщина может быть дороже верблюда». Такими словами определяют кочевники психологию брака в пустыне. Впрочем, когда на руку гаари, то есть идеальной красавицы, претендует много мужчин, то за нее не жаль пожертвовать даже самым дорогим и сокровенным:

Ты, драгоценный мой верблюд, Высшая цена, Которую я плачу За самую дорогостоящую, идеальную женщину, О которой вздыхают многие мужчины.