Воспоминания и рассказы

Пантелей Матвеевич сторожевал один, каждый вечер с наступлением сумерек он приходил в сторожку, а утром уходил домой, ночью он должен был несколько раз проверять конюшню и воловник, в котором стояли тягловые быки. В тот вечер он, как всегда протопил грубку, постелил на лежанку свой плащ, сверху старенький овчинный тулупчик, и прилег отдохнуть. Вскоре запарился, слишком сильно натопил, спать на лежанке было невозможно. Выход из этого положения нашелся быстро, он перенес на лежащие на полу дубки свой плащ, на него снова расстелил тулупчик, лежать было немного жестковато, но вполне терпимо, и вскоре он уснул сном младенца. Проснулся он только утром, когда его растолкал пришедший на работу бригадир. Оказалось, что лежит он уже не на дубках, а на земляном полу у углу хаты, все дубки исчезли. Видимо ночью воры аккуратно перенесли сторожа на его плаще с дубков в угол хаты, а все дубки вывезли.

Еще Евдокия Петровна рассказывала нам о кроликах, какие они замечательные. Она умела увлечь, и мне захотелось завести кроликов. По моей просьбе отец купил крольчиху, но предупредил, что ухаживать буду я сам. Я сделал для нее клетку, кормил, поил и ухаживал. Потом пошли крольчата, я сделал еще несколько клеток, потом еще. Летом у нас было до 50-ти кроликов, на зиму оставляли двух крольчих и кроля. В доме появилось дополнительное мясо и немного денег за проданные шкурки. Правда мясо, опять же, как и раньше было зимой, летом кролики были слишком худые, чтобы их забивать, да и летнюю шкурку невозможно было продать.

В отличие от младших классов, в старших была обязательна трудовая отработка во время летних каникул. В пятом классе 10 дней, в шестом пятнадцать и в седьмом двадцать. Правда работали не полный день, а только до обеда. В пятом классе мы пропалывали и окучивали картошку на дальнем и ближнем огородах, а также пропалывали все посаженное на этих огородах. Кто все это сажает, я как-то не задумывался. Осенью мы на этих же огородах собирали урожай, грузили его на телегу и эту телегу отвозили ….., куда бы вы думали? В сарай к директору школы. Я был очень удивлен, если не сказать больше.

– Мы что, как панщину отрабатываем, – спросил я одну из учительниц.

– Тише ты, какая панщина. Это просто трудовое воспитание. Ну не выбрасывать же все это – ответила учительница.

При трудовой отработке в шестом классе Борис Макарович предложил мне вместе с ним ремонтировать и красить парты. Он видел, как я работаю на занятиях и решил, что с таким заданием я должен справиться. Я конечно согласился, эта работа была для меня более интересной, но поинтересовался, как ее будут засчитывать, день за день, или хотя бы день за полтора. Для меня это было немаловажно, так как я этим летом работал в нежинском плодосовхозе, и из-за этой отработки терял в заработке там. Директор пообещал засчитывать день за полтора. Мы с ним несколько дней ремонтировали и красили парты. Потом перешли на ремонт теплицы. Работа шла нормально, пока директор не притащил для ремонта посадочных ящиков в теплице доску с характерными круглыми вырезами. Эта доска была явно из школьного туалета. Я отказался браться за нее руками.

– Но я же берусь. – настаивал директор.

– Это Ваше дело, – отвечал я. – А я не буду.

– В таком случае я засчитаю тебе отработку день за день.

– Ну и засчитывайте. Тогда и парты ремонтировать я больше не буду.

Остаток отрабатываемых дней, я на зло директору, провел вместе со всеми с тяпкой в руках, пропалывая грядки.

После седьмого класса я положенные дни уже не отрабатывал. Борис Макарович ушел на пенсию как директор, и остался только преподавателем. К нам пришел новый директор, Смаль Петр Иванович. Всем, кто работал летом в колхозах и совхозах, он засчитал эту работу как трудовую отработку. Я тем летом работал в плодосовхозе прицепщиком.

Но Борис Макарович, в принципе, был хорошим директором, он всей душой болел за нашу школу. Много сил он потратил, чтобы открыть в школе музей нашего земляка, погибшего в войну при защите Киева, Героя Советского Союза генерал-полковника Кирпоноса М.П. Ему долго никто не разрешал, потом согласились на краеведческий музей, в котором будет отдел про Кирпоноса. Под этот музей Борис Макарович даже освободил самую большую из комнат, в занимаемой им при школе квартире. Для этого музея учитель рисования из первой школы Минько написал прекрасный портрет Кирпоноса, а скульптор из Ични сделал два бюста Кирпоноса, один из гипса для комнаты в музее, и второй, такой же, но отлил из бронзы. Сейчас в Вертиевке краеведческий музей, основанный Борисом Макаровичем, располагается в специально построенном здании, на входе в него стоит бронзовый бюст Кирпоноса М.П.

Может раньше школьное воспитание было и не совсем правильным, но оно было. Молодежь как-то воспитывали и большинство воспитывалось правильно. Теперь и этого нет. Как-то на одном из ежегодных телемостов В.В. Путина с народом его спросили: «Раньше у нас была коммунистическая идеология, а теперь нет никакой. Мы не занимаемся воспитанием молодежи. Может нужно выработать новую государственную идеологию». Ответ меня поразил: «Какая вам еще нужна идеология. Деньги зарабатывайте, пока есть возможность». А недавно по телевизору услышал, что издан новый указ правительства, в котором на школу кроме обучения возлагаются еще и воспитательные функции. Невольно напрашивается вопрос: «А куда же вы все это дели? Ведь все это уже было до вас».

Сверло

Директор школы объявил, что в субботу, в бору возле четвертой школы, состоятся соревнования по лыжам между учениками 8 – 11 классов. То есть, будут участвовать ученики 8 – 11 классов первой школы, и 8-е классы нашей, второй школы, и четвертой школы. Третья, начальная школа, в которой были только 1 – 4 классы, в этом мероприятии, естественно, участия не принимала. От нашей школы выставлялась команда ребят из пяти человек, в которую входил и я. Лыжи рекомендовали приносить свои, но свои лыжи были только у Васи Ласого и Толи Зоценка. У меня они тоже были, но только детские, очень короткие. Соревноваться на таких было невозможно. В школе был десяток пар лыж, на которых мы по очереди катались на уроках физкультуры, но у них скользящая поверхность была настолько ободрана об лед, что они практически не скользили.

Я поинтересовался у своего товарища Володи Ювко, с которым когда-то ходил в первый класс, кто в их команде от первой школы самый сильный, и получил ответ, что это ученик их класса Иван, и у него есть свои лыжи с ботинками, и, что он сильный соперник. Меня также интересовало, преподавали ли им технику ходьбы на лыжах, потому, что у нас физкультуру вела женщина лет тридцати Ольга Николаевна, по кличке Морква, из-за своей оранжевой шапочки, похожей на морковку, которая нас ничему не обучала, а только принимала зачеты. Оказалось, что их этому также не учили, но Иван ходит хорошо, и даже лыжи смазывает. Я даже не понял, чем и зачем он смазывает лыжи. Ясно было одно, чтобы не опозориться, к соревнованиям нужно готовиться серьёзно. Поинтересовался еще какую технику ходьбы лучше применять, чтобы хватило сил пройти 10 километров, на такие расстояния я никогда не ходил. В этом вопросе Володя мне помочь не мог.

Главным вопросом было – где взять нормальные лыжи. Мне подсказали, что в школе есть три пары новых лыж, которые никому не выдают. Одну пару новых лыж я у директора выпросил, но оказалось, что на них еще не установлены крепления. Это меня сильно не смущало, решил, что крепления я и сам установлю, я уже мог работать с деревом, и кое какой инструмент у меня дома был.

Лыжи и крепления к ним мне выдали в пятницу после занятий, времени на их подготовку оставалось в обрез, а еще желательно было проехать на них пару кругов по огородам, чтобы почувствовать их ход. Поэтому, не теряя времени, я помчался домой. Дома оказалось, что крепления предназначены под сапоги, такие обычно используются на солдатских лыжах. Сапоги у меня конечно были, во время распутицы мы все ходили в сапогах, но зимой все ходили в валенках, в сапогах ни один дурак не ходил, в них слишком холодно. Валенки были самые обычные, тканевые на вате, поэтому носить их можно было только с чунями. (Чуни – это изделия из резины, использовавшиеся вместо тяжелых галош, склеивались из старых автомобильных камер.) Эти валенки шил отец на ручной машинке «Зингер», которая была у нас дома. Он эти валенки иногда даже продавал в Нежине на базаре, зарабатывая таким образом немного денег на жизнь. У меня были большие сомнения, что чуни будут держаться в этих креплениях.

Но даваться было некуда, нужно было пробовать. Крепления должны были прикручиваться к лыже четырьмя шурупами диаметром 5-6 миллиметров, предварительно засверленных отверстий под шурупы на лыжах не было. Нужно было сверло диаметром 3-4 миллиметра. Таких сверл у меня не было. У меня была своя двухскоростная ручная дрель и два сверла: перо по дереву диаметром 19 миллиметров с концевиком квадратной формы для коловорота, которому я на точиле придал круглую форму, чтобы приспособить под дрель, и сверло по металлу диаметром 10 миллиметров, которое я приобрел, когда делал полукруглые рамы для слуховых окон на крыше дома. Других сверл у меня не было. Стало понятно, что эту работу нужно было делать в школьной мастерской, где могли быть нужные сверла.

Школьная мастерская у нас была неплохой, особенно столярное отделение, правда само здание мастерской, находящейся не на территории школы, а за церковным двором, было очень ветхим, и находилось в плачевном состоянии. Как-то Коля Потапенко строгал рубанком на верстаке доску, а она вылетела у него из крепления и насквозь пробила стену здания. Но сами столярные верстаки были замечательными, с двумя деревянными винтами, позволяющими закрепить обрабатываемые доски в каком угодно положении. Слесарное отделение было поскромнее, но, тем не менее, мы в нем изготавливали и навесы, и молотки, и дверные крючки. Нужные сверла там наверняка должны были быть, но школа уже была закрыта. Начал перебирать в голове возможные варианты.

Миша Костенецкий. Хвастался, что у него есть слесарный инструмент. В прошлом году он вызвался постановить мне кольцо на перочинный нож. У ребят появилась мода носить перочинные ножи на цепочке. Я купил себе перочинный нож и тоже хотел носить его на цепочке, пристегнутой к брюкам. Для этого нужно было просверлить в рукоятке ножа отверстие и вставить в него кольцо. Эту работу и взялся сделать Миша. Оказалось, что слесарный инструмент есть не у него, а у его соседа тракториста. Кроме того, ни дрели, ни сверл у соседа не оказалось, и Миша пробил дырку в рукоятке моего ножа пробойником. Вид ножа после этого стал ужасным, его стыдно было при людях вынимать из кармана. Следовательно, Миша отпадал. Помочь мне он не мог.

У соседей таких сверл отродясь не было. Оставался столяр Миша Рылький, муж моей троюродной сестры. До его дома далековато, но пришлось бежать. Опять неудача, сверл диаметром меньше 10 миллиметров у него не было.

– А чего ты переживаешь? – сказал Миша. – Мы на работе никогда не засверливаем, просто забивает шурупы молотком, как обычные гвозди. И продемонстрировал это, забив длинный шуруп в сосновую доску.

По дороге домой я зашел еще к одному столяру, Алексееву, отцу моей одноклассницы, но и у него нужных сверл не оказалось. Оставалось действительно забивать молотком, но страшно было расколоть лыжи, так как шурупы вкручивались на самом краю лыж. Дома попробовал проковырять отверстия под шурупы шилом. Лыжи оказались из бука, очень твердого дерева, не в пример сосне. Проковырять толком ничего не удалось, а при закручивании шурупов отверткой, на двух шурупах сорвал шлицы. Запасных шурупов у меня не было. Пришлось, по совету Миши, забивать шурупы молотком. Лыжи при этом, естественно дали трещины, причем на правой лыже трещины от двух шурупов соединились, и образовалась широкая и длинная трещина. Уже совсем стемнело, когда я вышел в огород проверить лыжи на ходу. Как я и предполагал, крепления мои валенки с чунями не держали. Пришлось на крепления дополнительно установить дужки из алюминиевой проволоки, чтобы валенки не выскакивал из крепления. Стало немного лучше, но нога в креплении все равно болталась, и ехать было неудобно.

Утром я с новыми лыжами был на старте. Нам сказали, что лыжня идет вдоль дороги на Барамыки, в конце лыжни стоит контролер, который будет записывать номера участников. Его нужно объехать и вернуться обратно. Если догоняющие будут требовать лыжню, то лыжню нужно уступать, сойдя вправо или влево с трассы. Со старта запускали по одному, с интервалом в одну минуту, засекая время по наручным часам. Я тоже стартовал. Быстро догнал впереди идущих, кричал «лыжню», но дорогу мне никто и не думал уступать. Лыжня в лесу была только одна. Попытался обогнать по снегу, но понял, что это бесполезная затея, я не только не обгонял, но даже отставал, выбиваясь из сил. Пришлось тащиться за ними до дороги на Барамыки, которая начиналась только через два километра. Там я съехал с лыжни на укатанную дорогу и до разворота обогнал трех человек. Надеялся, что время я немного наверстал. Обратно, по дороге, также шел быстро, пока не въехал в лес. Здесь оказалась другая проблема, встречный поток лыжников, лыжня была только одна, а они ведь тоже торопились. Никто никому не хотел уступать дорогу. К этому добавилась еще одна проблема: начало разбалтываться крепление на правой треснувшей лыже. Примерно за полкилометра до финиша оно окончательно отвалилось. Идти на одной лыже по глубокому снегу было очень тяжело, тем более, что идти по лыжне мне не дали, чтобы ногой без лыжи не портил лыжню. Но, чтобы не подвести команду, нужно было с лыжами прийти на финиш, не важно в каком виде. Хотя и совсем обессилевшим, но я пришел на финиш, команда заняла второе место.

А ведь если бы у меня было это несчастное сверло, все бы закончилось совсем по-другому.

Экскурсия в Чернигов

Классный руководитель, учитель русского языка и литературы, Алексей Ефимович Костырко, предложил нам, ученикам восьмого класса, съездить на однодневную экскурсию в Чернигов, где посетить исторический музей и музей писателя Михаила Коцюбинского, написавшего такие знаменитые произведения как «Ведьма», «Тени забытых предков», «Fata Morgana». Мы, естественно, согласились, лучше день походить по музеям в Чернигове, чем сидеть на занятиях в школе.

Наш классный руководитель нам нравился, он сам по себе был интересным человеком. Статный, интеллигентный человек выше среднего роста, в возрасте порядка 45 лет, он не был женат и жил вместе со своей матерью. Щетина на его лице росла очень интенсивно, щеки и подбородок имели синеватый оттенок, и бриться ему приходилось два раза в день. На своих занятиях он нам иногда рассказывал содержание некоторых произведений, в частности «Фаталист» и «Герой нашего времени». С увлечением он нам рассказывал о Печорине, как о настоящем герое, и какое же было наше удивление, когда в конце рассказа он подвел итог, в котором сказал, что это был лишний, не нужный для общества человек, который приносил несчастья везде, где бы ни появлялся. От такого вывода мы просто обалдели. Рассказчик он замечательный, и слушать его всегда очень интересно. Мы надеялись, что в поездке с ним также будет интересно. Кроме того, в селе ходили рукописные сатирические стихи с критикой существующей системы образования, в которых очень ярко высмеивались некоторые факты из жизни школ. Я читал эти стихи, и они мне очень нравились. Авторство этих стихов народная молва приписывала Алексею Ефимовичу. Под впечатлением этих стихов, и я также написал несколько стихотворений и дал ему почитать. Алексей Ефимович прочитал и сказал: «Нет, это не твое. Ты лучше рисуй, рисовать у тебя лучше получается».

С нами на экскурсию, кроме Алексея Ефимовича, поехали еще наша учительница младших классов Наталья Федоровна и пионервожатая Нина Петровна, наверно им тоже на хотелось в школе на уроках сидеть. А вот ученики поехали далеко не все, может у некоторых не было денег на поездку, но почему-то не поехали некоторые и из тех, у которых деньги заведомо были. Экскурсия была очень интересной, особенно в историческом музее. В музее Михаила Коцюбинского было поскучнее, но тоже интересно. Музей располагался в особняке, который Коцюбинский приобрел на свои средства и в котором прожил до самой смерти последние 15 лет своей жизни. В этом музее было всего четыре комнаты: спальня, столовая, гостиная и рабочий кабинет. Комнат, на самом деле, было намного больше, но для посетителей были открыты только четыре. В качестве экспонатов были выставлены рукописи, фото, журналы, семейные реликвии и личные вещи, в общем ничего особенного. Экскурсовод говорила, что, как видно из обстановки, писатель жил бедновато. Я перед этим прочитал одну революционную книжку, в которой описывался быт нашего советского инженера, который был просто счастлив, проживая в коммунальной квартире, и быт квалифицированного рабочего в царской России, который ютился в маленькой пятикомнатной квартире. Мне, почему-то, сразу вспомнилось это место из книги.

Михаил Коцюбинский был самым известным писателем, жившим в Чернигове, но, как мы узнали, некоторое время в Чернигове проживал даже Т.Г. Шевченко, который останавливался в гостинице «Царьград». В этой же гостинице в разное время проживали А. Пушкин, Л. Толстой, Н. Гоголь, М. Горький. А еще в Чернигове длительное время жила украинская писательница Марко Вовчок, пока не развелась со своим мужем и не уехала в Петербург. Но самой настоящей сенсацией для нас стало сообщение экскурсовода, что в Чернигове жил, работал преподавателем, и здесь же похоронен украинский баснописец Леонид Глибов. Это было для нас настоящим открытием. В школе мы изучали его творчество, но учительница украинской мовы и литературы Нина Федоровна, никогда нам не говорила, что Глибов жил в Чернигове. Не знаю, как других, а меня еще удивило и то обстоятельство, что Глибов кроме писательских дел еще и работал. Я думал, что такие великие писатели как Глибов только писали, и гонораров им вполне хватало на жизнь.

После музея посетили знаменитый Черниговский Вал, с расположенными на нем старинными пушками, и еще один музей на Валу. Я, фотоаппаратом «Любитель-2», который выпросил у директора школы во временное пользование еще в седьмом классе, фотографировал на Валу своих одноклассников и учителей, обещая всем сделать фотографии. Спустились в речной порт возле Вала, посмотрели на стоявшие там пароходы. Среди пароходов какой-то пацан ловил уклеек и складывал их в алюминиевый бидончик с водой. У него это получалось очень ловко, поклевки шли через каждые две минуты. Такому клеву можно было позавидовать. У нас в Вертиевке было только два места для рыбалки, болото на Роките, где клевали карасики с ладошку, но не чаще, чем один раз в час, и болото под названием «Куцый плав» на Тванях, где пескари клевали чаще, но были совсем мелкими, не больше пол ладошки. Был еще колхозный пруд на Роките, куда запустили карпа, но ловить там было запрещено, и он охранялся сторожем. Отец строго настрого запретил мне там ловить.

– Не дай бог попадешься, сын бригадира. – говорил он – Стыда не оберешься.

Домой поехали последним поездом. Нам достался плацкартный вагон с деревянными сидениями. Я сел на боковое сидение за столик возле окна. Неожиданно на сидение напротив, по другую сторону столика, села Соня, наша отличница, самая лучшая ученица в классе. Я тоже был не из последних, лучшим учеником среди мальчишек, но Соня была намного сильнее меня по языкам, я был сильнее ее, пожалуй, только по математике и физике. Несмотря на то, что она нравилась мне еще с начальных классов, отношения у нас как-то не складывались. Да и какие там отношения. В отличие от того, что писали про школьные отношения в книжках, у нас между девочками и мальчиками вообще не было никаких отношений. Дружить с девочкой считалось зазорным.

– Он с девчонкой дружит. И сам как девчонка – иногда можно было услышать.

Соня наверно нравилась всем мальчишкам в классе, но открыто об этом говорил только Коля Грек, не очень симпатичный парень и отпетый двоечник. Коля жил без матери, в неблагополучной семье, тонкие обвисшие уши, большой рот с желтыми от курения зубами, и тонкими, немного отвисающими губами, красоты ему не добавляли. Он собирался жениться на Соне, когда вырастет, но что с него можно было взять, он считался парнем без царя в голове. Первый раз он остался на второй год по неуспеваемости в первом классе, потом в пятом, и теперь учился в седьмом классе. Единственная четверка в табеле была у него по поведению, причем он был единственным учеником в школе с такой оценкой по поведению, у всех остальных, даже у хулиганов, были пятерки. Коля частенько развлекал нас на уроках, как он говорил – чудил, иногда по нашей просьбе. Особенно от него доставалось молоденькой учительнице по пению, которая называла нас скотами, и которую, по нашей просьбе Коля доводил до белого каления. Она пыталась силой вывести Колю из класса, но тот держался руками за парту и не выходил. Тогда она тащила Колю к двери вместе с партой, но вторая половинка двери не открывалась, и парта наружу не пролезала. Учительница бежала в учительскую к директору, но того не оказывалось на месте, и Коля, оставаясь победителем, гордо восседал на парте, стоящей возле двери, и до ушей улыбался, показывая нам свои прокуренные зубы.

Сейчас мы с Соней сидели напротив друг друга и увлеченно беседовали. До этого я пытался за ней ухаживать и несколько раз провожал ее из кино домой, но я тогда стеснялся и разговор не клеился. Скорее всего тогда она даже не понимала, что я ее провожаю, просто пошел домой по другому маршруту, проходящему через ее улицу. Мы говорили о прочитанных книгах, о планах на будущее. Сейчас у меня не было никакого стеснения, да и чувствовалось хорошее ко мне отношение Сони. Я был счастлив, Соня, наконец-то, обратила на меня внимание. Раньше я считал, что тоже ей нравлюсь, как и она мне, поскольку на 23 февраля, когда девушки дарили ребятам подарки, она дарила подарок мне, а я, соответственно, на 8-е марта дарил подарок ей. Обычно это были самоделки, изготовленные собственными руками. Так было каждый год, но в седьмом классе мое убеждение пошатнулось, Соня подарила подарок не только мне, но и Васе Ласому, красивому, в отличие от меня, парню, признанному лидеру класса, который играл на баяне и немного пел. Причем Васе она подарила покупной подарок, а не самодельный, на который нужно было собирать деньги, экономя на завтраках.

Сейчас Вася сидел за два купе от нас и, почему-то, нервничал. Он дважды подсылал к нам своего верного Санчо-Пансо, Мишу Зоц по кличке «Оверко», послушать, о чем мы разговариваем. Потом сам несколько раз прошелся мило, стараясь как бы нечаянно меня толкнуть, но мы спокойно разговаривали, не обращая на него внимания. Я толком не понимал причины его нервозности. Вася был единственным в классе, который, подражая своему старшему брату открыто встречался с девушками и рассказывал, что он с ними доже целовался. Он встречался со многими девушками, но отношения сильно не затягивал, наверно добившись поцелуя сразу и отчаливал, как победитель. В прошлом году он встречался с Тамарой, комсоргом тогдашнего восьмого класса, которая и меня в прошлом году принимала в комсомол и представляла в Нежинском райкоме комсомола, где принималось окончательное решение о моем приеме, так как я тогда вступал в комсомол только один из своего класса.

Мне хотелось пораньше вступить в комсомол отнюдь не по идейным соображениям, просто я терпеть не мог носить пионерский галстук, и чтобы окончательно от него избавиться, торопился вступить в комсомол. В школу я еще шел в галстуке, но после окончания занятий я сразу его снимал и прятал в карман. Он очень мешал, когда мы заходили на канаву покурить. Если кто-либо из взрослых заставал нас за этим занятием, то сразу кричал: «Курите, заразы. А еще пионеры». Чтобы не ронять честь пионеров, перед курением мы галстуки всегда снимали.

С Тамарой Вася встречался намного дольше, чем с другими, не знаю, то ли поцелуя долго не мог добиться, то ли поцелуи понравились, он об этом не рассказывал. Теперь Тамара училась в первой школе в девятом классе, и я думал, что они по-прежнему встречаются, но, судя по поведению Васи, это уже было не так. Но нам до этого никакого дела не было, мы были увлечены разговором. Этому наверно способствовал и вступившийся в вагон вечерний полумрак. Нам было хорошо вдвоем. У меня даже появилась слабая надежда на дальнейшее развитие наших отношений, но чуда не случилось, после этой поездки Соня опять меня не замечала. В наших отношениях ничего не изменилось, если сказать точнее, никаких отношений по-прежнему не было. Я нравился Лене, девушке из нашего класса, с низким голосом и несколько недоразвитой для ее лет фигурой. Она старалась мне понравиться, даже несколько раз помогала мне мыть полы в классе во время моего дежурства, но мне было стыдно пользоваться ее добротой, она ведь мне не нравилась. Мне по-прежнему нравилась Соня. Вася некоторое время встречался с Соней, а затем переключился на очередную девушку.

Вот такое получалось недоразумение: я нравился Лене, мне нравилась Соня, Соне – Вася, а Васе много девушек. Получалась цепочка отношений, и никаких тебе треугольников. Хотя это, пожалуй, была даже не цепочка, если эти отношения изобразить на бумаге, то получался цветок. Мы все составляли колена стебелька этого цветка, Вася основу цветка, а его девушки – лепестки.

Балл-маскарад

В школе объявили, что для учеников 8 – 11-х классов через две недели состоится балл-маскарад. Желательно подготовить карнавальные костюмы, в крайнем случае карнавальные маски, без них на вечер пускать не будут.

Для меня это была весьма неожиданная новость. За тот год, который я проучился в новой школе, только один раз, еще в начале учебы в девятом классе, официально проводился вечер танцев. Больше подобных мероприятий не было. На том вечере мне понравилось. Я весь вечер танцевал с Ниной Коновал и Люсей Петровской. К концу вечера уже чувствовалось, что у нас с Люсей появилась взаимная симпатия. Мы непременно начали бы встречаться, если бы вскоре после этого вечера Люся бесследно не исчезла. Сначала я думал, что она заболела, но потом выяснилось, что она с родителями куда-то срочно переехала. Даже ни с кем попрощаться не успела.

Вечеринки мы устраивали почти на каждый праздник, но это неофициально. Собирались сравнительно небольшой группой, не более двадцати человек из учеников двух десятых классов, у кого ни будь дома. Вечеринки проходили с застольем, с небольшим количеством хорошего вина, и, конечно же, с танцами и песнями. Всегда было очень весело и пьяных никогда не было. Сами пели и много танцевали под радиолу. Особенно всем нравилось наблюдать как танцуют самый высокий парень, сын директора школы Леня Корж, по кличке «ломик», и самая маленькая, но очень фигуристая девушка Шура Харицкая. Это было очень комично. Мы специально просили их потанцевать вместе, что они с удовольствием и выполняли.

И вдруг такое официальное мероприятие. Я решил подготовиться к нему как следует. После недолгих раздумий решил прийти на вечер в костюме мушкетера. Для этого нужны были шпага, плащ, шляпа и карнавальная маска. С карнавальной маской было проще всего. Я сшил ее за один вечер на маминой швейной машинке «Зингер» из черного материала, который нашел дома. Для меня это никаких проблем не составляло, так как я уже давно освоил эту машинку и ремонт всей своей одежды проводил на ней самостоятельно, в смысле ставил заплаты на дырки, которые периодически образовывались на моей одежде, поскольку носил я ее не очень аккуратно. Проще было самому поставить заплатку, чем получать нагоняй от родителей за порванные брюки или пиджак. Изготовить голубой мушкетерский плащ я конечно тоже мог, но где взять денег на такой материал. Денег у меня не было. Вполне мог подойти темно-синий матерчатый плащ отца. Если его до конца не застегивать, а так, чтобы снизу выглядывал кончик шпаги, а сверху ее эфес, то должно было получиться весьма эффектно. Шляпа. Отец носил шляпы, но они были светлые и с узкими полями, а мне, под темный плащ, нужна была темная шляпа и обязательно с широкими полями. Где взять такую шляпу я не знал, никто из соседей шляп не носил, да и учителей в шляпах я не видел. Отложил решение этого вопроса до лучших времен. Оставалось самое сложное – шпага. Тут я мог надеяться только на свои руки. Кроме рук нужны были еще материалы и инструмент. Миша Костенецкий подсказал, что в тракторной бригаде стоит моток сравнительно новой проволоки диметром порядка семи миллиметров. Это было то, что нужно. Я съездил туда и напильником отпилил себе прут, длиной порядка метра. Поискал еще какой ни будь кусок нержавейки для эфеса, но ничего не нашел. По крайней мере основа для изготовления шпаги у меня уже была. Я решил делать шпагу не с настоящим плоским клинком, а с круглым, как у рапиры, его все равно в ножнах не будет видно. Оставался инструмент. Кое какой инструмент дома у меня был, но для такой работы его было явно недостаточно. Решил обратиться за помощью к учителю по труду.

С учителем труда я до этого близко не сталкивался. Уроки труда в выпускных классах были несколько другие. На этих уроках мы изучали устройство тракторов. За неимением трактора в школе, практических занятий не было. Лично я практическую сторону вопроса осваивал посещая в поле двух своих школьных товарищей, ныне трактористов, Мишу Костенецкого и Колю Потапенко. Они с удовольствием разрешали мне поработать на тракторе, так как еще летом после окончания седьмого класса я работал в нежинском плодосовхозе прицепщиком, тогда и научился управлять трактором. Тогда мы с трактористом работали на этом тракторе попеременно. Они это знали и никогда в просьбе за них поработать не отказывали. В связи с таким положением, в школьной мастерской я никогда не был.

Нашел учителя труда и попросил его разрешить мне поработать в школьной мастерской, объяснил зачем мне это нужно и попросил никому не раскрывать мой секрет, чтобы никто заранее не узнал, что я готовлю.

– Это будет острый клинок? – поинтересовался учитель.

– Да нет. Круглый тупой клинок по типу рапиры – успокоил я его.

К тому времени у меня в школе, после двух сезонов работы в сельхозтехнике, уже был определенный авторитет. Все учителя знали, что руки у меня растут оттуда, откуда им и положено расти, и что я ничего не испорчу. Учителя труда долго уговаривать не пришлось, он провел меня в мастерские и показал, что и где включается. Мастерские находились не на территории школы, а возле магазинов, в доме, в котором раньше была квартира зубного врача, дяди моих друзей Пети и Вити Осипенко. Вот это была мастерская! Не в пример той, какая была у нас в восьмилетней школе. Я пожалел, что раньше мне не довелось поработать в этой мастерской. Все тиски и инструмент были новыми, им приятно было работать. Кроме этого в мастерской находились сверлильный, и небольшой токарный станок, электрическое точило с двумя кругами, а к нему еще и шлифовальный войлочный круг. Такого богатства я даже не ожидал увидеть, был просто поражен все этим изобилием. Вдобавок я получил еще и то, чего совсем не ожидал – запасные ключи от этой мастерской. Это действительно был подарок судьбы, я ведь думал, что мне придется уговаривать учителя открывать мастерскую каждый раз, когда мне нужно будет в ней поработать.

И я приступил к работе. Прежде всего закрепил заготовленный прутик в шпинделе токарного станка и нарезал резьбу на длину предполагаемой ручки. На токарном станке я научился работать в сельхозтехнике. Я там познакомился с одним токарем, который согласился научить меня работать на токарном станке. Он научил меня только самым элементарным вещам: делать проточку под нужный размер, протачивать конус, нарезать внешнюю и внутреннюю резьбу, отрезать резцом деталь. Но мне и этого было достаточно. Теперь все это пригодилось. Я переставил пруток в шпинделе другим концом, и используя для опоры заднюю бабку, с помощью наждачной шкурки очистил пруток от ржавчины и немного свел его на конус, уменьшив таким образом его диаметр на конце клинка, чтобы было больше похоже на рапиру. Деревянную ручку также решил выточить на станке, для чего заранее припас заготовку из бука. Здесь были определенные сомнения, резцов по дереву у меня не было, а в том, что получится проточить заготовку из дерева резцом по металлу, я не был уверен. Но все получилось. Я сначала проточил цилиндр, а затем аккуратно, плавно уменьшил диаметр к краям. Получилась ручка в виде бочонка, толще по середине, и тоньше по края. Дольше всего я провозился с эфесом, хотя сделал его самым простым, в виде облегающей руку дуги, как в обычной сабле. Поскольку нержавейки не было, сделал его из обычного листового железа, отполировал до блеска на шлифовальном круге и всю шпагу покрыл лаком. Ножны сделал из двух половинок тонкой доски, в которых внутри выбрал паз под клинок шпаги, а потом эти половинки соединил медной проволокой. Ножны также покрыл лаком. За три дня работы получилась замечательная, очень красивая шпага. Я был уверен, что удивлю, если и не всех, то хотя бы Лиду, девушку из нашего класса, с которой я недавно начал встречаться.

Вопрос со шляпой тоже решился, причем неожиданно. Я спросил у Толи Жука, нет ли у его отца такой шляпы, так, на всякий случай, совсем не надеясь на положительный ответ. Но тот ответил, что где-то такая шляпа валялась, и обещал ее поискать, хотя я и не сознался, зачем мне она нужна. Шляпу Толя действительно нашел и принес мне. Я ее отчистил и привел в божеский вид, чтобы не стыдно было одеть не балл.

На балл я явился во всей красе: в хромовых сапогах отца, в плаще и при шляпе, со шпагой на боку. Я действительно многих удивил, но удивить Лиду не получилось, она уехала к родителям и на балу ее не было. Балл проходил в спортивном зале. Все ребята хотели посмотреть мою шпагу и просили вынуть ее из ножен, но я сохранял интригу до первого перерыва в танцах, пока не вышли перекурить на улицу, утверждая, что мушкетеры без надобности шпагу из ножен не вынимают. Во время перекура я ее вынул и позволил всем ее рассмотреть. Шпага произвела впечатление, как я понял, всем понравилась.

На балу присутствовал также Петя из Хомино, выпускник прошлого года. Он был в красивой военной морской форме, на рукаве которой был вышит красный флажок. Учительница химии Нина Павловна спросила Петю, что означает этот флажок. Петя ответил, что такой флажок нашивают отличникам. Когда Нина Павловна ушла, я переспросил, Петю, действительно ли он стал отличником, я его немного знал, и мне в это не очень верилось.

– Да нет, это я чтобы позлить ее. Она на выпускном экзамене не захотела мне ставит отличную оценку по химии. Это у нас училище краснознаменное. – сознался Петя.

После перерыва мы опять танцевали, я рассматривал костюмы других и приходил к замечательному выводу – мой самый удачный и оригинальный, жаль только, что Лида его не увидела. Когда объявили второй перерыв, к нам с Толей подошел Петя Осипенко, высокий, красивый парень со спортивною фигурой, и сказал, что у него есть бутылка вина, и предложил выпить. Петя появился у нас только в десятом классе. Мы с ним когда-то вместе учились в первом классе, но потом я из-за болезни год пропустил, и Петя закончил восемь классов на год раньше меня, после чего родители определили его в техникум в Черновцах, где у него жили родственники, у которых в этом техникуме мыл какой-то блат. Там Петя и учился все это время. Но потом родственники попросили забрать Петю обратно, так как он не учится, а пьянствует и волочится за женщинами. Так Петя и оказался у нас в десятом классе.

Мы пригласили еще трех девушек из нашего класса, и тихонько поднялись на второй этаж в свой класс. Дверь класса сразу закрыли на стул. Петя достал бутылку вина, это было «Гратиешти», самое хорошее вино по нашим деньгам. Я предложил выключить свет, чтобы не привлекать внимания. Так и сделали. Оказалось, что Петя не подумал про рюмки, видно не рассчитывал, что в компании будут и девушки, но девушки тоже согласились пить из бутылки, и проблема была решена. Пили по очереди, по одному глотку, никуда не спеша и тихонько разговаривая. После нескольких глотков настроение у всех заметно улучшилось, языки развязались, и разговор стал погромче. В этот момент кто-то попытался открыть дверь и удивился, что она закрыта. Двери в классы никогда не закрывались. Мы прекратили разговоры и сидели тихо, как мыши. За дверью решили, что ее закрыли в связи с баллом, и пошли дальше. Видно это была такая же группа, как и мы, которая искала себе пристанище. В классе мы за разговорами и выпивкой провели минут двадцать, после чего опять спустились танцевать. Пустую бутылку забрали с собой и выбросили в урну на входе в школу. И опять танцевали до упаду.

Домой начали собираться после двенадцати. И только теперь я понял, как же мне повезло, что Лида уехала к родителям, в противном случае мне нужно было бы провожать ее домой, и я бы добрался домой не раньше трех часов. А тащиться в этом маскарадном костюме на другой конец села, в чужих сапогах, рискуя в кровь растереть ноги, было бы полным безумием.

Петя пошел провожать домой Соню, а мы небольшой группой в составе меня, Толи Жука, Нади Коваленко и Тони Замлелы, ученицы одиннадцатого класса, которая очень нравилась Толе, двинулись домой. Толя никак не решался объясниться с Тоней. Кроме всего прочего, его смущало то обстоятельство, что Тоня жила на той же улице, что и он, но немного дальше, и, чтобы проводить ее домой, нужно проходить мимо своего дома, а его мать может это увидеть и спросить куда он ходит. В общем проблема была жуткая, почти не разрешимая. А Надя жила дальше всех, возле самого бора. Но сейчас нам было весело, мы шли и всю дорогу пели песни, вернее пела Надя, а мы подпевали. Так дошли до церкви, дальше они шли прямо, а мне нужно было сворачивать направо, через мост, но мне не хотелось идти одному, и я пошел дальше вместе с ними. И снова пели песни. Дошли до конторы колхоза «Заря коммунизма», дальше мне с ними было уже совсем не по пути. Им нужно было идти налево, а мне как раз в противоположную сторону, направо. Немного постояли на развилке, попрощались и разошлись. Я был доволен как никогда, вечер удался.

Обман

Я не знал, чем себя занять в эти выходные. Школьные домашние задания я давно сделал. Выполнил и задание отца по прополке грядок в огороде. Была прекрасная майская погода, светило яркое солнышко, но жарко еще не было. В саду пели птички, состязаясь в красоте пения друг с другом. Все было прекрасно, но почему-то было немного грустно. Вечером можно было сходить в кино, но одному идти не хотелось. Предлагал Лиде сходить в кино, но она сказала, что уезжает на выходные к родителям и вернется только вечером в воскресенье. Можно было продолжить делать раму для недавно нарисованной картины, но сегодня не хотелось. Попытался читать книгу, но и чтение не шло, стало еще больше грустно.

Лида появилась в нашем классе примерно год назад, в середине учебы в девятом классе. Родители оставили ее жить в Вертиевке у бабушки, где жили они сами я не знаю, но от них она возвращалась черниговским поездом. Сначала я не обращал на нее никакого внимания. С самого начала учебы в девятом классе мне очень нравилась девушка Оля, на мой взгляд самая красивая в нашем классе. Но я ей не нравился, поскольку в красавцы не вышел. Набравшись смелости, я предложил ей свою дружбу, но она отказалась со мной встречаться. В десятый класс она не пришла, говорили, что вышла замуж.

Я немного погрустил и успокоился. Занялся изготовлением прибора для оценки знаний по химии, который попросила меня сделать учительница химии Нина Павловна. Она такой прибор где-то видела, и даже электрическую схему для него достала, но оказалось, что это лишь схема блока питания. Схему прибора пришлось разрабатывать самостоятельно. Все делал из подручных материалов, покупалось только то, что нельзя было сделать самому. Так вместо нескольких десятков индикаторных лампочек, я использовал пластмассовые пробки от бутылок, за которыми в самодельных патронах из жести крепил электрические лампочки. Все эти индикаторы и тумблеры, расположенные на лицевых панелях, нужно было красиво подписать, но с моим ужасным почерком сделать это было невозможно. В помощь мне дали Лиду.

Мы часто оставались в школе после уроков и вместе делали этот прибор. Лида оказалась интересным собеседником, мы много разговаривали на самые разные темы и постепенно стали друзьями, хотя влюбленным в нее как в Олю я не был. Как-то я пригласил ее сходить к кино, она согласилась. Потом стали ходить в кино вдвоем постоянно. После кино я провожал ее домой, на другой конец села. Днем она просила к ней не приезжать, чтобы не нервировать бабушку. За ней пытался ухаживать Ваня из одиннадцатого класса, но видя, что мы в кино ходим всегда вместе, вскоре отстал.

О любви мы никогда не говорили, чисто «пионерские» отношения. Я навещал ее в нежинской больнице, где она как-то лежала. Потом я попал в эту же больницу, перед поступлением в военное училище мне удаляли гланды. Ждал, когда она приедет меня навестить, но она не приехала и моим здоровьем не интересовалась. Было немного обидно, но потом прошло.

И вот теперь, в выходные, без нее было грустно, ничего не хотелось делать. И тут пришла мысль, что я ведь могу встретить ее с поезда, хотя никогда раньше этого не делал. Эта мысль меня как-то сразу успокоила, и я взялся за изготовление рамы к картине. Настроение опять было нормальное.

На следующий день я поехал ее встречать на железнодорожную станцию. Вечерних поездов с Чернигова было два, я поехал к первому, так как не знал, каким она приезжает. С первого поезда ее не было, а до второго было еще два часа. Тут возникла еще одна прекрасная мысль, подарить ей при встрече цветы. В мае месяце в лесу полно ландышей. И я поехал в лес за ландышами. В лесу красота была необыкновенная, повсюду поляны цветущих ландышей и изумительное пение птиц. В отличие от нашего сада, здесь пели еще и соловьи. Какие трели они наперебой выводили, подумал, что хорошо бы сюда привезти Лиду, чтобы увидела и услышала всю эту красоту. Уезжать оттуда не хотелось, но нужно было встречать следующий поезд, я нарвал букетик ландышей, красиво обставил его темно-зелеными листьями ландыша, и получился прекрасный букетик, который не стыдно было подарить девушке. В приподнятом настроении поехал на станцию.

Лиды не было и во втором поезде. Настроение резко упало. Уехал домой и ландыши подарил маме. Она очень удивилась, с какого перепуга я в лесу оказался. Сказал, что захотелось пение птиц послушать. На следующий день мне уже с утра рассказали, что Лида вчера ходила в кино с Васей, огромным детиной из одиннадцатого класса. Сказал Лиде, что ездил ее встречать с поезда, но толковых объяснений ее поведения не услышал. Я понял, что с этой поездкой она меня обманула, и, несмотря на то, что за время наших встреч мы всего один раз целовались, я посчитал это предательством. В следующее воскресенье после кино я последний раз проводил Лиду домой, пожелал всего наилучшего с Васей, попрощался, и мы перестали встречаться.

Выбор профессии

Как-то я смотрел художественный фильм, а котором простой инженер в своей квартире все автоматизировал, от заваривания утреннего кофе, до автоматической печати на доработанной пишущей машинке. Особенно мне понравилась идея с пишущей машинкой, которая сама печатала текст под диктовку его в микрофон. Было понятно, что это фантастика, но я загорелся этой идеей: разработать такую пишущую машинку. Решил поступать в Харьковский политехнический институт на факультет автоматики и телемеханики, чтобы получить нужные знания и в будущем осуществить свою мечту.

В десятом классе всех ребят вызвали в военкомат и поставили на военный учет. Предложили подумать о поступлении в военные училища. Меня это мало интересовало, так как я уже определился с будущей специальностью. Капитан, который проводил с нами беседу, предлагал подумать и о родителях, которым возможно будет трудно содержать студента, который будет пять лет учиться в институте, особенно если семья многодетная. А в военном училище, пять лет на всем готовом, какая будет помощь родителям. С этой точки зрения о своем будущем я почему-то еще не думал. А ведь он прав. Через год после меня будет заканчивать школу сестра Алла, ей тоже нужно будет куда-то поступать, и тогда учебу нас двоих родители точно не потянут. Алле нужно будет на что-то жить во время учебы, бесплатно не получится. Действительно, нужно было думать не только о себе, но и о родителях. Придется поступать в военное училище.

Но если уж поступать в военное училище, то конечно-же в летное, в Чернигове как раз было летное училище, близко и хорошо, можно будет часто домой ездить. Первая же медицинская комиссия показала, что в летное училище я не прохожу по здоровью, более того, я не прохожу ни в какое училище, пока не удалю гланды. Пришлось удалять гланды.

Необходимые для операции анализы я сдал в больнице в Вертиевке. Все анализы были в норме, за исключением анализа на свертываемость крови. Свертываемость была плохой, но лаборантка решила, что сойдет и так, и написала, что он в норме. На операцию мы поехали вместе с Ниной, ученицей одиннадцатого класса, которой предстояла такая же операция. Операцию нам сделали в один день, сначала ей, потом мне. Позже я слышал, что для военных медиков удаление гланд, это самая сложная операция, потому, что в армии все делается через задницу. Оказалось, что не только для военных, но и для гражданских. Мне сделали уколы в гланды, скальпелем сделали надрез вокруг гланд, а затем петлей вырвали гланды. У Нины было все нормально, а у меня, как потом оказалось, когда работали скальпелем, что-то повредили. Я чувствовал, что у меня в горле кровит, и чтобы не испачкать постель, я кровь проглатывал, чем делал только хуже. От накопившейся в желудке крови ночью меня стошнило и постель была безнадежно испорчена. Врачи ужаснулись, увидев сколько крови скопилось у меня в желудке, кровь не сворачивалась. Врачи ругались, какой идиот делал мне анализ на свертываемость крови, срочно вызвали из дома хирурга, сделали укол хлористого кальция, чтобы остановить кровотечение, после которого было очень жарко, все тело было как в огне. Переполох был жуткий, хирург всю ночь просидел в больнице, боясь оставить меня без присмотра. На следующий день все нормализовалось, но рана заживала плохо. В больнице я пролежал на неделю больше, чем Нина, а после выписки я еще полгода не мог пить воду с колонок, из которых брали воду, наклонив голову и хватая ртом воду прямо из струи, как мы обычно делали. При такой процедуре вода у меня сразу вытекала через нос. Нырять в воду я тоже больше не мог, так как через нос набиралась вода. Это очень сильно сказывалось при сдаче нормативов по плаванию, где нужно было нырять в воду с тумбы. Чтобы не захлебнуться, мне приходилось прыгать в воду вниз ногами, а потом догонять уплывших далеко вперед соперников.

Несмотря на все огрехи операции, поступать в военное училище я теперь мог. Поскольку в летное я не годился, решил поступать в Харьковское летно-техническое училище, но военком меня разубедил, объяснив, что с моими оценками нужно поступать в высшее училище, а не в среднее, иначе я зря потеряю три года, а потом все равно придется поступать в высшее. Он порекомендовал мне поступать в Харьковское высшее командно-инженерное училище. Я рассказал ему про свою мечту и спросил, есть ли в этом училище что-то похожее на факультет автоматики и телемеханики.

– Есть. – сказал он, – это пятый факультет, факультет радиоэлектроники.

На этот факультет я и решил поступать.

На медицинской комиссии в Нежине желающих поступать в различные училища набралось двадцать шесть человек. Предварительный отбор прошли восемь человек, в том числе и я. В составе этих восьми человек я и поехал на областную медицинскую комиссию в Чернигов. В поезде по дороге разговорились. Ребята оказались очень деловыми, многие уже что-то умели делать из того, что нужно будет в армии, один даже самостоятельно собрал себе карманный радиоприемник. Один я ничего такого не умел, ну был неплохим столяром, да картины умел рисовать, но ведь все это не для армии. Изготовил правда для школы прибор для оценки знаний по неорганической химии, для которого самостоятельно разработал принципиальную электрическую схему, но это все не то. Как сделать радиоприемник я точно не знал, и был этим очень огорчен. Областную медицинскую комиссию прошли только двое, я и Валера Печенкин из Нежина, причем оба поступали в ХВКИУ. Валера был старше меня, он уже закончил два курса института, но потом решил стать военным, как и его отец. Валера держался с видом бывалого человека, который все это уже проходил и все знает, он даже сочувствовал мне, так как моих знаний, полученных в сельской школе, для поступления в такое училище может не хватить. Он узнавал, там будет большой конкурс.

С Валеркой мы и поехали в Харьков, поступать в ХВКИУ, я на пятый факультет, а он на второй. Нас разместили в палатках на загородной базе училища в Сокольниках. В каждой палатке на двуярусных койках жили по 10 человек. Палатки не отапливались, поэтому ночью было холодновато. Среди поступающих выделялся Мусахранов, самовлюбленный молодой человек, который поступал уже второй раз, поэтому, в отличие от нас, все знал, и с упоением рассказывал, как ловко он отвечал на вопросы на экзаменах, и как обхитрил преподавателей. С его рассказов всем сразу становилось понятно, что он намного «умнее» преподавателей, которые его будут обучать, непонятно только было, зачем он в таком случае поступает.

Мы с Валеркой успешно сдали вступительные экзамены, я на все четверки, набрав 16 баллов, правда на устной математике чуть было не получил тройку, так как не мог понять вопрос, задаваемый преподавателем на русском языке, пока этот вопрос не перевели мне на украинский, а Валерка – на все тройки, набрав 12 баллов. На нашем факультете проходными были 14 баллов, поэтому я прошел с запасом, а вот Валерка не прошел, какой проходной балл был у них, я не знаю. Валерка со своими оценками уехал в Рижское училище, где его оценок хватило для поступления. Больше мы с ним не виделись.

С нашей палатки поступили в училище еще два человека: Володя Балашов и Сережка Ларин. Сережка закончил школу с золотой медалью, поэтому сочинение не писал, за него ему автоматически поставили отличную оценку, остальные экзамены сдал на тройки, в результате чего получил необходимые для прохождения 14 баллов. С Сережкой мы подружились. На курс набрали 120 человек, как оказалось, конкурс был небольшой, всего четыре человека на место.

Мой одноклассник и друг Толя Жук в этом году поступал в мореходку, но провалился. На следующий год он по моему совету поступал в наше училище, но ему, как и Валерке, не хватило проходных баллов, и он тоже уехал в Рижское училище, в которое его и приняли.

Несмотря на то, что в дальнейшем осуществить свою мечту мне так и не удалось, вместо меня это сделали другие, о сделанном выборе профессии я никогда не пожалел.

Кременчугское море

Я никогда не был на море, видел его только в кинофильмах. Съездить на море конечно очень хотелось, но такая поездка мне была не по средствам. Учился я на первом курсе военного училища и получал денежное содержание в размере шести рублей рублей и восьмидесяти копеек в месяц, да родители еще присылали по десять рублей в месяц, все, что они могли себе позволить из маминой зарплаты учительницы в шестьдесят рублей. Из получаемых денег мне удалось отложить пятьдесят рублей на поездку домой на зимние каникулы, но для моря этого было явно недостаточно. Примерно столько же я сэкономил и для летнего отпуска, а поскольку проезд домой во время летнего отпуска у меня был бесплатный, то появлялось немного свободных денег, и я решил воспользоваться приглашением дяди Миши, брата отца, приехать к нему в гости в поселок Святиловка, расположенный на самом берегу Кременчугского водохранилища. Дядя Миша говорил, что это настоящее море, будучи экскаваторщиком, он сам его копал. Приезжая в гости к нам в Вертиевку, он привозил в подарок огромных рыб, и мне очень хотелось половить рыбу в этом море, может и не такую большую, но хотя бы какую, какая клюнет.

В этом году в наше училище поступал мой друг и одноклассник Толя Жук. В прошлом году он поступал в мореходку, но завалил какой-то экзамен, и вот теперь поступал к нам. Чтобы самому себя стимулировать, дал себе зарок: не покупать себе сгущенное молоко, которое очень любил, до тех пор, пока не поступит. Но покушать сгущенку здесь ему было не суждено. Все экзамены он стал успешно, на этот раз ничего не завалил, но проходных баллов не набрал. Приехав в очередной раз на нашу базу в Сокольники, где в палатках жили абитуриенты, и узнав от Толи, что он не набрал нужное количество балов для поступления, я решил поговорить с их начальником курса, капитаном Стасевым, моим бывшим курсовым офицером, чтобы он взял Толю к себе на курс, обещая, что Толя будет прилежным учеником.

– Если он будет таким как ты, то я попробую его оставить, – сказал Стасев, – но ничего не обещаю, он не добрал целых два балла, а там полно таких, кому одного балла не хватило. Мандатная комиссия со мной может не согласиться.

Я обещал, что Толя будет и учиться хорошо, и с дисциплиной проблем не будет, но оставить Толю в училище не удалось, ему предложили написать заявление на поступление в Рижское училище, где, как всегда, был недобор, и он уехал в Ригу.

Сдав летнюю сессию я уехал в заслуженный отпуск домой. В Нежин я приехал ночью, и до утра просидел в вокзале, а первым автобусом я ехал с Нежина в Вертиевку. Уже рассвело, но солнце еще не поднялось, стояла приятная летняя прохлада. Выехали за город, начинались до боли знакомые места, вот и сады плодосовхоза, где я раньше работал, деревья стояли буквально усыпанные яблоками, отличный урожай в этом году. В груди что-то сжалось, до боли, потом сердце начало учащенно биться, радость от вида родных мест заполняла все тело, до самых кончиков пальцев. Это чувство мне уже было знакомо, впервые я испытал нечто подобное, когда приезжал на зимние каникулы, но тогда это чувство было еще более сильным, тогда у меня даже слезы на глаза навернулись. Вот и Прорабство, остановка на краю села, на трассе Москва-Киев, слева село Бобрик, откуда в нашем классе было много учеников, направо Борзна и Комаровка. В больнице в Комаровке когда-то лежал Талик, и мы с Аллой по очереди ездили его навещать. В лесах вдоль этой трассы было очень много белых грибов, мы видели, как их везли в автобусах огромными корзинами, но нам тогда было не до грибов. Воспоминания, воспоминания и воспоминания при виде родных мест, сердце опять защемило, радость переполняла душу. Я дома.

Поговорил с родителями о поездке к дяде Мише, они не возражали, только сказали, что так не делается, нужно было сначала написать письмо, и предупредить о своем приезде, но сейчас писать уже поздно, письмо дойти не успеет. Меня правда это не пугало, о том, что я могу оказаться, как говориться, не ко двору, в то время я еще не думал. Побыв недельку дома, я взял билет на поезд до Кременчуга и поехал. В Кременчуг я приехал утром, быстро нашел автовокзал, который находился недалеко от железнодорожного вокзала, сел в автобус до Святиловки, и поехали. Ехать оказалось довольно далеко, за окном ничего примечательного не было, небольшие поселки, в подавляющем большинстве состоящие из домов барачного типа, глаз не радовали, но возле некоторых домов низками висела вялившаяся рыба. Это придавало надежды, что и мне удастся что ни будь поймать. В Градижске, где была длительная остановка, увидел море, это действительно было море, а не водохранилище, противоположного берега вообще не было видно, зрелище дух захватывало, такого водного простора я еще никогда не видел. Сразу захотелось забросить удочку и порыбачить, ветра практически не было, и поверхность воды представляла практически ровную, бесконечную гладь. Вспомнились слова Н.В. Гоголя: «Чуден Днепр при тихой погоде», и «Редкая птица долетит до середины Днепра». Все было точно по Гоголю. Поехали дальше, вдоль дороги появились посадки абрикос, в которых деревья были буквально усыпаны плодами, земля под деревьями была толстым слоем усыпана абрикосами, было такое ощущение, что их здесь никто на собирает, и никому они не нужны. Я спросил у пассажиров автобуса, почему абрикосы никто не собирает.

– Это не абрикосы, это жердель, – ответили мне, – дикий абрикос, настоящий абрикос намного вкуснее, поэтому эти никто и не собирает, настоящих вокруг полно.

Перед обедом приехали в Святиловку. Поспрашивал у местных жителей как найти нужный дом, и мне показали, в каком направлении нужно идти. Оказалось, что дядю Мишу здесь все знают, так как он работал бригадиром экскаваторщиков, предупредили, что дома его сейчас нет. Дом я нашел быстро, это был типовой барак на два входа, возле дома, между двумя абрикосами, висело несколько низок вялившейся рыбы, ограды никакой не было, но недалеко от развешанной рыбы была деревянная, врытая в землю скамейка на двух столбиках. На каком входе живет дядя Миша я не знал, поэтому постучался в ближний от дороги. На стук никто не ответил, я дернул дверь, она оказалась не запертой и открылась. Я заглянул внутрь и позвал хозяев, но мне никто не ответил, дверь была не заперта, но дома никого не было. Такая же картина была и на другом входе. Я сел на скамейку, перекусил остатками имевшихся у меня колбасы и хлеба, для полного счастья заел все абрикосами, которых под деревьями было великое множество, и стал ждать хозяев. Дядя Миша приехал с работы после восемнадцати, а тетя Галя, его жена, пришла еще позже, так как заходила в садик за сыном Володей. Моему приезду они обрадовались, накрыли праздничный стол и позвали в гости соседей. За ужином я спросил, почему они двери на замок не закрывают. Они очень удивились моему вопросу, сказали, что у них никто на закрывает, так как у них не воруют. Потом все-таки вспомнили, что воровство было, лет пять назад у кого-то украли вялившуюся рыбу, но других случаев воровства припомнить не могли. Я им позавидовал, в Вертиевке такое было невозможно, у нас даже сарай и погреб на ночь закрывали, так как могли и соления в банках утащить, и кроликов унести. После ужина смотрели футбол, это был тот счастливый для Динамо-Киев 1968 год, когда они стали чемпионами СССР, тогда, наверное, все население Украины стало болельщиками и все вечера проводило перед телевизором за просмотром футбольных матчей, мы тоже не были исключением.

На следующий день хозяева пошли на работу, а мы с Володей на рыбалку. Удочки у меня с собой были, удилище, палка из орешника, у дяди Миши нашлось, червей по дороге накопали, взяли пакет под рыбу, и двинулись к морю. Море уже не было таким спокойным, как вчера, с моря дул сильный ветер и гнал к берегу волну, высотой порядка тридцати сантиметров. Стоило больших усилий забросить против ветра мою удочку с перьевым поплавком, а на такой волне этот поплавок периодически уходил под воду, у меня были большие сомнения, что я смогу при этом разглядеть поклевку. Но надеясь на авось, мы с Володей час на берегу просидели, клевать никто и не собирался. По пути к берегу я видел каскад каких-то прямоугольных прудиков, метров по двадцать в ширину, и порядка пятидесяти метров в длину, которые располагались в низине, и на которых такой большой волны не было. Я решил попробовать ловить там, но минут через десять к нам подошел мужик и сказал, что здесь ловить рыбу запрещено, на этом наша рыбалка и закончилась. Все последующие дни ветер не утихал, и ловить рыбу в море на мои удочки было невозможно. Дядя Миша предложил мне поучиться ездить на своем мотоцикле с коляской, на что я с радостью и согласился. Два дня мотоцикл был в моем распоряжении, я его более-менее освоил, по крайней мере он у меня перестал глохнуть в самых неподходящих местах, как делал это в первый день. Ну а дальше пора было и честь знать, собрался ехать домой. Как любителю пива, дядя Миша приготовил мне в подарок десяток вяленных рыбин, которые в живом виде весили не меньше двух килограмм, и еще низку мелких карасиков, с ладошку величиной, в общем весь мой чемодан был забит вяленной рыбой. Домой я добрался почти без приключений, не считая того, что мой поезд почему-то в Нежине не останавливался. Это было для меня неожиданностью, я думал, что в Нежине все поезда останавливаются, все-таки узловая станция, но нет, пришлось выходить в Бахмаче, и до Нежина уже добираться электричкой.

Дома меня уже ждал Толя Жук, который поступил в Рижское училище, и теперь приехал на десять дней домой. Чтобы отметить его поступление, мы велосипедами поехали в закусочную, чтобы попить пива. Я взял с собой низку мелких карасиков. Мы заняли свободный столик, купли по две бутылки пива, и начали праздновать, Толя рассказывал, как его встретили в Риге. В закусочной появились мои знакомые из Сельхозтехники, где я два сезона работал плотником до поступления в училище, интересовались как у меня дела и спрашивали, можно ли взять рыбки, низка которой лежала у меня на столе. Я, естественно, разрешил, а они в благодарность купили нам еще пива. Рыбу у меня всю разобрали, а на нашем столике я насчитал двенадцать бутылок пива, которые мы с Толей и выпили. Подозреваю, что я выпил гораздо больше Толи. Туалета возле закусочной не было, он был только возле автобусной остановки, поэтому нужно было срочно ехать в туалет, чтобы какой-либо аварии не произошло, ввиду непомерного количества выпитого пива. Толя купил еще для отца пятилитровую банку пива из-под болгарских огурцов, и мы поехали в туалет. Я был уже на пределе, поэтому в туалет побежал первым, потом пошел Толя, а меня попросил подкачать колесо на его велосипеде, которое спустило. Я прикрутил насос и начал качать это колесо, когда он вернулся, я его уже накачал, но он сказал, что маловато будет. Я снова прикрутил насос, и сделал несколько качков, пока Толя ходил смотреть расписание автобусов. Неожиданно раздался взрыв, это лопнуло колесо, которое я накачивал, подошедший Толя обнаружил, что я качал заднее колесо, вместо спущенного переднего, и пробовал он перед этим накачку переднего колеса, а не заднего, которое я качал. По пьяни мы друг друга не поняли. Теперь ехать на велосипеде Толя не мог, и мы пошли домой пешком. Но оказалось, что идти пешком я не могу, меня жутко водило из стороны в сторону, велосипед меня не слушался и все время норовил упасть и потянуть меня за собой. Не хватало еще на глазах у всего честного народа в пыли поваляться. Я оставил Толю одного добираться домой пешком, а сам сел на велосипед и поехал домой, ехать я мог нормально, достаточно ровно, по-моему, даже не заметно было, насколько я пьян. Дома я лег на раскладушку, стоящую в саду, и проспал до вечера. Вечером меня разбудил Толя, с которым мы собирались идти в кино. Толя был как огурчик, а у меня голова жутко раскалывалась, ни о каком кино и речи на могло быть, видно я все-таки намного больше Толи выпил, поэтому в кино Толя пошел один. Подвели меня эти карасики.

С собой в училище после отпуска я взял четыре больших рыбины, надеясь, что на весь предстоящий семестр мне их хватит, чтобы иногда в увольнении попить пива. После отпуска весь курс уехал в полевой лагерь в Померки, приобретать общевойсковые навыки, а меня и еще пять или шесть человек, в том числе Олега Быцюка и Виктора Овчарова, оставили жить в казарме, чтобы мы делали там ремонт. У меня было индивидуальное задание, изготовить специальные открытые шкафы, для хранения шинелей, головных уборов и противогазов, по два шкафа на каждое отделение, итого восемь шкафов я должен был изготовить. Старшина Мартынов предупредил меня об этом еще до отпуска, поэтому я привез с собой небольшой острый топорик. Остальные занимались побелкой и покраской. Виктор Овчаров, невысокий парень, примерно моего роста, но очень сильный, долбил шлямбуром дырки, чтобы поставить в них пробки и потом повесить описи имущества в рамках. Молоток ему дали маленький, и дело двигалось очень медленно, что его явно не устраивало, и для ускорения работы он попросил у меня топорик. С топориком дело пошло у него гораздо быстрее, но в обушке моего топора он сделал большую вмятину, силы то было немерено. С последней дыркой он вообще перестарался, ударил по шлямбуру настолько сильно, что с обратной стороны стены вывалился кусок штукатурки вместе с кирпичами, образовав большущую дырку, диаметром с полметра. Старшина пришел в ужас, и обещал объявить Виктору еще пять нарядов, если он все это не заделает. А пять нарядов у Виктора уже были. Мы с ним как-то ходили в кино, в кинотеатр «Украина», на поздний сеанс. Мы рассчитывали вовремя вернуться в казарму, но неожиданно перед кинофильмом показали несколько «фитилей», и окончание фильма затягивалось. Виктор предложил мне не дожидаться окончания и срочно бежать в казарму, чтобы успеть на вечернюю поверку. Но мы сидели в середине зала, и мне не хотелось вылезать оттуда до окончания сеанса, чтобы не мешать людям смотреть фильм, поэтому я отказался. Виктор немножко подергался в нерешительности, потом, все-таки, начал пробираться на выход, выслушивая в свой адрес кучу оскорблений, и побежал в казарму. Он опоздал с увольнения на две минуты, за что и получил от начальника курса пять нарядов вне очереди. Я досидел до окончания фильма, и опоздал с увольнения на полчаса. На вопрос начальника курса почему я опоздал, объяснил, что сеанс неожиданно затянулся, а выходить посредине сеанса было неудобно, так как сидел на середине ряда, и при выходе я бы всем мешал смотреть фильм. Как ни странно, мне Александр Васильевич сказал, чтобы на последний сеанс я больше не ходил, но никакого наказания не последовало. Меня это очень удивило, за опоздание на две минуты Виктор получил пять нарядов, а меня за опоздание на полчаса вообще не наказали. Позже старшина Мартынов растолковал мне этот парадокс, опоздание на две минуты – это чистейшее разгильдяйство, а в моем опоздании была уважительная причина, я думал не о себе, а о людях, которым буду мешать.

До вечера с нами был старшина, который и руководил всеми работами, а потом мы оставались одни, закрывали казарму на ключ, смотрели телевизор и ложились спать. Как-то я рассказал ребятам, что ездил на Кременчугское море и привез оттуда вяленную рыбу, они предложили ее погрызть, но я сказал, что рыба без пива – это браконьерство. Олег Быцюк предложил сбегать за пивом. В то время недалеко от казармы находился пивной киоск, Олег притащил две трех литровые банки пива, и несколько стаканов. Я принес две большие вяленные рыбины, и мы с удовольствием после рабочего дня попили холодненького пивка с рыбкой. Мне как-то и в голову не приходило, что это я организовал в казарме пьянку. Но у нас все обошлось хорошо, а вот в полевом лагере у наших ребят были крупные неприятности. Охрана лагеря задержала трех наших ребят, которые несли в лагерь сумку со спиртным: шесть бутылок водки, и бутылку вина. Как объяснял Сережа Куцин, который был среди этих троих, вино он взял для себя, так как водку он не пьет. Этих ребят чуть было не отчислили. Только после этого я осознал, что с пивом в казарме мы рисковали не меньше. Двух оставшихся рыбин мне вполне хватило для пива до конца семестра. С пивом я не злоупотреблял, выпивал одну кружку в начале увольнения, получал от этого удовольствие, и спокойно дальше гулял, к концу увольнения от выпитого пива не оставалось и следа.

Сорок пять лет выпуска из училища мы собрались отметить в Харькове. На встрече присутствовал и наш бывший курсовой офицер Ильин, уже старенький, но еще довольно шустрый. Начальника курса Гетманенко и курсового офицера Стасева уже не было в живых. Наш однокашник Витя Посохов, ныне помощник мэра Харькова, Кернеса, а по совместительству и его зять, организовал нам посещение главного учебного корпуса училища, ныне училища имени И.Н. Кожедуба, и казармы, где мы когда-то жили. В казарме мало-что изменилось, но больше всего я удивился, когда увидел там два шкафа для шинелей. Это были именно те шкафы, которые я изготовил 48 лет назад, два из восьми изготовленных тогда шкафов сохранились и служили до сих пор.

Ленинград

После окончания второго курса мы с Толей Винокуровым решили съездить на экскурсию в Ленинград, где мы с ним еще ни разу не были. Я правда и в Москве ни разу не был, в отличие от Толи, который срочную службу служил в Электростали, и в Москве иногда бывал. Поэтому пару дней решили побыть сначала в Москве, тем более, что наш товарищ, Володя Иванов, предложил нам эти пару дней пожить у него, на что мы с благодарностью и согласились. Но нужно было не просто съездить, хотелось, чтобы и память об этой поездке осталась, а для этого нужен был фотоаппарат.