Воспоминания и рассказы

Достать фотоаппарат, задача была не из простых, но казалась мне выполнимой, так как под Харьковом жили два моих двоюродных дяди: Моруга Петр Емельянович, работал директором школы в поселке Покотиловка, и Моруга Николай Емельянович, работал учителем в селе Сороковка. Обоим я нанес визит вежливости еще при поступлении в училище. Но село Сороковка оказалось очень далеко от Харькова, добрался я туда только после обеда, познакомились, покормили меня обедом и отправили обратно с соседом на мотоцикле, так как автобусов обратно больше не было. Еле успел вернуться к вечерней проверке, поэтому больше туда не ездил. К Петру Емельяновичу было порядка сорока минут езды на электричке, поэтому к нему я уже несколько раз ездил. Его жена, Валентина Николаевна, постоянно расспрашивала меня о родственниках, о которых я почти ничего не знал, а также о Пете Соловьеве, моем однокашнике, и ее соседе. Оказывается, это благодаря ей Петя поступил в училище. Она ездила на прием к начальнику училища, и упросила его взять Петю, который не добрал два балла для поступления. Но сначала я ничего этого не знал, и на ее вопрос как там Петя Соловьев, сказал, что разгильдяй, но не типичный, так как ест стаканы. А Петя действительно был оригинальным парнем, он устраивал в казарме представления. С желающих посмотреть собирал всего по 20 копеек, и на глазах у всех съедал граненный стакан, все кроме донышка. Откусывал кусок стакана, тщательно разжевывал стекло и с удовольствием проглатывал. Потом еще кусок, потом еще, и так до тех пор, пока в руках у него не оставалось только донышко. Свой гонорар Петя отрабатывал честно, с улыбкой на лице, под взглядами изумленной публики.

Так вот у Петра Емельяновича я и собирался выпросить фотоаппарат. А фотоаппарат у него я видел прекрасный, «Киев-4А», зеркальный, о таком можно было только мечтать. А я действительно мечтал купить себе такой фотоаппарат, жаль только денег на него у меня не было. В выходные я съездил в Покотиловку и попросил у Петра Емельяновича фотоаппарат, для поездки в Ленинград, обещая вернуть его в целости и сохранности. Петр Емельянович, с мастерством прирожденного педагога рассказывал мне какие в нем маленькие детальки и как с ним нужно нежно обращаться, чтобы не сломать. Я внимательно его слушал, думая, что это своеобразный инструктаж перед вручением мне такого ценного фотоаппарата. Через час оказалось, что это обоснование отказа.

Достать фотоаппарат в Харькове мне не удалось. Подошла летняя сессия и нужно было готовиться к экзаменам. Летнюю сессию сдавать гораздо легче, чем зимнюю, так как в летнюю можно готовиться к экзаменам на природе, а не в душном классе для самоподготовки, где галдеж никогда не прекращается и невозможно сосредоточиться на изучаемом материале. Летом к экзаменам мы с Толей в основном готовились в парке «Пионер», расположенном напротив нашей казармы. Находили свободную скамейку, садились на ней, раскладывали конспекты и учебники, так, чтобы больше никто не смог сесть, и готовились. Разрешение на занятие в парке Толя получал у начальника курса, как бывший старшина курса он был у начальников в авторитете. Готовиться вдвоем гораздо лучше, чем одному, всегда можно проконсультироваться, один вопрос лучше Толя знает, другой я, так общими усилиями и осваивали материал. Сессию сдали нормально, Толя все на «отлично», а я с одной четверкой.

Получив проездные документы мы втроем и поехали в Москву. Володя жил не в самой Москве, а под Москвой, если мне не изменяет память, платформа Сходня, где-то недалеко от аэропорта Шереметьево, куда мы и приехали электричкой. У Володиных родителей был добротный дом в частном секторе, с большим садом. Володины родители оказались простыми и очень гостеприимными людьми. Миф, который ходил в училище, о том, что они какие-то высокопоставленные чиновники, не подтвердился. Но миф родился не на пустом месте, Володя был единственным человеком на курсе, который ездил домой абсолютно на все праздники, даже если они длились всего два дня, даже ребята, отцы которых служили в Генеральном штабе домой так часто не ездили. Наверно у Володи был очень влиятельный родственник, или кто-то, находящийся возле влиятельного чиновника. Но перед каждым праздником кто-то звонил начальнику училища и просил отпустить Володю Иванова домой, и этот «кто-то» был настолько влиятельным, что ни первый, ни второй начальники училища не могли ему отказать.

На соседнем с Володиным домом участке стоял старый, почерневший от времени деревянный дом, на котором еще кое где сохранились элементы старинной резьбы по дереву. По сохранившимся, когда-то чудесным украшениям было видно, что это был добротный и очень красивый дом. Сад вокруг него вообще был огромный. На мой вопрос, что это за дом, Володя ответил, что в нем живет одинокая старая графиня, еще более старая, чем сам дом. Володя ее явно недолюбливал, говорил, что она очень вредная и злая. Но мы ее не видели. Володя притащил в сад воздушное ружье, и мы по очереди упражнялись в меткости стрельбы.

На следующий день Володя согласился показать нам Москву и предоставил в наше распоряжение на два дня свой фотоаппарат. Мы с Толей переоделись в гражданскую одежду, одели вошедшие тогда в моду красные носки. Володя, глядя на нас, тоже надел модные красные носки, но его мать его прикид не оценила.

– Ты чего так вырядился? – спросила она его. С ребятами понятно, им больше одеть нечего, но ты то куда в таком виде?

В чем-то она действительно была права, из гражданской одежды у нас с Толей были только брюки, рубашка, свитер и туфли, все в одном экземпляре. Но вот носков у нас было по две пары, были еще и ярко-желтого цвета. Но в молодежной моде она похоже не разбиралась, и заставила Володю надеть обычные серые носки. Нам оставалось Володе только посочувствовать. С Володей мы побывали на Красной площади и на ВДНХ, посетили павильоны космоса, пчеловодства, и даже свиноводства. Нам все нравилось. Потом посетили панорамное кино. Такого я еще никогда не видел. Большой круглый зал, и везде вокруг тебя идет кино. Но не это самое интересное. Когда показывают, что по дороге едет автомашина, то кажется, будто ты сидишь в этой автомашине, хотя на самом деле ты стоишь в этом зале, сидячих мест там не было. А вот когда автомашина резко тормозит, то все находящиеся в зале наклоняются вперед, как будто на них действительно действует сила инерции при торможении. Этот феномен я до сих пор не могу объяснить. Ведь на самом деле никакой инерции нет, а почему люди наклоняются и чуть на падают при торможении машины – загадка. Посетили еще смотровую площадку возле Московского университета. До чего же величественное здание, просто дух захватывает. Везде полно негров, но они нас не впечатлили, у нас в Харькове и своих полно. Помню, как-то раз в Харькове в троллейбусе ехал молодой майор с маленькой дочкой. Когда в троллейбус зашел негр, девочка громко закричала: «Папа, смотри, смотри, бибизянка!»

– Это не обезьянка, – сказал ей отец. – Это дядя.

– Да нет папа, ты посмотри, бибизянка, – не соглашалась девочка, указывая пальчиком на негра.

Бедный отец, весь красный от смущения, схватил девочку в охапку и пулей выскочил из троллейбуса. Так-что неграми нас не удивишь.

На второй день Володя тоже поехал вместе с нами, но по приезде в Москву сразу извинившись откололся, ссылаясь на неотложные дела. Мы с Толей посетили Кремль, магазины и сад «Эрмитаж». На летней площадке Эрмитажа как раз шло представление. В моей памяти осталось только выступление гимнастки. Молодая девушка была одета в одежду змеи и показывала чудеса гибкости своего тела. Тело девушки было настолько гибким, что казалось, будто костей в нем вообще нет, а костюм змеи еще больше подчеркивал это впечатление. Девушка делала шпагат в воздухе, складывалась пополам как вперед, так и назад, лежа на полу на груди, ставила ноги за головой, сидя на стуле пролезала под сидением стула не касаясь пола, в общем, чего она только не делала. А когда она лежа грудью на синении стула поставила ноги себе на голову, а затем большим пальцем ноги почесала себе за ухом, все зрители встали, и долго ей аплодировали стоя. Подобные выступления потом я видел много раз, но такой гибкой фигуры я больше не видел. За два дня с Москвой мы более-менее познакомились, и вечерним поездом выехали в Ленинград.

В Ленинграде мы, прежде всего, поехали искать моих знакомых, брата нашей соседки в Вертиевке, и моей учительницы украинского языка и литературы Нины Федоровны Пархотько, Андрея Федоровича. Предыдущим летом он со своей дочерью Леной приезжал в гости к Нине Федоровне, где мы с ними и познакомились. Они тогда приглашали к себе в гости, вот теперь я этим приглашением и воспользовался, но в отличие от поездку без предупреждения в Святиловку, я предупредил о нашей поездке через родителей Нину Федоровну, и просил ее предупредить Андрея Федоровича. А вот предупредили его или нет, мы не знали. По имеющемуся у нас адресу квартиру мы нашли быстро, до восьми утра мы уже были у них, поэтому застали всех до ухода на работу. На наше счастье сюрпризом для них это не было, о нашем приезде они знали, только не знали, когда точно мы приедем. Нас покормили завтраком, и все разъехались, хозяева на работу, мы с Толей смотреть Ленинград и искать гостиницу, а Лена к своей подруге, у которой собиралась достать для нас фотоаппарат.

Мы с Толей купили путеводитель с картой города, и начали знакомство с Невского проспекта. Чтобы зря не терять время, мы осматривали достопримечательности, а по пути заходили во все встречающиеся гостиницы и спрашивали свободные номера, но свободных номеров почему-то нигде не было. Мы посмотрели Памятник Петру и Исаакиевский собор. Когда стоишь перед Исаакиевским собором, то просто дух захватывает, настолько все грандиозно и монументально. В Исаакиевском соборе, построенном молодым французским архитектором Монферраном восхищало все. Прежде всего то, что собор строился сорок лет, и за это время молодой архитектор превратился в старика и умер через месяц после окончания его строительства. Впечатляли монолитные колонны, вытесанные вручную из цельных кусков гранита простыми русскими камнетесами. 32 колонны в четырех нижних портиках, высотой в 17 метров и весом 114 тонн, и 24 колонны в верхнем портике, весом по 84 тонны. Не верится, что все это было сделано в 19-м веке, при крайне низком уровне развития техники. Как можно было в то время с такой точностью обработать и отшлифовать эти монолиты, да притом так, чтобы все они были абсолютно одинаковы. Экскурсовод говорила, что все это делалось на земле и вручную, но я в это не верю, там ведь вдоль всей 17-ти метровой длины колонны точность не хуже 0,1 мм, без какого-то огромного станка, в котором вращались эти колонны, такую точность получить невозможно. А сама установка этих колонн. Они ведь ничем не крепятся, стоят под своим весом на идеально горизонтальной поверхности. Но для этого и торцевой срез колонны, на котором она стоит, должен быть строго перпендикулярен средней линии колонны, а это невозможно сделать без вращения колонны. Следовательно, все-таки был какой-то механизм, в котором колонны вращались при обработке. О том, что установка колонн также производилась вручную, можно было заранее предположить, другого способа тогда не было, но то, что установка одной колонны занимала всего 45 минуть, меня поразило, я думал, что на это не менее одного дня уходило. А вот один момент я до сих пор не понимаю, как им удавалось поднять такую махину в 114 тонн, без сколов острого основания колонны. Ведь во время подъема колонна обязательно становится на край основания, и при таком весе, на мой взгляд, этот край основания должен обязательно отколоться. Для предупреждения сколов можно конечно низ колонны обшить какими-то досками, но как их потом вынимать из-под колонны, ее ведь не поднимешь? В общем одни загадки, которые, тем не менее, строители 19-го века как-то решили. Про запас была изготовлена всего одна колонна, но и она не понадобилась, и была установлена Монферраном в качестве Александрийского столба. Вот это были строители, вот это было качество. И все это построено на болоте, где предыдущие три храма, стоявшие на этом месте под своей тяжестью уходили под землю. А этот собор по весу был не чета предыдущим, толщина его стен была от 2,5 до 5 метров. Под фундамент этого собора забили более 12-ти тысяч шестиметровых просмоленных еловых свай. Да, раньше люди не века строили, не то, что ныне. Возможно я не прав, но мне кажется, что при современном развитии науки и техники, современные строители такую колонну сделать не смогут, не говоря уже о том, чтобы такой собор построить.

Впечатлило также сообщение экскурсовода, что на позолоту купола ушло 100 кг червонного золота. Вот это размах. Сообщение о замечательном виде с колоннады второго этажа на Неву и на город также было очень привлекательным, но туда стояла такая очередь, что на ее посещение нужно было целый день потратить, поэтому мы ограничились осмотром первого этажа. В центральном зале собора нас привлек маятник Фуко, который, как нам объяснили, наглядно демонстрировал тот факт, что Земля вращается. Мы тоже в этом убедились, для чего запомнили в какой плоскости качался маятник в начале осмотра. В конце осмотра маятник качался уже в другой плоскости. А еще на меня произвела впечатления входная дверь в этот зал. Высоченная дубовая дверь порядка пяти метров высотой состояла из двух половинок, и каждая половинка, по словам экскурсовода, весила 2,5 тонны. Самым удивительным было то, что эта дверь легко открывалась рукой, никаких усилий для ее открывания и закрывания прикладывать не нужно было.

Пришло время обеда, желудок уже подсасывало, и мы пошли искать столовую. В районе Невского проспекта столовых было полно, но везде были жуткие очереди, часа на полтора или два. А нам не хотелось терять столько времени в очередях за едой, так на осмотр Ленинграда ничего не останется. Пошли искать место, где очередь поменьше, и в какой-то улочке нашли кафе, где очередь была в три раза меньше. Правда и цены здесь были немного выше, но если не брать первое, а только второе и компот или чай, то мы укладывались в цену обеда в столовой. Но зато какая экономия времени. В этом кафе мы и питались утром и в обед все дни, пока были в Ленинграде, а вечером позволяли себе зайти в более приличное место, где к ужину брали еще и кружку пива.

После обеда посмотрели Казанский собор, построенный крепостным архитектором. До чего же талантливые люди жили в России. С осмотром достопримечательностей у нас все складывалось хорошо, а вот с поисками гостиницы не очень. Ни в одной гостинице, расположенных в центре, свободных мест не было. Пришлось экскурсии прекратить, наменять двухкопеечных монет и с телефона-автомата обзванивать гостиницы. И везде нам отказывали, свободных мест нигде не было. Поздно вечером вернулись на квартиру к Андрею Федоровичу. Нас расспрашивали об увиденном, о впечатлениях. Как нам чистота города? И тут я их нечаянно обидел, сказав, что в центре очень чисто, а в дальних улочках все как обычно. Это их возмутило.

– Не может того быть, – сказала Лена, – наш город самый чистый в мире.

– А как называется улица, на которой вы видели мусор, – спросили ее родители.

Название улицы я не помнил, и было очень неудобно, как будто я наговариваю на их прекрасный город. Но вскоре страсти по поводу мусора улеглись, Лена вручила нам взятый у подруги фотоаппарат «ФЕД-2», нас покормили ужином и уложили спать. А по поводу гостиницы сказали, что сейчас самый разгар туристического сезона, и нам вряд ли нам удастся найти свободные места в гостиницах.

На следующий день мы позавтракали в нашем кафе и пошли в Эрмитаж. Это действительно музей музеев. Экскурсовод сказала, что если у каждого экспоната, выставленного в Эрмитаже, задерживаться всего на две минуты, то понадобиться два года для осмотра всех экспонатов. Мы останавливались далеко не у всех экспонатов, но с десяти часов утра и то пяти часов вечера мы даже первый этаж не весь посмотрели. Можно было бы еще часок посмотреть, но ноги нас больше не держали, да и желудки о себе напоминали, после завтрака у нас во рту больше и макового зернышка не было. Еле передвигая ноги поплелись в наше кафе, подкрепились, и немного отдохнули. Теперь опять нужно было обзванивать гостиницы, чем мы и занялись, но все безрезультатно. Оставалась одна единственная гостиница, в которую мы еще не звонили, «Южная», расположенная где-то на окраине города. И тут мне пришла в голову авантюрная идея, позвонить в нее от имени комендатуры. Толе моя идея не очень понравилась, но и сильных возражений не было. Я решил позвонить сам, поскольку у Толи очень узнаваемый голос, и по прибытию в гостиницу наша авантюра могла раскрыться. Я позвонил в гостиницу.

– Здравствуйте, – сказал я. – Это Вас из комендатуры беспокоят, помощник коменданта капитан Иванов. Вы нас не выручите? К нам в командировку два курсанта приехали, а разместить их негде. У Вас не найдется для них на пять дней пары коек. Будем Вам очень признательны.

– Два места у нас как раз остались, но только в шестиместном номере, – ответили из гостиницы.

– Подойдет, – сказал я, – по сравнению с казармой это для них рай будет. Да днем их у Вас и не будет, они только ночевать будут приходить.

– Тогда присылайте, устроим.

– Через пару часов приедут. Запишите, старшим у них старший сержант Винокуров, и с ним еще один курсант, – подытожил я разговор.

Это была победа, мы нашли места в гостинице. Быстренько съездили к Андрею Федоровичу, сказали, что нашли гостиницу, поблагодарили за теплый прием, переоделись в военную форму и поехали в гостиницу. Гостиница находилась в каком-то промышленном районе, жилых домов поблизости не было, да и автобусная остановка была далековато, но мы и этому были рады. Зашли в гостиницу.

– Здравствуйте, – сказал Толя. – Вам должны были звонить по поводу нас из комендатуры.

– Да, звонили, – сказала дежурная. – Давайте документы, будем оформлять.

В номере уже действительно жили четыре мужика, которые были в командировке на каком-то местном заводе. Мы с Толей тоже там поселились. Все было нормально, вот только никаких столовых или кафе поблизости не было, поэтому продолжали кушать в нашем кафе возле Невского проспекта.

Следующие два дня мы опять провели в Эрмитаже, и опять без обеда, ходили по залам до тех пор, пока держали ноги. Осмотрели еще два этажа. Меня особенно впечатлила небольшая картина, кажется называлась «Машенька и Дашенька», за нее художник получил звание академика. На картине были изображены две девочки с жемчужными ожерельями на шее. Девочки казались живыми, настолько объемными были их портреты, особенно объемными выглядели жемчужные ожерелья, настолько четко была выписана каждая бусинка и тень от нее. У меня девочки с этой картины как живые до сих пор перед глазами стоит. Фамилию художника я, к сожалению, не помню, но такой прекрасной работы я больше никогда не видел. Хотелось посмотреть еще экспозицию в подвале, говорили, что очень интересная, но времени не было, мы ведь еще практически нигде не были. Ночью побродили по набережной Невы и Невскому проспекту, наблюдая Ленинград в белую ночь, а на следующий день на небольшом катере поехали в Петергоф. Фонтаны один краше другого, многие были закрыты на реставрацию, но и то, что было открыто, очень впечатляло. Посетили скромный домик Петра и фонтаны-шутихи. Во дворец также не попали, он был на реконструкции, но зато Самсон, разрывающий пасть льву, был великолепен, и вид на дворец со стороны моря был очень красивым. Но больше всего нас удивил подземный туалет, куда мы зашли по нужде. Большой светлый холл, облицованный светло-голубой плиткой, на стенах зеркала. Посредине холла стол и два стула, на столе ваза с цветами. Несколько туалетных кабин, и во всех висит туалетная бумага. Везде изумительная чистота. Этот вид резко контрастировал с виденными нами до сих пор общественными туалетами, в которых всегда была несусветная грязь, и перемещаться можно было только на цыпочках. Мы решили, что это какой-то платный туалет, но спросить было не у кого. Когда вышли из кабин, в холле уже появилась женщина, у нее мы и спросили, сколько нужно платить, но она сказала, что туалет бесплатный. Вот теперь я вполне осознал, почему Ленинградцы так гордились чистотой своего города.

Побывали мы с Толей и на Пискаревском кладбище. Здесь обстановка очень грустная, большое количество огромных братских могил и скорбящая Родина-мать к веселью не располагают. А грусть, нахлынувшая после прочтения дневника Тани, не покидала нас весь день. Как же люди все это выдержали? Ведь от всего этого с ума можно было сойти. А люди не только жили, но еще и трудились, умирая прямо возле станка от голода. Это были настоящие герои. Вечная им память.

В последний тень мы с Толей разошлись, ему хотелось одно посмотреть, мне другое. Я посетил Аничков мост, полюбовался чугунными решетками и скульптурами юноши и великолепных лошадей, какая во всем этом грация, каждая мышца и юноши, и лошадей, как живые. В кунсткамеру я не попал, она была закрыта, дворец Меньшикова тоже не работал. На ходу поменял планы и поехал в Петропавловскую крепость, времени у меня оставалось мало, поэтому толком я там ничего не рассмотрел, но вот полуденный выстрел из пушки я увидел. Нужно было возвращаться в гостиницу, вечером мы уезжали в Москву, а еще нужно было заехать к Андрею Федоровичу, вернуть Лене фотоаппарат и еще раз за все поблагодарить.

В Москве мы с Толей расстались, он поехал к себе в Купянск, а я в Вертиевку. И тут в мою голову проникла еще одна «гениальная» идея, я решил ехать не поездом, а автобусом. Трасса Москва-Киев проходила через Вертиевку, и все автобусы у нас останавливались на длительное время, так как на этой остановке были аж два вполне приличных кафе. Я и взял билет до Вертиевки на автобус. Автобус был с улучшенными мягкими креслами, но не самолетными, спинки не откидывались. Багажника для чемоданов в автобусе тоже не было, но мой маленький чемоданчик вполне поместился на полку над головой. Выехали примерно в обед, и сразу же обнаружилась проблема с моим чемоданом, от тряски его ручка жутко пищала, раздражая всех пассажиров и водителя. Я попросил у пассажиров несколько спичек, и подпихнул их под ручку, писк на время прекратился, но вскоре спички от тряски выпали, и ручка опять запела свою противную мелодию.

– Да сделай же ты с ней что-нибудь, – взмолился водитель. – мочи нет это терпеть.

Было жутко неудобно, но я не знал, как заставить ее замолчать, хоть в окно чемодан выкидывай. В поездах она никогда не скрипела. Выход нашли пассажиры. Они дали мне длинный кусок шпагата, и я привязал ручку к чемодану, чтобы она не болталась. Писк наконец-то прекратился, и все стали дремать. Я тоже задремал, но проснулся от того, что мне было очень жарко, ведь ехал я в военной форме, так как в маленький чемоданчик она не помещалась. Что собой представляла эта форма? Хромовые сапоги, синего цвета бриджи, зеленого цвета китель на ватине, со стоячим воротником, и фуражка. Китель снять нельзя, поскольку под ним только майка, расстегнутые крючки воротника и расстегнутая верхняя пуговица от жары не спасали. Сапоги тоже не снимешь. Стало понятно, что я сделал большую глупость, поехав автобусом, в поезде я бы спокойно переоделся и ехал как нормальный человек, но жалеть было уже поздно. Ночью стало немного прохладней, так как днем пот с меня ручьем уже не лил, но появилась другая проблема: кресла оказались очень неудобными и начала ныть спина, боль все усиливалась, и к утру ныло уже все тело. Как ни крутился я в этом кресле, невозможно было найти такое положение, чтобы тело не болело. Облегченно вздохнул, когда наконец-то приехали в Вертиевку. Ноги так затекли, что вообще не слушались, пришлось минут десять разминая ноги потихоньку походить возле скамейки. Потом перешел на остановку местного автобуса, дождался автобус на Вертиевку, на котором доехал до центра, а там еще два километра пешком, и я дома. Отдохнув с дороги, на следующий день я велосипедом съездил в центр и купил себе три литра пива, как компенсацию за все трудности и лишения, перенесенные в этой поездке.

Галя-Аня

В конце второго курса, как раз накануне Нового Года, нас пригласили в Харьковский театр музыкальной комедии на оперетту «Цыганский барон», сказали, что нас пригласили наши шефы – медицинское училище. К сожалению, кто-то перепутал время начала представления, и мы прибыли в театр с опозданием, оперетта уже минут пятнадцать как шла. Мы тихонько расползлись по залу, занимая еще свободные места, и, изображая театралов, стали наблюдать за происходящим на сцене, тихонько обмениваясь своими комментариями.

В антракте мы с Борей Бобровским сходили в буфет, выпили по стакану красного вина и закусили бутербродами. Настроение сразу улучшилось, уже не было так жалко, что не видели начало представления. Вернувшись в зал сразу увидели двух симпатичных девушек, которые сидели сразу за нами, даже странно, что мы их раньше не заметили. Возле них даже были два свободных места, которые мы также раньше не заметили. Вот что значит поправили зрение в антракте. Мы вежливо спросили, не заняты ли возле них места, и можно ли сесть. Получив разрешение сели возле них. Боря сразу предъявил претензии, спросив, почему нам неправильно указали начало представления, чем чуть не испортил весь дальнейший разговор. Одна из девушек представилась Галей, как звали вторую я уже не помню. Галя оказалась очень разговорчивой девушкой, что мне и понравилось, для меня, не очень разговорчивого, для поддержания разговора оставалось только поддакивать и кивать головой, что меня вполне устраивало. Разговаривала в основном Галя, она рассказала, что они учатся на первом курсе, почему нас неправильно информировали она не знает, а до нашего прихода на сцене ничего интересного и не было. Вторая девушка в основном молчала. Я так прикинул, что Галя на два года моложе меня. Галя мне понравилась, и я решил проводить ее домой. Здесь правда возникала одна проблема, увольнительная у нас была одна на всех, и находилась у старшего нашей группы старшего сержанта Толи Винокурова, кстати моего друга. Провожая Галю без увольнительной, рассчитывать можно было только на то, что время уже было позднее, и нарваться на патруль было маловероятно, тем более, что я часто ходил в гарнизонный патруль и четко знал все маршруты, по которым они ходят. Я подошел к Толе и попытался отпроситься, пообещав патрулям не попадаться. Как ни странно, но Толя сразу разрешил проводить Галю, с одним лишь условием, чтобы я был возле проходной училища до того, как он приведет туда остальную группу, так как в казарму он должен привести всех вместе. Я согласился.

Проводил я Галю только до поворота с Сумской на ее улицу, дальше, как она сказала, ей уже близко, и она сама доберется. Сказала, что живет в Саммеровском переулке. Я тоже сказал ей свою фамилию и адрес. Ни бумаги, ни ручки, к сожалению, у нас не было, оставалось надеяться только на память. Договорились встретиться в одиннадцать или двенадцать часов первого января возле памятника Н.В. Гоголю, и я убежал на троллейбус. Добрался до училища вовремя и без происшествий.

Погода перед Новым годом была слякотная, шел дождь, снега, естественно, не было. В общем обычная харьковская новогодняя погода. Новый Год мы встречали в казарме, вместе с нашим начальником курса Гетманенко Александром Васильевичем. Он приказал, тащить на праздничный стол все спиртное, которое мы втихаря закупили, чтобы он сразу все видел, если потом у кого обнаружит, то виновника отправит на гауптвахту. Мы с Витей Панюковым, командиром третьего отделения, запасли только одну бутылку вина на двоих, поэтому сразу ее и выставили на стол. Остальные тоже принесли свои запасы. Водки и коньяка, по-моему, ни у кого не было. В одиннадцать часов проводили Старый год, в двенадцать, как и положено, встретили наступивший Новый год, посидели еще часик, как говорится все выпили, все съели, и разошлись спать.

В одиннадцать часов утра я уже стоял возле памятника Н.В. Гоголю. Увидеть там Галю я, честно говоря, сильно не надеялся, после новогодней ночи могла и проспать, но она опоздала всего минут на пятнадцать, я еще даже и уходить не собирался. Увидев ее я обрадовался, надо же, почти не опоздала. И мы пошли гулять по практически пустому городу. За ночь выпало немного снега, что придавало природе особую праздничность и торжественность. Снег был еще абсолютно белым и красивым, блестел искорками в утренних лучах солнца. Потом он конечно растает, но это будет потом, а сейчас нас окружала сказочная красота. Мы гуляли долго. Галя спела мне песенку:

Володенька, Володенька, ходи ко мне зимой.

Люби пока молоденька, хороший, милый мой.

В общем мне все понравилось, и песня и Галя, мы договорились встретиться в следующие субботу или воскресенье, когда меня точно отпустят в увольнение я не знал. Домой она попросила ее не провожать, чтобы не увидела хозяйка квартиры Степановна, в которой она снимала койку, и которую она явно побаивалась. Правда, судя по ее рассказу, там даже койки не было, живя в маленькой комнатушке, не более четырнадцати квадратных метров, Степановна умудрялась сдавать койки трем девушкам. в комнате были полуторная койка, на которой спали две девушки, и топчан, на котором спала Степановна, а Гале на ночь между кроватью и топчаном ставили раскладушку.

На следующие выходные меня отпустили в увольнение в субботу, и я пошел искать Саммеровский переулок, где находилась квартира Степановны. Я некоторое время побродил в окрестностях того места, где мы дважды расставались, но никакого Саммеровского переулка там не нашел, решил искать медицинское училище. С этим мне повезло больше, училище я сразу нашел. Студентки как раз небольшими группками шли с занятий. Я встал недалеко от входа и стал ждать, надеясь, что она также будет проходить мимо, хотя надежды было очень мало, ведь мы о такой встрече заранее не договаривались. Мне крупно повезло, я ее увидел. Она очень удивилась, увидев меня возле училища. На этот раз я проводил ее домой, Саммеровский оказался немного не в том месте, где я его искал. Так мы и начали встречаться. Я иногда встречал ее возле училища и провожал домой, потом подолгу сидели на подоконнике лестничной площадки между первым и вторым этажом и целовались в потемках, свет там почти никогда не горел, иногда гуляли по находящемуся почти рядом городскому парку им. Т.Г. Шевченко.

Через некоторое время с увольнениями у нас начали, как говорится, закручивать гайки. Раньше увольняемых строили в казарме, проверяли внешний вод, и отпускали в увольнение. Теперь же, сначала проверяли внешний вид в казарме, потом строем вели к дежурному по училищу, к которому таких строев приходило два десятка и процедура осмотра затягивалась часа на два. У дежурного по училищу, при малейшем замечании отбирали увольнительную. Мне расхотелось ходить в такие увольнения, все эти осмотры были для меня какими-то унизительными. Я приспособился ходить в самоволки. Я обнаружил две замечательные аудитории, 237-е, их было две, одна в главном учебном корпусе, а вторая – в корпусе «А», находящемся через дорогу от главного, но самое замечательное было в том, что обе они использовались как читальные залы при библиотеках. Этим я и пользовался. В аудитории, выделенной нашему учебному отделению для самоподготовки, на доске я записывал, что буду находиться в аудитории 237, и спокойно уходил в самоволку, так как проход через проходные у нас был по личным пропускам. Маршруты гарнизонных патрулей я знал прекрасно и никогда на них не нарывался, спокойно гуляли с Галей по Харькову, а к концу самоподготовки возвращался в нашу аудиторию. Если во время моего отсутствия была проверка и меня в 237-й аудитории не обнаруживали, я спрашивал, в каком корпусе меня искали, и, соответственно, говорил, что я был в другом корпусе, мне обычно верили, и мои самоволки всегда сходили мне с рук. Только один раз я чуть было не попался патрулю из авиационно-технического училища ХВАТУ-2, но они были далековато, и мы успели скрыться, зайдя в находящийся неподалеку кинотеатр. Во время одной из таких прогулок Галя вспомнила школу и рассказала какую-то историю, которая случилась в прошлом году, когда она училась в восьмом классе. Я не помню, что это была за история, я помню только то шоковое состояние, в которое я погрузился, услышав это сообщение.

– С малолеткой связался, – молнией промелькнуло в мозгу. – Она поступила в училище после восьмого класса, а не после десятого, как почему-то решил я.

Гале я ничего не сказал, но от шока я не мог отойти две недели, не ходил ни в увольнения, ни в самоволки.

А в нашем училище ввели еще одно нововведение: ходить можно было только строем, всякие одиночные передвижения должны были осуществляться либо бегом, либо строевым шагом. К такому идиотизму я не был готов и посчитал этот приказ издевательством над людьми. Я наконец-то понял, что такое армия, и в какой дурдом я попал. Мне очень не хотелось, чтобы надо мной издевались подобным образом все предстоящие 25 лет службы и написал рапорт на отчисление из училища, честно указав причину, что не желаю служить в таком дурдоме предстоящие 25 лет. Прочитав мой рапорт, начальник курса, которого, кстати, я уважал, и который был прекрасным командиром и человеком, тут же порвал его и сказал: «Да успокойся ты. Дурных приказов в твоей жизни еще будет очень много, не обращай на них внимания. Этот тоже скоро забудется, через месяц о нем никто и не вспомнит. А теперь иди отсюда».

Я вспомнил, что уже наблюдал исполнение подобного дурного приказа самого Министра обороны СССР. Это было во время моего поступления в училище. Какой-то иностранный атташе увидел наших офицеров в повседневной форме в рубашках, без кителей, и спросил министра обороны, что это за туристы. В итоге родился приказ, запрещающий появление офицеров на службе в повседневной форме. Предписывалось нахождение на службе только в сапогах, кителе и с портупеей, то есть в форме для строя. Я видел, как эти бедные офицеры парились в кителях на сорокаградусной жаре, но не имели права их снять, тоже дурдом был полный. Приказ никто не отменял, но через месяц о нем действительно все «забыли».

В течение недели передвижение слушателей (мы были слушатели, как в академии, а не курсанты, чем мы очень гордились) контролировал специально выделяемый училищный патруль, а потом об этом приказе, как и предсказывал начальник курса, все забыли, и все вернулось на круги своя.

Через две недели я отошел от шока, и мы с Галей снова начали встречаться. Я поинтересовался, сколько ей лет.

– Уже пятнадцать. – сказала она, явно считая себя уже взрослой.

Хорошо, что вовремя узнал. Оставалось ждать, когда она действительно станет взрослой. Ребята часто приглашали меня с собой в общежитие пединститута, где местные девушки устраивали праздники с богатым столом, выпивкой и поцелуями в темноте, для чего в комнате специально гасили свет. Я никогда на это не соглашался, считая, что это будет предательством по отношению к Гале. Встречались мы долго, два с половиной года. Частенько ссорились и после ссоры я зарекался больше с ней встречаться, но проходило две недели, и я соскучившись снова к ней приходил. Иногда в ссорах был виноват я, тогда при следующей встрече я извинялся и отношения налаживались, но в большинстве случаев я не считал себя виноватым, естественно не извинялся, и ссора затягивалась, иногда на месяц. Галя была удивительной девушкой, она находила повод для ссоры абсолютно на ровном месте. Это наверно у нее в генах от бабы Насти, которая, как она рассказывала, была очень вредной и постоянно ссорилась с матерью и отцом Гали, ее сыном, из-за чего в доме были постоянные скандалы. Из-за этого Галя и не любила ездить домой, чтобы не видеть всего этого.

Я познакомился с девушками, проживающими вместе с Галей у Степановны, Любой и Машей. Люба встречалась с парнем по фамилии Карась, с которым они были из одного села. Безобидные встречи и поцелуи закончились рождением Игорька, жениться Карась не собирался, и у Степановны на одного очень беспокойного жильца стало больше, чему она, естественно, не очень обрадовалась. Мы с Галей иногда гуляли с коляской, в которой спал Игорек, по парку им. Т.Г. Шевченко, привлекая взгляды прохожих, уж очень молодой была Галя для матери. Маша была полной противоположностью Любы, она ни с кем не встречалась и была вся в учебе. Но однажды съездила в колхоз на уборку картошки и там в кого-то влюбилась. Кратковременные отношения закончились неудачным абортом, после которого она больше не могла иметь детей. Вот такие два грустных примера были у Гали перед глазами. Но люди редко учатся на чужих ошибках, предпочитают учиться на своих. Галя мне рассказывала, что у нее в селе есть два поклонника: Вася-пожарник, который заканчивал пожарное училище и проходил у них в Шелудьковке практику, и Яша-рыжий ее одноклассник, которые, по ее словам, были в нее влюблены и собирались на ней жениться.

Через два года Галя стала и мне намекать на женитьбу, она уже училась на выпускном курсе и впереди было распределение. Я учился на четвертом курсе, впереди еще полтора года учебы, денежное довольствие всего 87 рублей, с трудом на одного хватало, поэтому жениться еще не собирался и этих намеков «не понимал». Кроме того, если мы и после свадьбы будем так же ругаться, как сейчас, то больше чем полгода мы вместе не проживем, такая перспектива пугала.

– Вот уеду я по распределению в какую ни будь деревню, – спрашивала меня Галя, – что потом делать будешь?

– Буду к тебе приезжать по выходным. – отвечал я. – Поженимся, когда закончу училище.

– Потом я не смогу поехать с тобой по твоему распределению пока три года не отработаю там, куда меня пошлют. – нагоняла на меня страху Галя.

– Ничего страшного, – успокаивал я ее, – подождем пока ты отработаешь.

– Мне не нужно, чтобы ты ко мне туда приезжал и меня компрометировал. – переходила в новое наступление Галя, или женись сейчас, чтобы мне выдали свободный диплом, или мы расстаемся.

Пришлось пообещать, что женюсь до окончания ею училища. Залез в кассу взаимопомощи и купил кольца, не по размеру, какие были в продаже, золото дорожало на глазах, и кольца раскупали моментально. Потом отдали их на переплавку для изготовления колец нужного размера. Купил также пригласительные открытки на свадьбу. Галя решила познакомить меня со своей теткой Дусей, и осенью мы поехали к ней в гости. Тетка была очень разговорчивой, выдавала информацию, нужную и ненужную, со скоростью сто слов в минуту. Через десять минут общения мы уже знали все и о ее жизни, и о жизни ее семьи, в том числе и то, что к ее дочери Наде ходит молодой человек, который у них ночует, и кто знает, чем они там по ночам занимаются. Поскольку свободной у нее была только одна кровать, то положила она нас спать вместе, хотя Галя и возражала. Но Галя была исключительно целомудренной девушкой, до свадьбы никаких постельных отношений.

О предстоящей свадьбе родители Гали ничего не знали, да и мои тоже. На зимние каникулы я уехал домой. Мама собралась постирать мои грязные вещи, залезла в мой чемодан и увидела пригласительные свадебные открытки. Галина мать также узнала о предстоящей свадьбе случайно, когда Галина двоюродная сестра привезла ей отрез гипюра на платье, и в отсутствие Гали вручила его матери. Заявление мы подали в феврале, но желающих пожениться было очень много, ближайшее свободное для росписи время было только 22 апреля, четверг, на этот день мы и записались. Нам выдали пригласительный билет в салон для новобрачных, мы в него несколько раз сходили, посмотрели на изобилие дефицитных товаров, которые мы теперь могли купить, но покупать было не на что, так как жених был гол как сокол. Купили только какую-то мелочевку, типа дамской сумочки, точно уже на помню.

В марте Галя пригласила меня к себе в село на день рождения, чтобы познакомить с родителями, ей исполнялось 18 лет. Заодно познакомился с ее двоюродной сестрой Галей и ее мужем Женей, которому в ближайшее время нужно было идти в армию служить срочную службу. Знакомство с родителями прошло нормально, только баба Настя сказала, что свадьбу нельзя играть, поскольку она попадает на пост. Я их успокоил, сказав, что ничего страшного, мы без них обойдемся, сыграем свадьбу в Харькове, как уже сыграли многие из моих товарищей. Бабка еще раз что-то посчитала, и сказала, что она ошиблась, поста нет, можно играть. Принципиально вопрос со свадьбой был решен. При получении паспорта выяснилось, что Галя вовсе не Галя, а Анна, раньше на это никто не обратил внимания, но в свидетельстве о рождении на украинском языке было записано Ганна, а не Галя, а на русском – Анна, поэтому паспорт, естественно, получила Анна.

22-го апреля, в четверг, мы расписались и чисто молодежной компанией поехали на квартиру к Степановне, где был накрыт скромный стол с шампанским, вином, салатами и бутербродами, основная свадьба была назначена на субботу и воскресенье в Шелудьковке, человек на сто, хотя с моей стороны должны были быть только отец с матерью, крестная, двое родственников и десяток ребят. В комнате у Степановны было очень тесно, стол поставили между кроватью и топчаном, прохода практически не было, девушкам пришлось сидеть на коленях у парней, так как мест всем не хватило, но они, по-моему, из-за этого не обиделись. Так и отметили роспись. Для первой брачной ночи сосед Степановны Асеев уступил нам свою комнату. Когда мы с Галей остались одни, видя, что я не знаю, как себя вести, она сказала: «Ты может хоть фату с меня снимешь?». Я снял фату и помог ей раздеться. Первая брачная ночь у нас действительно была первой.

Свадьба в Шелудьковке моим ребятам понравилась, они еще ни на одной свадьбе не видели такого изобилия выпивки и закусок. Гуляли два дня, а не один вечер, как на всех предыдущих свадьбах в училище.

Медовый месяц после свадьбы мы прожили врозь, встречаясь, как и раньше, в парке им. Т.Г Шевченко, или на подоконнике в подъезде у Степановны. Через месяц у сестры Асеева дети уехали на летние каникулы и на лето освободилась крошечная комната размером в шесть квадратных метров, эту комнату мы и сняли. В ней стоял раскладывающийся вперед диванчик, стол-книжка, который раскладывался только при сложенном диване, и один стул. Дверь комнаты открывалась вовнутрь и разложенный диванчик ее перекрывал, чтобы ночью выйти в туалет, нужно было сначала сложить диванчик. Но мы и этому были рады, у нас была отдельная комната и мы жили вместе. Галя закончила училище и работала в поликлинике. Как-то в пятницу она не пришла домой с работы. Я прождал ее до вечера, а потом поехал искать эту ее поликлинику, нашел быстро, но она была закрыта. Ночью глаз не сомкнул, а утром поехал туда опять, но там про Галю ничего не знали, дали только адрес врача, с которой она работала, и которая жила далеко в деревне под Харьковом. Сел в автобус и поехал в эту деревню, нашел дом, но там никого не было, соседи сказали, что хозяин ушел на озеро на рыбалку. Там я и нашел хозяина, ловившего прекрасных крупных карасей, весом не менее 300 грамм, я даже позавидовал такому улову. Изложил ему суть моей проблемы, он сказал, что жена ушла к подруге, быстренько свернулся, и мы пошли искать его жену, которая и была тем врачом, с которым Галя работала на приеме. Выяснилось, что вчера Галю отправили в пионерлагерь с группой диабетиков, которым никак нельзя оставаться без присмотра медицинского работника, где находится пионерлагерь и почему Галя мне ничего не сообщила, она не знала. Я был рад уже тому, что она жива и здорова, с остальным будем потом разбираться. Целую неделю от Гали не было никаких известий, и только вечером в следующую субботу она приехала домой. Я был страшно зол и набросился на нее с упреками. Оказалось, что она передавала мне записку с водителем, который их отвозил в пионерлагерь, но он не стал с ней заморачиваться, наверно просто выбросил. Ночью мы помирились, и утром я поехал провожать ее в пионерлагерь, куда она должна была срочно вернуться, теперь я уже узнал туда дорогу и мог ее там навещать. Домой она вернулась недели через три, лето к этому времени уже заканчивалось, скоро должны были вернуться дети хозяев, и нужно было искать новую квартиру.

Выход подсказал Толя Винокуров, который женился раньше меня и жил в коммунальной квартире на Павловом Поле, сказав, что в одной из таких комнат в соседнем доме не горит свет, следовательно, она не занята. Я обратился за помощью к начальнику политотдела училища полковнику Васильеву, который недавно принимал меня кандидатом в члены КПСС, рассказал, что женился в день рождения Ленина, а сейчас негде жить, начальник тыла, к которому я обращался, сказал, что свободных комнат нет, а я точно знаю, что по крайней мере одна свободная комната есть. Оказалось, что Васильев помнил меня по предыдущей встрече, и пообещал помочь. Через два дня мне выделили эту комнату, и я приступил к ее ремонту. Потолок и стены, по совету знающих товарищей, побелил разведенной эмульсионной краской, и это невозможно было отличить от обычной побелки. Покрасил пол, а когда он высох, притащил от Винокуровых односпальную тахту, которую они мне подарили, к тому времени они купили себе новую, двуспальную. Вопрос на чем спать был решен, оставалось решить вопрос на чем сидеть. Сходил в ближайший мебельный магазин за стульями. К сожалению, дешевых стульев не было, вообще-то их была всего два, два добротных дубовых стула, но немного поцарапанных, поэтому их еще и не продали, да и цена кусалась – 14 рублей за стул. Но деваться было некуда, выложив половину своей зарплаты, я купил эти стулья. Минимальные бытовые условия были созданы, можно было переезжать на новую квартиру.

С переездом вообще никаких проблем не возникло, мы с молодой женой и всеми вещами поместились в обычное, даже не грузовое такси, у меня был только чемодан, а у жены и чемодана не было. И стали мы жить поживать и добра наживать. В этой коммунальной квартире на пять семей, на кухне у нас было только место для столика, но столика еще не было, поэтому еду готовили на кухне, а кушали в комнате, где у нас была старенькая тахта и два стула, все наше богатство. Со следующей зарплаты купили стол-тумбу на кухню, и теперь, как все нормальные люди, кушали на кухне, куда на время приема пищи выносили свои стулья из комнаты. Быт потихоньку налаживался, я привез из Шелудьковки старенький обшарпанный ламповый радиоприемник «Днепр-52», который валялся у тестя на чердаке, естественно неисправный, как потом оказалось, со сгоревшим силовым трансформатором, и отремонтировал его, вручную перемотав трансформатор. Теперь по утрам мы слушали радиостанцию «Маяк», какие у них были замечательные передачи. Жизнь радовала, начали подумывать о замене узкой тахты, на которой переворачиваться ночью с боку на бок можно было только одновременно и только по команде, на что-то более широкое, но денег на это что-то пока не было, да и другая проблема обозначилась, уж больно неудобно мне было заниматься, сидя не тахте и разложив учебники и тетрадки на двух стульях. Со следующей зарплаты купили стол-книжку, на который переставили и радиоприемник с подоконника. Пока радиоприемник стоял за шторой на подоконнике, его обшарпанный вид в глаза не бросался, а на столе на него страшно было смотреть, пришлось приводить его в божеский вид, зачистил наждачной шкуркой корпус до дерева, обработал морилкой и несколько раз покрыл лаком, заменил декоративную ткань на лицевой панели. На столе красовался абсолютно новый радиоприемник, приятно было посмотреть, я был доволен собой, руки у меня, несомненно, росли с нужного места.

Потихоньку откладывали деньги на раскладной диван, но даже самый дешевый из них, стоил очень дорого – 114 рублей, половину этой суммы мы уже скопили, еще месяца три, и мы сможем его купить, закончатся наши мучения с односпальной тахтой. Мучения закончились раньше, тесть согласился оплатить половину стоимости дивана, видно Галя поговорила с ним по этому поводу, мы с Филиппом Ивановичем купили этот диван и на своих руках принесли его домой, благо, что нести было недалеко, каких-то полкилометра. Тахту мы подарили нашему новому соседу, Мишке Лукьянову, который только заселился, и у которого, как раньше и у нас, еще ничего не было. А нам, для полного счастья, пожалуй, больше ничего и не нужно было. Хотя нет, нужен был еще холодильник, и мы взяли его напрокат на двоих с Мишкой. Жизнь была прекрасна, мы с Галей любили друг друга и были счастливы.

С соседями жили дружно, никогда не ссорились, если оказывалось, что на ужин нет хлеба, то можно было взять в столе у соседа, разумеется с отдачей, на это никто не обижался. Особняком держалась только пожилая, с нашей точки зрения пара, капитан с женой, которые частенько из-за чего-то ссорились. У другой пары, адъюнкта Володи Попенко с женой Оксаной, настоящей украинской красавицей, было двое маленьких детей, младшая из которых Ира терпеть не могла ходить одетой и постоянно бегала по длинному коридору голышом. Не успевала Оксана надеть на нее платье, как она его тут же стаскивала и выбрасывала. Володя пытался подгуливать, и Оксана его частенько на этом ловила, но скандалов не было, она относилась к этому как-то снисходительно. Жена Мишки Лукьянова Ира, была модницей, и сама шила себе прекрасные платья и халаты, что задевало нашу «королеву кухни» Олю, жену прапорщика. Оля пыталась подражать Ире, и тоже сшила себе халатик, но у нее это плохо получилось. Детей у них не было, но был маленький котенок, которого они называли Мики, а все соседи звали Микикеша.

На летние каникулы мы съездили ко мне в Вертиевку, где родители собрали близких родственников и моих друзей, и накрыли в честь нашего приезда праздничный стол. Галя привыкала к местному диалекту. Мама угостила нас своим любимым блюдом – налистниками, но Галя не запомнила их название, потом говорила, что ее угощали то ли карнизами, то ли плинтусами, и наконец вспоминала – наличниками. Как-то отец попросил ее набрать корзину калачиков, как у нас называли початки кукурузы, чтобы сварить молодую кукурузу, Галя решила, что над ней издеваются, как над Золушкой, калачики, с мелкими кругленькими плодами в виде сложенных по кругу круглых плоских семян, в изобилии росли во дворе, но она и за месяц не наберет их целую корзину. Узнала Галя также, что рудка, это большая лужа на дороге, которую нельзя ни обойти, ни объехать, недалеко от нашего дома их было две.

Мы вернулись в Харьков, и счастливая жизнь продолжалась. На удивление мы никогда не ссорились, то чего я так боялся, не происходило, и я был рад, Галя изменилась в лучшую сторону. Но однажды Галя завелась на ровном месте, я ей что-то вяло возражал, под конец ругани она со злостью выпалила мне такое, что в пору было разводиться. Она явно старалась сделать мне больно, и ей это удалось. Я немного растерялся, в голове пронеслось: «Ну и змея. В кого я влюбился? На ком я женился?» Я не смог объяснить себе ее поведение. Насильно к венцу я ее не тащил, сама просила на ней жениться, а теперь с завидным усердием пыталась все разрушить. Разводиться мне не хотелось, поэтому придумал для себя оправдание ее поведению, и все спустил на тормозах.

К моему большому удивлению и радости, в течении следующих трех лет мы жили мирно, и как мне казалось, счастливо, у нас родилась дочь Лиля и все было прекрасно. Потом правда опять пошли ссоры, видно бабкины гены сказывались, чуть не дошло до развода, но это уже совсем другая история.

Экзамены

Говорят, что экзамены – это лотерея, кому как повезет. Элемент везения здесь действительно есть, но это не значит, что может повезти всем. Везет, почему-то, только некоторым, всем остальным обычно не везет. Помню еще в школе, моя одноклассница Оля выучила всего два билета из тридцати, и свято верила, что один из этих билетов ей и попадется. В такое везение никто кроме нее не верил, но на экзамене она вытащила именно один из этих двух билетов. Мне так никогда не везло, даже наоборот, стоило мне не выучить хотя бы один билет, как именно он мне и доставался, поэтому мне приходилось учит все. А в ВУЗах уже достать сами билеты было счастьем. В отличие от школы, билеты нам уже никто не выдавал, выдавались только темы, вопросы по которым могут быть в билетах. По ним готовиться сложно. С билетами нас выручал Саша Особливец, который начиная со второго семестра всегда доставал билеты на предстоящий экзамен. Так вот, во втором семестре мы сдавали экзамен по аналитической геометрии. Я выучил почти все билеты, хотя для этого пришлось сидеть в ленинской комнате до трех часов ночи. Оставался последний билет, в котором зачем-то собрали в кучу аж шесть, хотя и довольно простых, теорем. Чтобы их прочитать, нужно было посидеть еще часа два, но уже очень хотелось спать, а поскольку подъем был в шесть часов утра, то я бы поспал всего час, а идти на экзамен с чумной головой, тоже не вариант. Я решил, что мне лучше оставшиеся три часа поспать, ну не может же мне попасться этот единственный не выученный билет, когда остальные тридцать пять билетов я выучил. Но, по закону подлости, мне достался именно этот, единственный не выученный билет, и на этом экзамене я получил единственную в своей жизни удовлетворительную оценку. Пару слов следует сказать и системе оценки знаний, существовавшей в то время в училище. В отличие от школы, оценка за ответы на вопросы билета не ставилась, это считалось только допуском к экзамену, оценка ставилась за ответы на дополнительные вопросы. К счастью, на все дополнительные вопросы я тогда ответил, но поскольку не ответил на один из вопросов билета, то выше удовлетворительной общая оценка быть не могла.

Как-то мне пришла в голову мысль, что неплохо бы эти дополнительные вопросы самому себе готовить. Ведь это мечта любого студента, чтобы ему задавали те вопросы, на которые он знает ответы. Оставалось придумать, как заставить преподавателя задать именно эти вопросы. И я придумал. Все было предельно просто, отвечая на вопрос по билету, нужно преднамеренно умолчать о каком-либо нюансе этого вопроса. Если преподаватель хорошо знает материал, а большинство преподавателей материал знали прекрасно, он этот «промах» обязательно заметит, а чтобы убедиться, знаю я этот упущенный момент или нет, обязательно задаст по нему дополнительный вопрос. Задавать больше трех дополнительных вопросов преподавателям не рекомендовалось. Поэтому, если на три вопроса билета отвечать с умом, то три дополнительных вопроса уже подготовлены. Правда это не всегда срабатывало, некоторые преподаватели не очень хорошо знали материал, и не замечали неточностей в ответе, тогда приходилось отвечать на их дополнительные вопросы. Один раз я попал к такому преподавателю. В тот раз мы сдавали экзамен по элементарным электронным автоматам. Наше первое учебное отделение имело специализацию по автоматизированным системам управления, поэтому по этим автоматам нам давали материала в три раза больше, чем остальным трем отделениям. В одном из вопросов билета мне нужно было построить синхронный реверсивный сдвиговый регистр. Для меня это никаких трудностей не составляло, я мог построить десяток вариантов таких регистров, один из них я и нарисовал. А отвечать мне пришлось преподавателю, который проводил занятия в других трех отделениях, слушателям которых давали только азы этой науки. Он мне сразу сказал, что регистр я нарисовал не правильно.

– Почему не правильно? – спросил я.

– В учебнике другой нарисован. – ответил преподаватель.

– Ну и что? – возразил я, – Их можно нарисовать великое множество, и все будут правильными.

Начали разбираться с тем, который построил я. Я подробно рассказывал, что происходит с этим автоматом на каждом такте синхронизации. Уже дошли до пятого такта, преподаватель во всем со мной соглашался, но вдруг сказал: «А вот там, на втором такте, была ошибка». Вернулись к первому такту и стали все разбирать еще раз. Дошли уже до восьмого такта, когда преподаватель опять заявил, что в четвертом такте я допустил ошибку. Вернулись опять в начало. Мне это дело уже начало надоедать, и я предложил преподавателю такую схему ответа: он внимательно все слушает, и если не видит ошибок в ответе по данному такту, то мы цифру с номером этого такта зачеркиваем, и больше к нему не возвращаемся. В очередной раз мы разбирали работу схемы и дошли уже до десятого такта, когда преподаватель сказал, что в пятом такте была ошибка. Я показал ему на зачеркнутую цифру «5», и напомнил про уговор. На этот раз мы все-таки добрались до последнего, двенадцатого такта, схема была рабочей. Я получил заслуженную отличную оценку, но каких нервов мне это стоило.

Моим самым любимым преподавателем в училище был профессор математики Дринфелд Гершон Ихелевич. Преподавателя лучше его, я в своей жизни не встречал. Старый еврей, ему в то время было больше семидесяти лет, для нас это был глубокий старик, и я боялся, как бы он случайно не умер, не закончив с нами занятия по математике. Это был уникальный человек, он в двадцать восемь лет стал профессором, и только в сорок лет женился. Лекции он читал вообще превосходно, внимательно следил за аудиторией, и как только замечал, что слушатели устали, рассказывал какую-нибудь историю, или анекдот. Этого было достаточно, чтобы усталость ушла, и лекция продолжалась дальше. Он никогда не задерживал нас после звонка об окончании занятия, как обычно делали другие лекторы, которые говорили: «Подождите минутку, я сейчас закончу». Он заканчивал лекцию на середине не дописанной формулы, а следующую лекцию начинал именно с этого места. Как-то раз слушатель Мусахранов назвал его на русский манер Георгием Ивановичем. Он обиделся.

– Не смейте меня так называть, – сказал Гершон Ихелевич, – да, я еврей, и горжусь этим.

В училище таких преподавателей больше не было, близкими ему по мастерству были только два преподавателя в академии, профессор Ларин, и полковник Мартынов, который читал у нас «эффективность». Как-то Мартынов заболел, и две лекции вместо него читал подполковник Воробьев, из его лекций мы ничего не поняли. А когда Мартынов вернулся, мы пожаловались ему на прочитанные Воробьевым лекции. И вот сейчас о мастерстве этого лектора, Мартынов в течение двадцати минут объяснил нам суть прочитанных без него лекций, и всем все стало понятно, даже удивительно стало, как смог Воробьев такие простые вопросы завернуть в такую неузнаваемую оболочку.

Так вот, я сдавал Гершону Ихелевичу экзамен по математическому анализу. Одним из вопросов билета было доказательство какой-то очень сложной теоремы, сейчас уже не помню, какой именно. Я помнил сам вывод, помнил результат, а вот начальные условия никак вспомнить не мог. Ничего не оставалось, как начать записывать с того, что помнил, то есть с конца. Дойдя таким образом в начало, вспомнил и начальные условия, записал и их. Хотел было переписать все начисто в нужном порядке, но Гершон Ихелевич вызвал меня отвечать, так как предшествующий товарищ попросил дать ему еще десять минут на подготовку. Я ответил на все вопросы, в том числе и на дополнительные.

– Я одного не понял, – сказал Гершон Ихелевич, – почему доказательство снизу-вверх написано. Евреи пишут справа-налево, а Вы еще круче написали, снизу-вверх.

Пришлось сознаться, что не мог вспомнить начальные условия, поэтому пришлось начинать писать с конца. Но отличную оценку я получил.

Интересный случай произошел на экзамене у профессора Виглина, но не со мной, а со слушателем Ячиным. Ему достался вопрос о принципе работы магнетрона. Это такой генератор СВЧ колебаний, который сейчас применяется во всех микроволновках. Он состоит из медной болванки, помещенной в магнитное поле, с просверленным по центру большим отверстием, и более мелкими отверстиями, так называемыми лунками, по периметру. Поток электронов движется по кругу большого отверстия, пролетая мимо каждой из лунок электроны тормозятся, в результате чего часть энергии отдают в эти лунки, вроде бы все просто. Ячин рассказал профессору свой вариант этого процесса.

– Электрон летит, – объяснял Ячин, – долетает до лунки, отдает энергию в лунку, меняет знак на противоположный, и летит в обратную сторону.

– Товарищ Ячин, – сказал профессор, – если бы у меня был пистолет, я бы Вас застрелил.

На пятом курсе у нас было много свадеб. Свадьба Коли Багмета была в воскресенье, а на следующий день мы сдавали экзамен по специальности. Несмотря на то, что экзамен был секретным, Саша Особливец раздобыл билеты, и мы подготовили на этот экзамен так называемые «бомбы», готовые для ответа шпоры, тоже секретные. Заходящий на экзамен громко называл номер билета, а заходящий за ним заносил ему шпору на этот билет. Мне тоже принесли и передали такую шпору. Она была написана идеальным каллиграфическим почерком, что резко контрастировало с моим корявым. В принципе, шпора мне не нужна была, материал я и так знал, и я начал писать ответы на вопросы на чистом секретном листе. Но дописать мне не дали, подполковник Крутаков, принимавший экзамен, вызвал меня к доске, чтобы дальше я готовился возле доски, а затем отвечал на билет. Я спрятал недописанный лист, а со шпорой вышел к доске. На все вопросы я ответил, и получил отличную оценку, которую уже поставили в зачетку. После этого преподаватель почему-то обратил внимание на мой лист.

– Ну ка покажи лист, – попросил он меня.

Я показал.

– Да, – сказал он, – после свадьбы Багмета почерк у тебя неузнаваемо изменился. Ладно, иди.

И хотя я этой шпорой не пользовался, мне стало стыдно перед преподавателем. Всю нашу глубоко скрытую, как нам казалось, систему он понял, но шум поднимать не стал, и все спокойно сдали экзамен по той же системе. Кстати, вспомнил подобный провал, который случился у нас на втором курсе. Мы сдавали экзамен по математике Гершону Ихелевичу, но за неимением свободных аудиторий, сдавали его у нас в казарме, в ленкомнате. Все столы мы накрыли скатертями, в том числе и стол преподавателя, на который поставили минеральную воду и букет цветов. Скатерти нужны были, чтобы скрыть спрятанные в столах конспекты и учебники. Вовочка Иванов сдавал экзамен в первой пятерке, и после его сдачи на свою законную тройку, зашел обратно и спросил Гершона Ихелевича, можно ли ему забрать свой конспект.

– Какой конспект? – ничего не понимая спросил профессор.

– Вот этот. – сказал Вовочка, и вытащил из-под стола, за которым он сидел на экзамене, свой конспект.

Скатерти сняли со всех столов, и везде обнаружились конспекты и учебники. Гершон Ихелевич хотел вообще прекратить прием экзамена, начальнику курса, подполковнику Гетманенко, с большим трудом удалось уговорить его продолжить экзамен. Так из-за одного не очень далекого человека пострадало все отделение, несмотря на свой добрый характер, обиженный профессор принимал экзамен довольно жестко, несколько человек получили неудовлетворительные оценки.

И еще один случай произошел на экзамене по эксплуатации, который принимал добрейший человек, начальник кафедры, полковник Запорожченко. Один из наших товарищей не смог толком ответить ни на один вопрос, ни по билету, ни на наводящие дополнительные вопросы. Полковник с жалостью посмотрел на него и сказал: «Я не знаю, что мне с Вами делать. Вы же абсолютно ничего не знаете. Больше тройки я Вам поставить не могу».