Воспоминания и рассказы

Заработанные деньги я отдавал маме, но с последней зарплаты зажал 21 рубль и купил себе к школе шерстяной костюм. Отец был очень недоволен, себе и мне он покупал только х/б костюмы, стоимостью не более 6 рублей, которых хватало только на один сезон. Перед этим я съездил в гости к тете Гале в Чернигов, где мы сходили в театр.

– А ты переодеваться не будешь? – спросила меня тетя Галя перед выходом в театр.

Переодеваться мне было не во что, кроме единственного потертого х/б костюма у меня ничего не было. Было очень неудобно. Вот я и принял решение купить себе шерстяной костюм. В магазине в Вертиевке в продаже был один единственный шерстяной костюм. И хотя он был немного тесноват, я его купил. В новую школу я пошел в новом костюме. В нашем классе оказался еще один бедолага Толя Суярко, которому родители купили шерстяной костюм, но на размер больше, и он висел на нем мешком. Толя предложим мне поменяться с ним костюмами. Я согласился, но предупредил, что доплачивать мне нечем, его костюм стоил на два рубля дороже. Он согласился на обмен без доплаты, и мы поменялись. Следующий костюм я купил себе уже перед свадьбой.

Учеба в 9-м классе новой школы началась с проверки моих математических способностей. На перемене ко мне подошли две девушки с 10-го или 11-го класса и попросили помочь решить им задачи. Я за 5 минут решил им эти задачи и объяснил решение, после чего они сказали, что до них дошли слухи о моих способностях, но никто в их классе не верил в то, что я решу эти задачи, поскольку из своего учебника они выбрали самые сложные. Больше меня уже не проверяли.

Новая средняя школа. Ее сдали к началу учебного года, когда я начал в ней учиться.

Я уже был в авторитете, и не только по знаниям. Как-то на субботнике ремонтировали теплицу и понадобился топор. Я послал Сашу Парного за топором в котельную, но тот вернулся ни с чем. Не дают. Пошел сам просить. В котельной дежурил абсолютно незнакомый мне мужик. Попросил топор.

–Это ты в Сельхозтехнике работал? – спросил мужик.

Сказал, что я.

–А забор дома ты поставил? Не похоже, чтобы отец такой забор поставил.

Сказал, что тоже я.

–Тебе дам, ты не испортишь – сказал мужик и дал мне топор.

Вот такой был авторитет.

На летних каникулах после 9-го класса я снова работал в столярной мастерской Сельхозтехники. Просился в так называемый «торф-отряд», где платили больше, но управляющий отделением не согласился.

–В столярке от тебя больше пользы будет – сказал он.

Этим летом, дополнительно к работе, я дома поставил новый туалет и привел в порядок внешний вид дома: сделал наличники на окна и углы дома, оформил фронтон веранды и сделал навес над входом в веранду, а также сделал навес, имитирующий летнюю кухню, под которым располагалась сложенная из кирпича-сырца плита. Для фронтона веранды я вырезал стилизованный цветок, две дубовые ветки и двух голубей, которые сидели на этих ветках. Угловые наличники и наличники для окон также были резными. Дом стал просто замечательным. Всё всем понравилось. Отцу правда не понравилось, что я на туалет хорошие доски потратил.

На фото видны и забор, и наличники на окнах и углах дома. Нет только голубей, которые сидели на фронтоне веранды на дубовых ветках.

Впоследствии все приобретенные навыки пригодились. Как-то мы с моим другом Валентином Аксеновым были в командировке в Харькове, и на три дня заехали в гости к теще и тестю в Шелудьковку. В первый день мы сходили в лес, набрали и нажарили грибов и всех накормили. В Шелудьковке почему-то грибы никто не собирал. На второй день выяснилось, что тесть со своим двоюродным братом дядей Мишей стелют пол в новой кухне, но дело движется очень медленно. За два дня положили две доски, подгоняя доски обычным рубанком. Мы решили им помочь. Я попросил достать для этой работы фуганок. Показал Валентину как правильно сгонять доски при помощи клиньев и прибивать, а сам стал фуганком подгонять доски друг к другу. К вечеру весь пол мы настелили, стоит до сих пор, нет ни одной щели. На третий день нас попросили отремонтировать магнитолу. Ее мы тоже отремонтировали, но уже перед самым отъездом, времени на сборку не хватило, и собирать ее в корпус пришлось хозяевам. При сборке не нашли ручек с передней панели, как в воду канули. Когда уезжали, почему-то не пришел рейсовый автобус, и мы рисковали опоздать на самолет. Местные мужики не могли допустить, чтобы военные на самолет опоздали, и подогнали нам сразу три легковые автомашины. На одной из них мы и уехали. Это украинское село, которое во время войны было под немцами. В России ради военных никто бы и пальцем не пошевелил.

В другой раз, когда я был в Шелудьковке в отпуске, меня попросили помочь деду Василию, тестю шурина Володи, поставить внутренние оконные рамы в доме у Володи. Дед Василий за неделю работы подогнал и поставил только одну раму. Шурин пообещал за работу поставить ящик пива.

–Вези – сказал я приступил к делу.

Восемь оставшихся окон я подогнал и установил за три часа. Невестка только ойкнула, когда увидела, что все рамы уже стоят.

–Ой, я ведь их еще не мыла. Я думала ты долго будешь делать.

–Теперь мыть уже поздно. Вынимать я ничего не буду. – ответил я.

Володи с пивом еще не было, и до его приезда я успел еще покрасить полы в двух комнатах жутко вонючей краской.

Среднюю школу, как и восьмилетку, я закончил с теми же тремя четверками, языки мне по-прежнему на отлично не давались. Запятые я то сих пор ставлю по интуиции, а не по правилам. Кстати, английский язык преподавала Юлия Тимофеевна Виноградова, отличный преподаватель. За два года я значительно подтянул английский. Если бы я все время у нее учился, я бы английский знал.

Выпускное фото двух десятых классов.

Интересный момент был на экзамене по русской литературе, на котором мне попался вопрос: «За что вы любите творчество Маяковского?». Я сказал, что стихи Маяковского я не люблю, потому, что они как изделие из дерева, вырубленное одним топором, без применения более тонких инструментов. Как говорят в народе – топорная работа. Мне предложили рассказать о творчестве поэта, которого я люблю, и я рассказывал о творчестве Есенина, творчество которого в школе не изучалось.

Ходил слух, что кому-то дали золотую медаль, но кому, никто не знал. Говорили, что Лине Смаль, дочери директора моей восьмилетней школы. Но было странно, что в институт она при этом не поступила. Правда раскрылась только через 40 лет после выпуска, когда на встрече выпускников ученица нашего класса Надя Коваленко сказала, что медаль тогда вручили ей. Очень странное дело. Открыто вручить не рискнули. Все учителя, в том числе и завуч школы говорили, что параллельный класс сильнее нашего, а в нашем классе, тоже по общему признанию, самым сильным учеником был я. Надя была сильнее меня только по органической химии и языкам. Кстати, на экзамене по химии учительница химии Нина Павловна даже не хотела ставить мне отличную оценку, считая, что на отлично химию знает только Надя Коваленко. Но я ответил и на билет, и на десяток дополнительных вопросов. Придраться было не к чему, и комиссии пришлось ставить мне отличную оценку.

Но Надя была активисткой, играла на баяне и хорошо пела. Выступала на всех школьных концертах. Наверно за это ей и дали медаль.

Кстати, вспомнился разговор, по пути на колхозное поле, куда мы шли небольшой группой вместе с Ниной Павловной для оказания помощи колхозу в уборке кукурузы. Я высказал мысль, что лет через десять Надя Коваленко, как активистка, соберет нас на встречу, и мы посмотрим, кто чего достиг в этой жизни.

–Надя никого собирать не будет. Если вас кто и соберет, то это будет Оксана Кривицкая – сказала Нина Павловна.

Она как в воду глядела. Первую встречу выпускников действительно организовала Оксана Кривицкая, через 35 лет после выпуска.

После окончания школы я поступил в Харьковское высшее командно-инженерное училище, сдав все вступительные экзамены на четверки, и началась новая, совершенно другая жизнь.

Неслыханная щедрость

Летний солнечный день начался с сообщения соседки, что в магазин в центре села привезли хлеб. Отец бросил все дела, посадил меня на раму велосипеда, и мы поехали в магазин за хлебом, так как купленный накануне хлеб уже заканчивался, а в магазины его привозили не каждый день. Зачем нужен был я? Для увеличения количества рук. Хлеб продавали только по две буханки в руки. Перебои с хлебом начались год назад. Мы покоряли космос, поднимали целину, выращивали небывалые урожаи кукурузы, семимильными шагами шли к коммунизму, а хлеб куда-то пропал. Сначала появился хлеб, в котором была половина кукурузной муки. Он отличался от обычного по внешнему виду, был ярко-желтого цвета. Народ сначала от него плевался, не хотел покупать, но потом и этого стало не хватать. Рады были любому хлебу, но часто в магазинах не было никакого. Маме иногда приходилось замешивать тесто и выпекать свой хлеб. Он конечно был намного вкуснее магазинного, но процесс его выпечки отнимал у мамы слишком много времени.

А в последнее время куда-то пропали и табачные изделия. В магазинах изредка появлялась только махорка. Купить папиросы или сигареты было невозможно, и окурки возле магазинов больше не валялись. Курильщики с ума сходили. Не страдал только дед Митрофан, который всегда курил только свой, собственноручно выращенный табак.

Толпа за хлебом была большая, но очередь двигалась быстро и вскоре мы купили четыре буханки хлеба. На всякий случай заглянули еще в один продовольственный магазинчик, но там ничего интересного не было. Поскольку уже находились в центре села за два километра от дома, отец решил зайти в парикмахерскую, которая находилась на втором этаже над этим же магазинчиком. Решил сам подстричься, и меня подстричь. Обычно меня мама стригла дома ножницами под расческу. У нее это получалось гораздо лучше, чем у других. Многие мальчишки после домашней стрижки ходили с прической, выстриженной клоками, так называемой лесенкой, пока волосы немного не отрастут и не выровняются. Ножницами для стрижки запрещалось что-либо резать, даже бумагу.

В парикмахерской в очереди сидело человек пять мужиков, которые обсуждали местные новости и на чем свет стоит ругали Хрущева, который скоро доведет людей до голода. Меня их разговоры мало интересовали, и я изучал прейскурант. Было всего четыре вида стрижки: бокс, полубокс, ёжик и канадка. Самой простой и дешевой был бокс. Машинкой волосы снимались снизу и до самой макушки, там оставалось немного волос. Никакой правки прически ножницами не было. Полубокс был немного сложнее, волосы машинкой снимались до середины головы, а потом прическа выравнивалась ножницами. Именно такую прическу и решил делать себе и мне отец. Ёжик при мне никто не заказывал. Самой сложной и самой дорогой прической была канадка. Машинкой снимались только волосы снизу, все остальное делалось ножницами, а в конце еще бритвой делалась скобка. Такая прическа стоила сорок копеек, ее только один человек сделал. Мужики в очереди ему удивлялись, пол-литровая кружка пива стоит двадцать четыре копейки, а он на стрижку шестьдесят копеек выбросил, сорок за стрижку и двадцать за одеколон. После стрижки парикмахерша предлагала всем освежиться. На выбор было три одеколона: тройной, Шипр и Красная Москва. Большинство от одеколона вообще отказывались, некоторые соглашались на тройной, реже на Шипр. Красную Москву никто не заказывал.

Очередь двигалась медленно. Мужики рассказывали, как народ обманывают с хлебом. Раньше, и я это тоже помню, буханка хлеба весила один килограмм, потом стала постепенно уменьшаться, но ее цена оставалась прежней. В то время вес буханки в очередной раз уменьшился до 650-ти граммов. Мужик утверждал, что в одну ночь по всему Советскому Союзу во всех пекарнях формы для выпечки хлеба меняют на другие, меньшего размера. Вспомнили и про курево. Кто-то рассказал, что в соседнем селе Бобрик, расположенном вдоль трассы Москва-Киев, один дед вышел на трассу и лег поперек дороги на асфальт. Когда машины остановились, начал кричать: «Ой, помогите! Ой, спасите! Умираю!» На вопрос, что с ним, ответил: «Умираю, три дня не курил. Дайте хоть докурить папироску». И ему дали целую пачку сигарет. В эту историю я конечно не поверил. Ну могли дать одну или две сигареты, но чтобы целую пачку, такого не могло быть.

Постепенно подошла и наша очередь. Отец подстригся и освежился тройным одеколоном. Пока парикмахерша подметала пол от волос, пришел еще один мужик и сообщил, что в магазине под парикмахерской выбросили очень вкусную малосольную селедку, но очередь очень большая и движется очень медленно, так как продают еще и клубнику, а продавщица всего одна. Услышав про клубнику я очень обрадовался. У меня было 60 копеек карманных денег, и я решил на эти деньги купить клубники. Дома у нас в саду росло практически все: яблоки, груши, сливы, вишни, малина, крыжовник, черная и красная смородина. А вот клубники не было. Я только один раз в жизни вдоволь наелся клубники, когда пас скот за Чепелу Варвару, сноху моей двоюродной бабы Ганны. Вечером, кроме того, что мне заплатили один рубль, меня еще и клубникой угостили. Поставили передо мной целую кастрюльку клубники, которую тетка Варвара принесла с работы, где она собирала эту клубнику. Я съел больше половины кастрюльки, не меньше килограмма.

– Ты не лопнешь? – спросила тетка Варька.

– Не трогай ребенка, пусть кушает сколько захочет. – заступилась за меня баба Ганна.

– Да я просто чтобы у него живот не заболел. – оправдывалась тетка Варька.

Но кушать клубнику дальше было уже не удобно, и так много съел. Хотел попросить немного домой для Аллы и Талика, но не решился, это уже было бы сверх наглости. А они видно тоже не догадались дать мне немного клубники с собой. И вот теперь я мог купить немного клубники и всех угостить.

Отец оставил мне денег на стрижку и еще дал три рубля.

– Постой в очереди и купи на все, а мне нужно домой ехать – сказал он.

Я подстригся и спустился в магазин. Очередь действительно была большая, я простоял часа два. Купил четыре килограмма вкусной селедки, а на оставшиеся двадцать копеек сдачи и свои сэкономленные 60 копеек купил полкило клубники. Домой пришел в приподнятом настроении и стал всех угощать клубникой. Селедку отдал отцу, и сказал, что 20 копеек сдачи я потратил на клубнику.

– И куда мы теперь будем девать эту селедку. Я тебе три рубля на клубнику давал – сказал отец. – Я же видел, как у тебя глаза загорелись, когда ты про клубнику услышал.

Я не поверил своим ушам. Три рубля на клубнику? Такого я даже предположить не мог. Как-то зимой в Нежине я увидел в магазине красивые красные яблоки по рублю за килограмм, и попросил отца купить мне одно.

– Летом будешь яблоки кушать, когда свои вырастут – ответил отец.

А тут целых три рубля на клубнику, это была неслыханная щедрость. И я так бездарно упустил возможность купить два килограмма клубники. Ну почему было не переспросить, что покупать. А с другой стороны, зачем переспрашивать, у меня не было никаких сомнений, что нужно покупать вкусную малосольную селедку.

Селедку мы конечно постепенно съели, и она действительно была очень вкусной, но горечь от упущенной по собственной глупости возможности оставалась еще долго.

Детские забавы

У мальчишек с детства проявляется тяга к различному оружию. Интересно, это у них в генах заложено или формируется под воздействием окружающих, когда им с раннего детства начинают дарить игрушечные пистолеты, ружья, мечи, сабли, постепенно приучая к оружию. Скорее всего второе. Я тоже помню свои детские ружья, двустволки, подаренные мне дядей Мишей, братом отца. Первая стреляла пистонами, а вторая была как настоящая и стреляла шариками, которые заряжались в стволы. Фильмы, которые я смотрел в детстве, по-моему, все были про шпионов или про войну, где всегда много стреляли. А еще мне нравилось, как в этих фильмах метали ножи. Класс! Я тоже так пробовал, но кухонный нож втыкался в дверь сарая крайне редко. Знающие товарищи мне подсказали, что в ноже для метания клинок должен быть тяжелее рукоятки, тогда он будет чаще втыкаться в цель. Купив в магазине напильник, сечение которого было в виде ромба с двумя острыми углами, и обточив его на наждаке, я получил настоящую обоюдоострую финку. Набрал ручку из разноцветного плексигласа и получил прекрасный нож для метания. Он действительно почти всегда втыкался в цель. Было только одно неудобство, из-за его обоюдоострости при метании можно было легко порезать руку.

Игры у нас также были в основном в войну, может потому, что родились мы всего через пять лет после ее окончания, причем немцами никто не хотел быть, все хотели быть нашими. Кто будет немцем определялось только по жребию. Для этой игры я вырезал себе деревянный пистолет. Мне почему-то нравился парабеллум, и я вырезал нечто, напоминающее этот пистолет. Все мальчишки завидовали. Но как-то отец наткнулся на мой тайник, где лежали этот пистолет и финка. Не раздумывая, он топором разбил и пистолет, и финку. Я не догадался отпустить закалку напильника, и он оставался очень хрупким, при ударе топора финка разлетелась на несколько кусков. Такой прекрасный нож перестал существовать.

Ребята постарше научили имитировать выстрелы. Все делалось очень просто, достаточно было коробка спичек, гвоздя и молотка. В каком ни будь достаточно твердом пне гвоздем пробивалось углубление, в него счищалась сера с десятка спичек и тщательно растиралась гвоздем, затем удар по этому гвоздю молотком, и звучал выстрел, очень громкий. Нам это нравилось, вот только таскать с собой молоток было не очень удобно.

Более удобными были самопалы, если не ошибаюсь, в литературе их еще называли пугачами, работающие по тому же принципу. Я себе тоже такой изготовил. Прежде всего выменял у ребят медную пулю от винтовочного патрона и выплавил из нее свинец. Пулю забил в деревяшку, затем аккуратно ее обрезал и обстрогал ножом, так, чтобы она помещалась в ладонь. Буквой «Г» изогнул гвоздь, вставил его в пулю и притянул его к низу деревяшки резинкой, вырезанной из велосипедной камеры. Сера со спичек засыпалась в пулю и растиралась гвоздем, затем на гроздь надевалась резинка и гвоздь наполовину вытаскивался из пули, таким образом, чтобы он стоял под наклоном и его острый конец упирался в стенку пули. Оружие теперь на взводе, остается только толкнуть шляпку гвоздя. Под действием резинки гвоздь ударит по сере и произойдет взрыв, сопровождаемый звуком, похожим на выстрел. Такой самопал можно было носить в кармане, в отличие от ношения молотка, не вызывая подозрения у окружающих.

Но еще круче были самодельные пистолеты. На их изготовление решались далеко не все, это уже было опасно, но я себе такой сделал. Взял медную трубку длиной сантиметром двадцать, внутрь которой пролезал карандаш. Один ее конец загнул и залил свинцом, сделал отверстие для запала и прикрутил к деревянной рукоятке. Пистолет был готов. Пробные выстрелы показали, что он бьет метров на десять, главное не переборщить с количеством засыпаемого пороха, чтобы не было как у одного моего знакомого. Он сделал себе подобный пистолет, но трубку загибать не стал, а забил в трубку болт, так было более красиво. Несколько раз он из него стрелял и было все нормально, но однажды этот болт вырвало, и он просвистел у него возле уха, хорошо, что только испугом отделался. Были проблемы и с такими пистолетами как у меня, их слабым местом было отверстие для поджога пороха. У нас не было сверл для сверления этого отверстия, и мы пропиливали его трехгранным напильником. Со временем это отверстие разрывало. Но я попытался избавиться от этого недостатка, пропилил напильником прорезь только до половины толщины стенки трубы, остальное проковырял шилом.

Проблем с порохом у нас не было. За селом, примерно в двух километрах от его окраины в сторону Нежина была Лысая гора. Лысой она называлась потому, что на ее вершине ничего не росло. Во время войны за эту гору шли ожесточенные бои, и там все было усыпано патронами, гильзами, снарядами и другими боеприпасами, из которых мы и добывали порох. В то время там случилась страшная трагедия. Неподалёку от этой горы находилась школа-интерната, куда после смерти ее отца отдали учиться мою соседку Нину Василенко, так как у матери осталось на руках четверо детей, и она не могла их всех прокормить. Семеро ребят из этого интерната нашли там гранату и решили ее вскрыть. В живых остался только один, да и тот остался инвалидом. Опасная была гора, не понимаю, почему власти не принимали никаких мер, чтобы все это оттуда убрать.

Как-то раз директора школ организовали соревнование между учениками первой и второй школ по стрельбе из мелкокалиберной винтовки. Кроме того, что я на этих соревнованиях занял второе место, за что получил грамоту, я собрал там все оставшиеся и никому не нужные отстрелянные гильзы. Потом на пастбище я засыпал порох в такую гильзу, забывал ее в торец какой ни будь палки и клал ее в костер. Через некоторое время звучал выстрел. Вот так и забавлялись. Стад в то время было много, поэтому и пастухов было много, и каждый придумывал что-нибудь свое. На нашем пастбище паслись стада из Выгоня, Чепеливки, Крошкивки, Мегерок и Мыгелёвки, как назывались отдельные части села. По другой дороге пригоняли еще пять или шесть стад из Бабкивки. В общем скучно не было.

Вася, немного странноватый парень с заторможенной реакцией, был из Мегерок или Мыгелёвки. Как-то он притащил на пастбище пять или шесть винтовочных патрона, которые нашел на Лысой горе, и предложил бросить их в костер. Предложение было несколько неожиданным, мы тоже находили там патроны, но просто извлекали из них порох, бросать их в костёр никому и в голову не приходило, ведь могло убить корову.

– А мы в ямке костер разведем – нашелся что сказать на наши возражения Вася.

Ямок, небольших заросших воронок от взорвавшихся во время войны снарядов, там действительно было достаточно. В одной из них мы и развели костер. Потом все спрятались метров за пятьдесят, возле костра остался только обладатель патронов Вася. Бросив патроны в костёр он прибежал к нам, и все стали ждать. Прошло минут пять, но патроны не стреляли.

– Вася, ты куда их бросил, нам долго еще здесь сидеть – поинтересовались мы. – Сходи посмотри, что там.

– А почему я – удивился Вася.

– Патроны ведь твои.

Это Васю вполне убедило, он встал, и даже не пригибаясь пошел к костру. И тут началась стрельба. Вася успел упасть на землю и все обошлось без жертв.

Как-то вечером ко мне приехали все мои друзья: Петя и Витя Осипенко, Коля Грек и Миша Костенецкий.

– Пойдем, что покажем, мы бомбу нашли.

Я не знаю, что это было. Для бомбы у нее было слишком маленькое хвостовое оперение, как у мины, но в диаметре она была порядка тридцати сантиметров и длиной порядка метра. Почти абсолютно новая, без каких-либо следов ржавчины, с прикрученным взрывателем. Нашли в болоте на Тванях, где мы пасем скот. Предлагалось открутить взрыватель, и, как делали партизаны, выплавить из нее тол.

– Вы что, сдурели – сказал я. – Если рванет, от нас мокрого места не останется. Давайте отвезем ее милиционеру, он разберутся, что с ней делать.

Через два дома от меня жил капитан милиции по фамилии Тыщенко, к нему мы и повезли эту бомбу. В том, что он был дома, нам конечно повезло, но, дальше пошло не по нашему плану. Он равнодушно осмотрел бомбу, которая лежала у нас на багажнике велосипеда, и сказал: «Отвезите ее туда, где взяли». Мы были в шоке, услышать такое от милиционера мы никак не ожидали. Опять встал вопрос куда ее девать. Везти ее на ночь глядя за три километра на Твани у нас не было никакого желания. Мы поехали на нашу речку Крутоносовку, в которой было еще полно воды, и сбросили бомбу в воду, подальше от домов, но все равно в пределах села. Что с ней стало потом, я не знаю, может и сейчас там лежит, затянутая илом.

Как вспоминаю все это сейчас, остатки волос на голове дыбом встают.

Трудовое воспитание

Наша восьмилетняя школа №2, бывшая церковно-приходская, как ей и положено находилась возле церкви, тогда еще действующей. На территории церкви, кроме самой церкви, находилась сторожка, а на довольно большой территории церковного двора росло много груш и несколько каштанов. Груши были толстые, старые и очень высокие, но плодоносили каждый год. Груши на них были несколько терпкими, но достаточно вкусными. Нижние ветки на грушах были очень высоко, и залезть на эти груши было невозможно. Поэтому мы сбивали спелые груши камнями и палками, за что церковный сторож прогонял нас с церковного двора. Груш ему было не жалко, собирайте сколько хотите, но зачем же ветки оббивать. Потом церковь закрыли, превратив ее помещение в продовольственный склад, и нас больше никто не прогонял от груш. Поэтому до зрелого состояния груши доживали крайне редко, их сбивали еще зелеными и попробовав тут же выбрасывали. Съесть вкусную грушу теперь редко кому удавалось. Но по дороге домой, сразу за мостом через речку Крутоносовку, которую мы называли канавой, жил дед Козёл. У него в саду росли очень вкусные груши, а трухлявый забор вокруг сада для нас особого препятствия не представлял, поэтому мы частенько после школы в него заглядывали. Скорее всего Козел, это была кличка, а не фамилия, дед был вредным, так как часто гонялся за нами с палкой, если заставал в своем саду. Еще были груши у Толи Шустера, правда не такие вкусные, как у деда. Забора у него практически не было, так, отдельные дощечки, чтобы коровы не заходили. Шустер – это тоже кличка, фамилия Ярошенко. Говорят, что кличку им дали немцы во время войны, так как отец Толи был сапожником, по-немецки шустер. Что-то я не о том, я ведь о школе хотел написать.

На территории школы находился большой кирпичный учебный корпус и длинный деревянный корпус, в котором с одного входа был школьный буфет и жила учительница Евдокия Петровна, а с другого входа жил директор школы Соколов Борис Макарович, вместе с женой Галиной Петровной, моей первой учительницей, и дочерью, которую я практически не помню. За этим корпусом был огороженный двор, в углу которого стоял сарай, а возле сарая стояла будка, в которой жила довольно симпатичная овчарка. Но мы туда не ходили, собака лаяла на каждого, кто заходил во двор. В сарае директор держал какую-то свою живность, в том числе и поросят. Возле двора стоял колодец с коловоротом, а левее школьный сад, в котором кроме растущих яблонь и вишен была еще застекленная отапливаемая теплица и площадка для метеонаблюдений, на которой, среди прочего оборудования, стоял и флюгер, высотой порядка двадцати метров. Между садом и двором шла тропинка к туалету, находящемуся за двором, и представляющему из себя сооружение из досок, разделенное дощаной перегородкой на две части, мужскую и женскую, в каждой из которых было по пять ничем не разделенных между собой прорезанных в полу дырок (очков). Рядом с ним стоял туалет на две кабинки для учителей. Туалет для учеников директору приходилось периодически ремонтировать, так как в перегородке между мужской и женской частью кто-то все время ножом проковыривал дырки.

По другую сторону церкви находились еще школьная мастерская, в которой проводились уроки труда, и спортивная площадка, на которой были волейбольная и баскетбольная площадки, беговые дорожки, места для прыжков в длину и высоту, а также специальное сооружение высотой порядка десяти метров, с вертикальной и наклонной лестницами, и крюком для подвешивания каната. За спортивной площадкой находились грядки. Два десятка маленьких грядок размером 70×150 сантиметров, для занятий по биологии, которую вел сам директор школы. Слева от грядок находился детский садик колхоза им. Ленина, а за ним школьный огород, размером порядка шести соток. Был еще один школьный огород, большой, больше 50-ти соток, который находился вдали от школы.

В школе нас учили не преподаватели, а учителя, потому, что кроме обучения, они еще и воспитывали учеников. Среди всего прочего воспитания, они прививали нам еще и любовь к труду. Всем было известно, что труд облагораживает человека, и, что именно он превратил обезьяну в человека, хотя некоторые от этой стадии далеко так и не ушли. Любовь к труду нам прививали также и дома. В наши с сестрой Аллой обязанности по дому сначала входило по очереди подметать пол в хате и периодически кормить курей, а позже еще и пропалывать грядки в огороде. Любовь прививалась тяжеловато. Это было видно по тому, что мы периодически на могли поделить уборку в доме: каждый считал, что в этот день не его очередь подметать пол.

Уроки труда начались еще в первом классе. Нас учили шить мешочки, вышивать гладью и крестиком, вязать крючком. За четыре года я все эти премудрости освоил. Девочек еще учили готовить салаты. В четвертом классе нас уже выводили пропалывать картошку на огороде за детским садиком. Иногда ходили помогать колхозу в уборке помидоров, которые росли на междурядьях в колхозном саду. Это нам нравилось, там можно было вдоволь покушать вкусных яблок. Кроме того, за помощь колхозу, он поставлял в школьный буфет молоко по символической цене, одна копейка за стакан, в то время как стакан совсем не сладкого чая стоил три копейки.

До пятого класса уроки труда для девочек и мальчиков практически не отличались. С пятого класса уроки уже были раздельные, у девочек было домоводство, где они учились шить и готовить, причем готовить они ходили на кухню к директору школы, где имелась керосинка. У мальчиков занятия проходили в столярной и слесарной мастерских. Для девочек в этих мастерских было проведено только одно занятие, чтобы умели молоток в руках держать, наверно на тот случай, если кто-то из них не выйдет замуж. В мастерской было столярное и слесарное отделение. Столярное отделение было вполне приличным, шесть фабричных столярных верстаков, позволяющих закреплять доски для обработки в любом положении. Инструмент тоже был вполне приличным, хотя и несколько туповатым. Слесарное отделение было в более плачевном состоянии. В нем было всего трое тисков, правда больших, у которых на двух не было губок, и зажать в них деталь было крайне сложно. Полотна в ножовках по металлу были старые и тупые, ими за 45 минут урока гвоздь с трудом перепиливали. Директор школы, проводивший эти занятия, новые полотна выдавал только после их поломки, но за сломанное полотно кто-то должен был получить двойку. Поскольку рабочих мест было мало, часть ребят занималась в столярном отделении, а часть в слесарном. На следующее занятие менялись местами. Потихоньку чему-то учились.

В пятом классе мы изучали биологию, занятия проводил директор школы. Каждому ученику была выделена маленькая грядка на школьном участке, на которой по индивидуальному заданию каждый ученик должен был что-то вырастить. В конце года победителя ждал приз. Я очень хотел занять первое место, но мне досталась грядка, на которой уже рос ревень – растение, стебель которого используется для приготовления компота, ее нужно было только поддерживать в чистом состоянии, ни о каком урожае речь не шла, поэтому из претендентов на победу я автоматически выпадал.

Зоологию у нас проводила Евдокия Петровна. Она интересно проводила занятия и умела нас заинтересовать. Она ставила нам задачу взять шефство над каким ни будь колхозным животным: теленком, поросенком или жеребенком, и за ним ухаживать. Рассказывала, что пять лет назад у нее училась девочка Соня, которая ухаживала в колхозе за теленком, о ней даже в газетах писали. Нам тоже хотелось, чтобы о нас в газетах писали. Я ходил помогать соседу деду Митрофану ухаживать за колхозными лошадьми. Привозили им сено, поили, убирали навоз. Я спрашивал деда Митрофана, может их еще почистить, как я в кино видел.

– Да кто их чистит, – сказал дед – еще не дай бог лягнет тебя, горя не оберешься.

В специальной тетрадке я записывал проделанную работу, а дед Митрофан ставил оценку и расписывался.

В то время, когда я помогал деду Митрофану ухаживать за лошадьми, произошел один курьезный случай. Недалеко от конюшни стояла старенькая хата, которая использовалась как сторожка, и место где бригадир давал колхозникам наряды на работу. Раньше в этой хате кто-то жил, но потом все померли, наследников не было, и хата отошла колхозу. В хате стояла обычная печь с грубкой и лежанкой, стол и несколько стульев, а вдоль стен стояли обычные деревянные лавки. Середина хаты была абсолютно свободной, поэтому туда для просушки положили два десятка дубовых бревен, из которых планировали изготовить полозья для саней, как для конных, так и для тракторных. Сторожем здесь работал старый дед, которого звали Пантелей Матвеевич.

Пантелей Матвеевич был очень высокий и очень худой, выше его в селе был, пожалуй, только один человек, наш сосед Сергей Логвин, которого мама иногда просила повесить у нас в доме рушники на картины, и он вешал их прямо с пола, так как легко доставал руками до потолка. Дед всегда, и зимой и летом ходил в одном и том же брезентовом плаще с капюшоном, поэтому его сутулая фигура была узнаваема издали. Походка у него тоже была особенная: он наклонял корпус вперед, и только потом, чтобы не упасть, переставлял ногу. В глаза все называли деда уважительно, Пантелей Матвеевич, а за глаза – Пантюх. Тем, кто при ходьбе плохо переставлял ноги, обычно говорили: «Что ты ходишь как Пантюх».