Дышать счастьем

— Нет, — коротко отвечает он.

Кожей чувствую, что он раздражен темой разговора, всячески пытается увильнуть и скрыть свое настроение.

— Тогда что? Мама хочет понять: в чем причина? Почему не представляю ей своего избранника? Да и я, честно говоря, тоже не понимаю! Чего ты боишься, Саш? Моя мама сама добрая и лучшая на свете.

— Я пока не готов.

— Что ж, уважаю твои желания. Нет, так нет, — пожимаю плечами и переключаю внимание на только что вымытые Сашкой тарелки. Досуха обтираю их полотенцем и выставляю на полку.

Серьезно обижена и никак не могу взять в толк, почему он пренебрегает знакомством с моей мамой? Будь бабушка жива, то сказала бы, что Саша не готов к серьезным отношениям — вот и вся недолга. Но мы жили вместе и строили планы на будущее — разве это не серьезные отношения?

Закончив с посудой, завариваю Сашке чай и сажусь рядом. Готова ждать столько, сколько нужно.

* * *

Я замечаю, что когда понервничаю, то опять начинаются проблемы с ногами — они немеют, покалывают, холодеют и не слушаются. Уделять должное внимание своим симптомам опять нет времени, да что там — желания. Отмахиваюсь от головной боли, выпив «Нурофен». Не настораживаюсь даже тогда, когда не могу встать с первой попытки из кресла, просидев в нем за работой два часа.

Я ослеплена любовью и своими развивающимися отношениями, и меньше всего на свете хочется болеть. Но коварная болезнь развивалась внутри и однажды ударила по организму во всю мощь…

В тот день как обычно выбралась в супермаркет за продуктами. Всегда хожу по магазинам сама. Ибо если попросить об этом Сашу, то непременно чего-то из списка будет не хватать. А еще он берет первые попавшиеся под руку продукты, не особенно смотря на цену. Так, в корзине может лежать дорогущий сыр с голубой плесенью рядом со спредом, который принял за сливочное масло, не изучив этикетку; филе красной рыбы может соседствовать с колбасой отвратительного качества. Поэтому отстранила Сашку от обязанности закупать провизию и занималась этим сама.

Уже на обратном пути пожалела, что набрала слишком много продуктов, и теперь тяжело нести пакеты. Лифт, как назло отключили, а квартира, на минуточку, на девятом этаже.

Пыхтя и проклиная управляющую компанию за безалаберность, медленно поднимаюсь по лестнице. Каждый пролет отдыхаю. На шестом этаже понимаю, что ноги подкашиваются, а силы покидают тело. Первыми летят вниз увесистые пакеты с овощами, затем оседаю я. Ног как будто нет. Снимаю кроссовок и шевелю пальцами — ничего не чувствую! Страшно, как же страшно.

Нужно достать телефон и позвонить Саше. Лихорадочно хлопаю по карманам и вспоминаю, что мобильник остался дома на подзарядке. Яйца разбились и потекли по ступенькам, да и черт с ними! Не могу встать без посторонней помощи — вот что сейчас главное. Хватаюсь за перила и пытаюсь подняться, но ноги отказываются выполнять приказы своей перепуганной хозяйки.

Сижу и реву в пустом подъезде. Даже позвать на помощь некого — будний день, все соседи на работе. Как назло в доме нет бездельников, все при деле. Массирую ноги, чтобы вернуть им былую чувствительность. Со злости щиплю за икры и ничего не ощущаю! Лицо уже мокрое от слез, джинсы в пыли, которую собрала со ступеней, повсюду разбросанные продукты и порванный пакет — хороша же картина!

— Помогите, хоть кто-нибудь! — но никто не слышит мой жалобный писк.

Меня нашла соседка. Женщина ахнула, но быстро сориентировалась в ситуации и вызвала неотложку. Я попала в руки опытным медикам и вот тут-то мой персональный ад начался…

Сотня анализов, МРТ, исследования, консультации, консилиум врачей и пожилой профессор выносит вердикт: рассеянный склероз. Сначала ничего не понимаю, ну подумаешь диагноз, сейчас лечат все и везде. Неприятно, но не смертельно. Но потом, когда нахожу информацию в интернете про свою болезнь, паника овладевает мною.

Рассеянный склероз не имеет никакого отношения к старческой забывчивости. Эта болезнь совершенно иного формата. Это хроническое, прогрессирующее и неизлечимое заболевание ЦНС, которое приводит к тяжелой инвалидности за счет параличей, поражения мозжечка, нарушения зрения и психики. При развитии рассеянного склероза иммунные клетки начинают атаковать оболочку нервных волокон, так называемых миелин. Без миелина нервные окончания хуже проводят сигнал и начинают «замыкать», что приводит к разным последствиям — от легкого онемения конечностей до паралича и полной слепоты. Эффективных способов лечения данной болезни еще не существует.

Шок, паника, боль, проклятия всемогущим небесам…

За что? Почему?

Это не лечится! Это на всю жизнь! Стану инвалидом и никогда больше не смогу ходить! Сначала превращусь в сумасшедшую и слепую тетку, а затем и вовсе стану овощем и умру.

Вот такой невеселый интернет прогноз. Никогда, слышите, никогда, не «гуглите» свои симптомы во всемирной паутине! Доверяйте только мнению вашего лечащего врача и своей интуиции. У страха глаза велики. Знайте, что пока вы живы, всегда есть шанс на выздоровление. Всегда!

Рассеянный склероз. Отныне это жуткое словосочетание набатом бьет в голове, не замолкая ни на минуту. Снова в больнице, теперь уже с точным устрашающим диагнозом, и не хочу возвращаться домой, ведь там Сашка. Как я ему все объясню? Как рассказать человеку о том, что у нас с ним теперь нет никакого будущего? Все перечеркнуто красной жирной линией ужасной болезни.

Никаких жертв не стану от него принимать, если вдруг Саша надумает проявить героизм. Он молод и найдет себе достойную спутницу. А что до меня, то какая разница, как доживать эти последние дни?

Однако пришлось вернуться в свою квартиру, которую я сразу же превратила в мрачный хоспис. Саша, как мог, пытался меня утешить, но сталкивался с очередной истерикой. Для него эта ситуация тоже была не из легких. Я стала с ужасом замечать, что вместо любви, теперь в его глазах плескалась жалость. Это и есть конец.

— Что, неприятно спать с инвалидом? — зло спрашиваю, когда обнаруживаю, что он снова ночевал на диване.

— Алена, пойми, я не могу спать, когда ты ворочаешься и поскуливаешь всю ночь. Мне нужно на работу, — спокойно объясняет Саша.

— Ну и катись на свою чертову работу! А я здесь останусь подыхать в одиночестве, — снова завожусь. Ощущаю смертельную усталость от недосыпа, но и спать не могу, нервная система дает сбой.

— Пожалуйста, прими лекарства, которые тебе прописал врач.

— От них мне не станет легче. Меня мутит, понимаешь? Все время мутит от себя, от тебя, от этих дорогущих лекарств! Мне уже ничего не поможет, слышишь?!

— Не говори так, — гримаса боли искажает Сашкино хмурое лицо.

Не произнеся больше ни слова, прячусь под одеялом и не высовываюсь до тех пор, пока не хлопает дверь. Пусть уходит, не могу видеть этот жалостливый взгляд, обращенный на меня.

Пока я еще могла вставать и немного ходить, но все реже делала это — не было желания. После утреннего разговора с Сашей и ночного бдения ловлю себя на мысли, что хочу проглотить разом все свои дорогостоящие пилюли — прямо горстью. Кое-как встала и выбросила их в окно от греха подальше. Так-то лучше.

Истерики прекратились, и на смену им пришла апатия. Из нашей семьи пропали завтраки, обеды и ужины. Лежала весь день в постели, изводила себя депрессивными мыслями, изучала свой диагноз и понимала, что никаких шансов на спасение нет. Пыталась встать и пойти, но, не пройдя и двух шагов, падала на пол и ревела навзрыд. Болезнь прогрессировала и доводила меня до сумасшествия.

Саша приходил с работы, грустно вздыхал при виде меня, беспомощно лежащей в постели, с грязными колтунами на голове, и шел самостоятельно готовить ужин. Иногда находил меня лежащей на полу. После очередной попытки ходить, уже не было сил подняться и лечь обратно в постель. Поднимал меня на руки и нёс в ванную, а я испытывала отвращение к себе из-за беспомощности. А еще злость на Сашу за то, что ему приходится со мной нянчиться, вместо того, чтобы заниматься любовью.

— Больше не хочешь меня, да? — спрашиваю и смотрю в угол стены отрешенным взглядом.

Замечаю, что плитка в ванной посыпалась и осознаю, что всё рушится вокруг, но в первую очередь — моя жизнь. Саша заботливо протирает мое тело вспененной губкой и вздыхает.

— Алена, ты убиваешь себя, как ты этого не понимаешь?! Почему ты выбросила лекарства? Без них твоя болезнь будет прогрессировать!

— Мне на это наплевать.

— А мне нет! Ты эгоистка. Да, да, думаешь только о себе. Ты считаешь, что тебе одной плохо. А каково мне? Каково мне видеть, в кого ты превращаешься своими же стараниями день ото дня? Твоя болезнь — не приговор, как ты вбила себе в голову.

— Ничего ты не знаешь, Саша.

Нет сил с ним спорить, весь день опять ничего не ела. После купания мой любимый мужчина кормит меня супом с ложечки, как маленькую. Безразлично открываю рот и глотаю, не утруждая себя жеванием.

Сегодня днем приходила сиделка, но я ее прогнала, о чем здорово пожалела, когда захотела в туалет. Пришлось самой тянуться за судном, которое стояло под кроватью. Разве ж это жизнь?!

Не хочу, чтобы Саша видел меня такой. Всякий раз, когда он возвращается с работы, устраиваю ему очередной скандал, швыряю на пол книгу, которую он купил для того, чтобы мне не было скучно лежать в постели и кричу незнакомым голосом:

— Печатные книги уже прошлый век! Что ты мне притащил?! Сейчас все читают электронные — на телефонах, планшетах, читалках! Ты навечно застрял в своих 90-х. Оглянись вокруг, на дворе 2017 год! — намерено кусаю его за живое.

Затем заявляю, что его суп несъедобный и требую заварные пирожные. Наверное, мое безумство достигло своего апогея. Шестеренки болезни завертелись со страшной скоростью, и скоро я познаю все прелести своего страшного диагноза.

— Алена, все будет хорошо, — в очередной раз пытается успокоить меня, но достучаться до меня невозможно.

— Не будет, Саша! Уже не будет. Уходи. Найди себе здоровую женщину и живи нормальной жизнью, а меня оставь в покое.

— Не говори так… Я люблю тебя, мы справимся. Придумаем что-нибудь…

В его словах нет уверенности. Я это чувствую — меня не провести — и слезы градом текут по моим щекам. Не будет нашего дома, не будет общей собаки, не будет Италии! Впереди только беспросветная серость болезни…

Он абсолютно не верит, что стану прежней: красивой, счастливой, задорно смеющейся, любительницей прогулок под дождем без зонтика и нарезающей круги вдоль озера в шесть утра.

— Уходи. Не хочу, чтобы ты запомнил меня такой: слабой, бледной, с грязными волосами и судном с мочой под кроватью! Уходи! Уходи же!

«Если ты уйдешь, я умру. А если умру — так будет лучше. Это спасение от всех мучений».

— Никуда я не пойду, — возмущается он, — останусь с тобой. Как же я брошу тебя в таком состоянии? Не навязывай мне своих решений, ладно? Я принес тебе лекарства. Пожалуйста, прими их.

— Не хочу, чтобы ты всю жизнь был моей сиделкой! Прошу тебя, уйди. Так будет лучше для тебя.

— Почему ты все решаешь за меня? А? Для тебя самой, Алена, как будет лучше?

— Это уже не имеет никакого значения. Все равно я не жилец, — безразлично отвечаю и устало прикрываю веки.

И все последующие дни того нелегкого месяца отталкиваю его, отдаляю от себя все дальше и дальше, извожу капризами и скандалами, если есть на это силы. Чаще не разговариваю с ним вообще, спрятавшись в кокон спасительного одеяла.

И вот он сдался — однажды не пришел домой. Только стал звонить, затем все реже и реже, пока звонки не прекратились совсем. Я ни разу не взяла трубку и не ответила на сообщения, которые он строчил на своем устаревшем телефоне.

Я скрывала свою болезнь от мамы — не хотела ее расстраивать. Если узнает, то у нее поднимется давление, что может спровоцировать инсульт. Пока я лежу с обострением РС, мамы в городе нет, она гостит у моей старшей сестры в другой области. И чем позже она узнает скверную новость, тем лучше — лучше для нее.

Сиделку больше не прогоняю, просто не обращаю на нее внимания, погружаясь все глубже в свое личное горе. Искренне не понимаю: зачем мне мыть волосы и принимать душ? Теряю интерес к еде и окружающему миру. У меня нет больше никаких мыслей, кроме невыносимости. Словно пребываю в состоянии растения: не ем, не пью, не беру в руки телефон. Мне просто плохо. И это перманентное состояние не проходит ни на секунду.

Я перестаю разговаривать и не верю, что нужно еще пожить. Мои икры стали тонкими, тело похудело до неузнаваемости, лицо осунулось, а глаза ввалились. Попросила зеркало у сиделки, и в нем отразился совершенно другой человек. Это была не прежняя знакомая мне Алена, а какая-то посторонняя девушка с ввалившимися в череп пронзительно-голубыми глазами. Велю женщине собрать все мои вещи и раздать их беднякам. Они мне больше не нужны.

— Хочу увидеть улицу и людей. Помоги мне встать, — прошу слабым голосом.

Медработница удивилась и неохотно выполнила мою просьбу, фактически на руках доставила меня к окну, но не уходила. Помогла устроиться на широком подоконнике и стояла рядом, пребывая в готовности моментально меня подхватить, если мне придет охота свалиться на пол.

— Иди. Я только посмотрю на прохожих. Хочу побыть одна. Уходи же! — не выдержав, прикрикнула на нее.

Женщина, имени которой я даже не знала, вздрогнула, нерешительно потопталась на месте, затем все-таки вышла из комнаты, а я потянулась к ручке.

Я ощутила такую невыносимость, опасность, ад, будто в квартире случился пожар, и нужно срочно и во что бы то ни стало спастись. Ведь при пожаре люди прыгают из окон вовсе не для того, чтобы убить себя, а наоборот — они хотят выжить! И я инстинктивно хотела выжить, спастись, но выход был один в этом мире — прыгнуть в окно, все свелось к нему.

Свежий весенний воздух обдал лицо запахом мокрой земли. По проспекту проносились машины, разбрызгивая лужи, дети играли в догонялки на площадке, мамы с колясками величественно сновали по тротуару. Не могу поступить так подло с этими людьми: рухнуть, как беспомощный птенец из гнезда прямо у них на глазах. Это моя жизнь кончена, а у них все только начинается. Не могу травмировать их психику таким бесчеловечным поступком.

Наверное, у меня осталась хоть капля разума, поэтому изо всех сил захлопнула створку. На звук прибежала сиделка, испуганно охнула, но, убедившись, что со мной все в порядке, тотчас успокоилась. Она отвела меня обратно в кровать, ввела успокоительное лекарство в вену и позвонила матери.

Мой дорогой читатель! Если тебе нравится книга, добавляй в библиотеку и не скупись на звездочку. Люблю тебя.

Глава 3

При любой болезни человеку важна поддержка близких людей, которая дает силы бороться, выживать и просыпаться по утрам. Моя мама сделала все возможное, чтобы вытащить меня из глубокой депрессии.

Первым делом она вышла на какого-то хваленого чудо-профессора, который провел с нами консультацию. Он же разработал для меня индивидуальный план лечения и реабилитации, расписанный на долгие годы вперед. Мне хотелось выть от тоски, но ради мамы я храбрилась и создавала видимость своей веры во спасение. Она в меня верила, разве я могла ее подвести?

Спустя несколько месяцев после психического расстройства, я больше не хотела лежать в кровати, но и ходить тоже не могла. Выход был один: сесть в инвалидное кресло. Это значит принять себя, свою болезнь и покориться судьбе. Трудно решиться на этот отважный шаг, но коляска здорово бы облегчила мне жизнь.

Что ж! Какой никакой, а все ж транспорт. Выбираю кресло в интернете и останавливаюсь на недорогом варианте. Все равно меня в нем никто не увидит. Буду только по квартире кататься по своим нуждам, хватит уже с меня унизительного судна.

Инвалидное кресло привезли вечером — черное, как мое настроение. Вряд ли кого-то восхитит сия чудо техника, не меня-то уж точно. Долго не могла решиться пересесть в него. Сидела, смотрела уничтожающим взглядом, словно хотела обратить коляску в пепел. На мне Сашкина серая рубашка, которую впопыхах забыл, и она все еще хранит запах мужчины. В моменты непреодолимой грусти, надеваю ее и сижу часами, вспоминаю наше счастливое прошлое, но больше не плачу. Слез не осталось, ибо пролила их море. Слезы больше не приносили облегчения. Так зачем попросту сырость разводить?

Как он там? Хочу позвонить, спросить: «Как дела»? Но, конечно, не стану этого делать. Зачем бередить старые раны? Вдруг захочет встретиться? Зачем ему видеть неприятное зрелище? Некогда красивая, а теперь беспомощная Алена, с серыми отросшими корнями волос, с ногтями, которые забыли, что такое маникюр, бледное лицо без косметики; только глаза по-прежнему ярко-голубые и излучают вселенскую тоску. Вряд ли со мной «такой» будет приятно общаться. Он сбежал, сделал свой выбор. Так зачем лишний раз напоминать о себе?

— Доченька, тебе помочь? — заботливо спрашивает мама.

— Никак не решусь сесть в него. Может, до конца жизни придется в инвалидном кресле кататься, успею еще.

— Алена, девочка моя, не говори так! Наш профессор сказал, что ты поправишься. Главное, что мы начали лечение. Пойми, что кресло — это временно.

— Нет ничего более постоянного, чем временное, — отвечаю, но нутром чувствую, что мама, в отличие от Саши, глубоко верит в мою реабилитацию. И сама невольно поддаюсь ее настрою.

— Ладно, сейчас протестируем мою новую тачку. Всегда мечтала стать водителем, ха-ха, мечты сбываются! Для этой машины даже права не нужны. Красота…

Мама давно не обращает внимания на мой сарказм — привыкла.

— Я тебе помогу.

С ее помощью усаживаюсь в коляску и пробую управлять ею. Получается, но не сразу. Хорошо, что сижу на успокоительных таблетках, иначе бы разревелась от обилия чувств. Сашкина рубашка на мне, как талисман. Мама ничего не говорит на эту тему, понимает, что слишком болит еще.

Теперь я много читаю. Никогда бы не подумала раньше, что книги по саморазвитию такие скучные! Несколько страниц чтения, и вместо того, чтобы зарядиться мотивацией, клюю носом. Перешла на детективы. И они не зашли — мерзость, убийства на убийствах, маньяки. Может, лучше романы? Нееет, буду плакать, а расстраиваться никак нельзя, эмоции усугубят мое и без того критическое состояние.

Мама настаивает на оформлении моей инвалидности, но и слышать ничего не хочу про унизительные комиссии в Бюро медицинской экспертизы. Оформить инвалидность — это значит смириться со своей болезнью и ущербностью раз и навсегда. Не хочу так. Еще поборюсь.

— Алена, нам нужна помощь от государства, — растерянно говорит мама.

— Заработаю деньги сама, никакой я не инвалид, — возмущаюсь, — а человек с низкой мобильностью. Голова есть на плечах, значит, найду способ найти деньги.

Я объявляю войну своей болезни, и это становится моим образом жизни. По крупицам собираю информацию о своем диагнозе с предельной осторожностью, обходя статьи, написанные дилетантами. Узнаю много нового: оказывается, при рассеянном склерозе нужно постоянно развиваться и изучать что-то новое, давать мозгу нагрузку, чтобы не оставить болезни никаких шансов убить его.

С удвоенным рвением берусь за изучение итальянского языка. Кроме того, снова набираю учеников на дистанционное обучение английского. Почему нет? Мне всегда нравилось делиться с кем-то знаниями, да и любая копейка в скудном бюджете сейчас будет не лишней. Препараты и разные реабилитационные штуки очень дорогие.

Каждый день в моей новой жизни начинается примерно одинаково. Поднимаюсь без будильника в семь утра, пересаживаюсь в коляску, качусь в душ. Привожу себя в относительный порядок, готовлю завтрак себе и маме. Моя кухня теперь адаптирована новым гарнитуром и техникой. Могу жарить блинчики или мыть посуду, сидя в кресле. Эта фантастика стоила немалых денег, но оно того стоило. Теперь не чувствую себя уязвленной на собственной кухне и могла готовить себе еду.

После завтрака провожаю маму на работу и обязательно делаю неброский макияж. Мои ученики не заслуживают неопрятного учителя. Надеваю очки — зрение начинает подводить. Если так пойдет дальше, и острота зрения начнет падать, то нужно будет подумать об операции лазерной коррекции.

До самого обеда у меня занятия, потом перерыв на обед. Я еще слаба и поэтому ложусь в кровать на дневной сон. Просыпаюсь, снова привожу себя в порядок и сажусь за перевод текстов. Скучно, серо и уныло.

Ужин готовит мама. Она хотела бросить любимую работу, чтобы неотлучно находиться при «тяжелобольной» дочери. Но почему она должна отказываться от своей мечты ради меня? Никогда не была эгоисткой и всегда считалась с интересами других людей. А мечта у мамы была благородная — найти лекарство от рака. И я верила, что именно она внесет в науку бесценный вклад.

Не хочу верить в сплетни, что средство от рака давно уже найдено, просто властям невыгодно лечить его. Почему же тогда умирают от онкологии известные люди? Их тоже невыгодно лечить?

Детская онкология самая страшная. Почему должны страдать невинные дети? Мы, взрослые, большей частью виноваты в том, что с нами происходит. Но дети? Они не сделали ничего дурного, за что небеса обрекают их на боль? С самого детства верю, что мама найдет панацею от рака и вылечит всех больных деток в мире.

Весь последующий год каждый мой новый день похож на предыдущий. День сурка. Но не жалуюсь, ибо спасибо высшим силам за то, что еще жива и соображаю. Хотя меня уже начинает подводить память, бывает такое, что помню все, а иногда не могу вспомнить, чем занималась вчера.

— Почему время так медленно тянется? — посмотрев на часы, говорю раздраженно.