Великие болезни и болезни великих. Как заболевания влияли на ход истории

Сноу родился 15 марта 1813 года в Йорке, в северной Англии, и занял свое место в истории медицины еще до эпидемии холеры 1854 года: с 1847 года он специализировался на новом искусстве безболезненных операций и других вмешательств и проводил исследования хлороформа (в том числе ставил опыты над самим собой). Когда в марте 1853 года королева Виктория рожала своего восьмого ребенка, она попросила Сноу использовать хлороформ, чтобы снять боль или, по крайней мере, облегчить ее.

Использование анестезии в акушерстве в середине XIX века было новшеством: против него протестовали церковные круги, утверждавшие, что, согласно Библии, женщины должны рожать в муках.

Эксперименты с эфиром, хлороформом и другими летучими веществами убедили Сноу в том, что миазмы и неприятные запахи не вызывают болезни. Он подозревал, что в заражении холерой играет роль питьевая вода. Когда в 1854 году холера в третий раз поразила островное государство, Сноу начал свой grand experiment[171], ставший образцовым эпидемиологическим исследованием. Питьевая вода в Лондон поставлялась в основном двумя компаниями: Lambeth Waterworks Company и Southwark and Vauxhall Waterworks Company. После предыдущей эпидемии 1848–1849 годов изменилось одно обстоятельство: в компании Lambeth теперь набирали воду из Темзы не в Лондоне, а в сельской местности вдоль течения реки. Сноу описал план своего исследования: «Триста тысяч человек обоих полов, всех возрастов и профессий, от джентльменов до очень бедных, разделили на две группы: одна группа получала воду с частицами мусора из Лондона и, следовательно, с вероятным содержанием отходов, оставшихся после больных холерой; другая группа получала воду, не содержащую таких примесей». Результаты этого первого научного исследования распространения болезни были очевидны: если в 1848–1849 годах смертность в районах, обслуживаемых обеими компаниями, была одинаковой, то теперь количество смертей среди потребителей продукции компании Southwark and Vauxhall превысило количество смертей среди клиентов компании Lambeth в восемь-девять раз: на каждые 10 000 домов, потребляющих воду компании Southwark and Vauxhall, приходилось 315 смертей от холеры, на каждые 10 000 домов, обслуживаемых компанией Lambeth, – всего 37.

Следующее исследование стало его триумфом. В Сохо, недалеко от собственной квартиры Сноу, эпидемия бушевала как никогда прежде, поскольку там были отличные условия для распространения болезни: в 49 домах на Брод-стрит в замкнутом пространстве проживало 860 человек. За несколько дней на этой и соседних улицах погибло более 700 человек, все происходило в радиусе 250 метров. Сноу заходил в дома и спрашивал, откуда люди берут воду. Он нарисовал карту – это было рождение такого эпидемиологического инструмента, как картирование болезней, – на которой черным цветом отмечал каждую смерть. В центре схемы городской трагедии было изображено кое-что интересное: ставшая впоследствии знаменитой «Колонка с Брод-стрит», которую местные жители хвалили за якобы хорошее качество воды. Теперь Сноу сложил все подозрительные обстоятельства в общую картину. По причине предполагаемой чистоты воды владельцы фабрики патронов Eley раз в неделю присылали бутылку своей матери Сюзанне, жившей на окраине города в Хэмпстеде. Сноу узнал следующее: 2 сентября пожилая дама умерла от холеры – редкое исключение в Хэмпстеде. Сноу подсчитал, что из 83 человек, погибших в Сохо, 61 точно набирал воду из насоса. Среди тех, кто этого не делал, некоторые пили ее, не зная об этом: в местной кофейне подавали освежающий напиток «шербет» – охлажденную смесь ароматических веществ и воды из насоса с Брод-стрит. Помимо фабрики Eley, на карте распространения болезни, нарисованной Сноу, было два более крупных предприятия, которые обладали специфическими особенностями. Одно из них было работным домом, приютом для бедных – фактически идеальным рассадником холеры. Но на карте Сноу было всего 5 отметок смертей – это при 535 обитателях. Осмотр работного дома показал, что в заведении есть свой колодец. Белым пятном на карте смертей в Сохо была пивоварня Lion: 70 сотрудников и ни одной смерти. Владелец объяснил Сноу, что мужчины, вероятно, никогда не пили воду, а употребляли только продукцию пивоварни и еще более крепкий солодовый ликер.

В Лондоне источником распространения холеры стала питьевая вода. В районе Сохо от этой болезни умирали те, кто пользовался колонкой, куда попали возбудители холеры.

Позже Сноу узнал, что молодая женщина Сара Льюис 24 августа постирала пеленки своего ребенка и эта грязная вода оказалась в канале насоса, проходившем в нескольких метрах от того места. Через пять дней ребенок умер, а вслед за ним и многие соседи. Вечером 7 сентября Сноу рассказал все местным органам здравоохранения и был так убедителен, что на следующий день они сняли ручку насоса и отключили этот источник воды. Эпидемия, унесшая жизни 20 000 британцев, теперь утихла и в Сохо.

Джон Сноу умер в 1858 году от инсульта. В 2018 году медицинские ассоциации Великобритании почтили его память несколькими научными конгрессами. На месте, где когда-то была Брод-стрит (ныне Бродвик-стрит), о нем не дают забыть памятник в виде водозаборной колонки и названный в его честь паб John Snow, где выставлены многочисленные документы, рассказывающие о его деятельности, что довольно иронично, ведь Джон Сноу всю свою жизнь оставался трезвенником[172].

Уроки, извлеченные из исследований Сноу, вскоре были усвоены: во многих местах были приняты меры предосторожности против возвращения эпидемии. В эту эпоху – эпоху буржуазной революции – власть имущие стремились предотвратить массовые беспорядки. «Страх холеры был грозным бичом, – пишет историк Томас Ниппердей, – он дал многим городам решающий толчок к реконструкции. Ответом стало появление канализации и очистка воды, а также тщательное разделение сточных вод и питьевой воды. Теперь начали следить, чтобы старые выгребные ямы не оставались переполненными в течение более 20 лет, так что их содержимое могло беспрепятственно просачиваться в землю»[173]. Профилактика также была крайне необходима, потому что, не зная о микроскопическом возбудителе, примерно за 100 лет до появления антибиотиков врачи пробовали самые разные способы лечения, которые оказывались малоэффективными или совсем не помогали. Наряду с бесчисленными настойками, чудодейственными каплями и травяными смесями в терапевтический арсенал входили горячий или холодный душ, чтобы «утопить холеру в пресной воде», или введение большого количества холодной воды в верхний и нижний концы пищеварительного тракта. Среди всех методов отдельно следует упомянуть особенно жестокое, но совершенно бессмысленное средство, придуманное одним английским врачом: анус пациента затыкали промасленной пробкой таким образом, чтобы ужасная диарея не могла сразу покинуть тело[174].

Враг, с которым люди столкнулись в лице холеры, был выявлен в 1883 году под микроскопом одного из великих ученых того времени. В тот год в Египте разразилась эпидемия холеры, и Германия и Франция – главные соперники на европейском континенте со времен войны 1870–1871 годов[175] – отправили на Нил экспертную комиссию. Немецкую команду возглавил Роберт Кох, который годом ранее прославился своим открытием возбудителя туберкулеза. Поскольку эпидемия в Египте к моменту прибытия докторов в основном пошла на спад, Кох и его коллеги перебрались в Индию, традиционно считающуюся родиной холеры. В Индии Кох заметил, что в местах, где эпидемия носила эндемический характер, жители нередко брали питьевую воду там, где стирали одежду больных и куда также опорожнялись туалеты. Это исключало любые сомнения в том, что болезнь передается через воду. Во время вскрытия умерших от холеры индийцев он обнаружил микроорганизм, который он назвал Сomma bacillus[176] из-за его слегка изогнутой формы – это был Vibrio cholerae, или холерный вибрион. Таким образом, Кох, как и француз Луи Пастер, стал личностью, символизирующей золотую эру бактериологии – эру, которая стала возможной благодаря появлению более мощных микроскопов.

Возбудителя холеры – холерный вибрион – удалось обнаружить в 1883 году, через полвека после разрушительных холерных вспышек.

Однако ни знание Джона Сноу о способе передачи и возможностях избегания зараженной воды, ни открытие возбудителя Робертом Кохом не смогли предотвратить трагедию, произошедшую во время пятой пандемии 1880-х и 1890-х годов во втором по величине городе одной из самых значимых индустриальных стран. 15 августа 1892 года жарким летом в Гамбурге рабочий канализационной сети заболел холерой; четыре дня спустя число заболевших составляло уже 31. К концу года эпидемия прошлась по городу такой опустошительной волной, какую Германия не видела с момента первого появления холеры в 1831–1832 годах. Число заболевших составило почти 17 000 человек; в том году жертвами холеры в Гамбурге стали в общей сложности 8605 человек, что соответствовало 1,3 процента населения. Власти связались с Робертом Кохом, который был потрясен тем фактом, что жители Гамбурга и Сенат не могли договориться о стоимости современной системы фильтрации. Но в гораздо большей степени его поразили условия жизни тех, кто первым заболел холерой. Речь шла о так называемом квартале аллей, в котором бедные слои населения жили в притиснутых друг к другу фахверковых домах, разделенных узкими улочками, по которым едва ли могла проехать повозка. Часто жители брали питьевую воду из каналов, загрязненных экскрементами и прочими отбросами. Когда Кох увидел вездесущую грязь и ужасающую нищету, почувствовал перманентный запах мочи и фекалий, он произнес знаменитую полную презрения фразу, наказывающую представителей высшего света Гамбурга, гордившихся всемирной известностью своего города: «Господа, я забываю, что нахожусь в Европе!»

Новость о холере в Гамбурге разлетелась по всему миру и попала в заголовки газет. В результате также выяснилось, что, как это часто бывает с эпидемиями, правительство города пыталось как можно дольше скрывать эту новость под давлением коммерческих кругов: магазины торговой элиты не должны были терпеть убытки из-за массовых смертей в трущобах мегаполиса. Репортеры из многих стран приезжали в Гамбург и описывали, как трудно бороться с холерой. Венский журналист Карл Вагнер рассказал о том, как на волонтерских основаниях помогал перевозить больных: «В качестве средства передвижения использовались экипажи, из которых убрали подушки, больных мы заворачивали в одеяла и укладывали на сиденья. В это сложно поверить, но в полу экипажей были просверлены пять-семь отверстий, через которые выделения зараженных вытекали прямо на дорогу!!! <…> За все время своей работы я перевез 132 больных, почти половина из которых умерла по пути»[177].

Это была последняя крупная эпидемия холеры в немецкоязычных странах Центральной Европы. В XX веке эпидемиологи зафиксировали шестую и седьмую пандемии. Эпидемия неоднократно приводила к массовым смертям, например, в 1991 году в Перу от холеры умерло около 12 000 человек. В первую очередь это происходит в странах, разоренных войнами и кризисами, как, например, в наше время в Йемене, где в 2017 году заболело около 700 000 человек и умерло свыше 2000 человек. Также под угрозой находятся государства, которые были безжалостно разграблены диктаторами и доведены до нищеты, как в Зимбабве при длительном правлении тирана-геронтократа Роберта Мугабе, а также государства, подобные Гаити, бедность которых еще больше усугубляется стихийными бедствиями. Всемирная организация здравоохранения поставила перед собой цель к 2030 году сократить распространение инфекции до такой степени, чтобы она больше не представляла риска для здоровья людей. Однако организация предупреждает о возможности совершенно противоположного развития событий, если «в ближайшие несколько лет изменение климата, урбанизация и рост населения создадут повышенный риск распространения холеры»[178].

Мало оснований надеяться, что человечество XXI века в ближайшее время справится с этими тремя проблемами.

Семя недоверия. Вудро Вильсон

Часть любой функционирующей демократии – это возможность управляемых контролировать правителей, что включает в себя оттенок здорового недоверия. В Америке со второй половины XX века происходит неуклонная утрата доверия к «Вашингтону» (как синониму политического аппарата и так называемого политического класса), что в 2016 году привело к избранию президентом человека, которого до сих пор никто бы не назвал политиком и который никогда не занимал государственные должности.

Утрата доверия началась более полувека назад. Неискренность Кеннеди и Джонсона, с которой они характеризовали роль США во вьетнамском конфликте, двойная жизнь Кеннеди (которая, впрочем, стала известна широким слоям общественности только после его насильственной смерти) и, наконец, Уотергейт[179] как вопиющий пример лжи, утаивания и паранойи в Белом доме – вот главные причины этого разочарования. Однако фундамент для его развития – семена недоверия – был заложен гораздо раньше. Во втором десятилетии XX века Америка узнала, что Белый дом – это не то место, где царят открытость и приличие. Первые и основополагающие главы саги о лжи и утаивании, о cover up[180] (этот термин в США прочно ассоциируется со скандалами) были написаны самим президентом и его ближайшим окружением, которые, как никто другой, должны были придерживаться самых высоких моральных принципов. Одним солнечным осенним утром отношения президента и народа навсегда утратили чистоту.

Рано утром 26 сентября 1919 года большая толпа собралась на вокзале Уичито, штат Канзас, чтобы поприветствовать президента. Вудро Вильсон в течение трех недель колесил по просторам американского Запада, чтобы пообщаться напрямую с гражданами. Он хотел рассказать им о своих политических взглядах и заручиться поддержкой. Он был сторонником политики участия Америки в Лиге Наций[181] – политики, которая тогда грозила провалиться[182] из-за сопротивления Сената.

Восемь тысяч миль на специальном поезде и речи в крупных пунктах – таким планировалось путешествие Вильсона.

Как и на всех остановках в этом масштабном путешествии, в Уичито Вильсон должен был произнести речь: почему десятки тысяч американских юношей должны были умереть во Франции, почему их смерти не были напрасными, почему Старый Свет так остро нуждается в появлении новой великой державы США, – чтобы цель жизни президента могла в конце концов стать реальностью – to make the world safe for democracy[183].

Однако в то ясное осеннее утро зрители в Уичито ждали напрасно. Они понятия не имели о драме, которая разворачивалась в поезде. Верная троица, которая всегда была рядом с президентом – личный секретарь Джозеф Тамалти, личный врач доктор Кэри Грейсон и первая леди Эдит, – уговаривала физически и психически слабого Вудро Вильсона выйти на платформу и показаться толпе. Все трое сошлись во мнении, что состояние президента следует скрывать от общественности. Через четверть часа после того, как поезд прибыл, Тамалти выступил перед толпой и сообщил, что у президента «нервное истощение», которое тем не менее «не вызывает тревогу». Поезд медленно двинулся на восток, толпа расступилась. Вудро Вильсон как президент никогда больше не говорил с американским народом.

Через несколько дней после возвращения в Вашингтон здоровье президента резко ухудшилось. Утром 2 октября Эдит Вильсон нашла своего мужа лежащим на полу в ванной Белого дома. Он не мог говорить, левая сторона его тела была парализована, а лицо налилось кровью. В результате падения, случившегося по причине инсульта, Вильсон ударился об унитаз и получил глубокие резаные раны на голове. Это была не только личная трагедия, но и начало политической драмы. С октября 1919 года до окончания президентского срока Вильсона в марте 1921 года, в решающий период для мировой политики, в Белом доме образовался вакуум власти. Паралич человека, который неуклюже ковылял за задернутыми шторами Белого дома, нашел свое отражение в серьезном параличе внешней политики страны, наступившем вскоре после подписания Версальского договора, – в крайне неподходящее время.

В 1919 году Вудро Вильсон в последний раз за свою политическую карьеру выступал перед широкими слоями населения.

Однако паралич президента не стал чем-то неожиданным. Это был всего лишь неизбежный апогей в истории болезни, которая изначально делала пациента непригодным для высшего поста. Томас Вудро Вильсон родился в 1856 году в Стонтоне, штат Виргиния, в семье проповедника. Ни на одном этапе своей жизни он не мог похвастаться крепким здоровьем. Физические и психологические симптомы чередовались и часто вступали в роковой симбиоз. В возрасте девяти лет Вудро все еще не умел читать, что заставило более поздних биографов предположить, что он страдал дислексией. Однако в одном ему нельзя было отказать: в силе воли, порой доходившей до фанатизма. Он работал над собой, страдая при этом из-за невозможности соответствовать требованиям, которые к себе предъявлял. Вильсон не только научился читать, хотя и с опозданием, но и развил интеллект, благодаря которому достиг высот в одних из самых престижных университетов страны, включая ректорское кресло в своей альма-матер, Принстоне. Психосоматические расстройства сопровождали его на пути к получению высоких ученых званий, нервные кризисы были постоянными спутниками его восхождения.

В мае 1896 года Вильсона сразил недуг, который подчинил себе всю его жизнь. В период сильного стресса на работе у него случился инсульт. Возможно, это был не первый такой случай, поскольку пятью годами ранее он в течение долгого времени не мог пользоваться правой рукой. В этот раз также оказалась поражена правая сторона тела. По всей вероятности, он в те годы уже был гипертоником, и его сосудистая система постоянно подвергалась повреждениям, особенно в области головы. Вильсон избрал для себя тактику, которой впоследствии придерживался до конца. Он отрицал болезнь, по возможности игнорировал возникавшие нарушения и, как и прежде, с головой уходил в работу. Вудро Вильсон твердо верил, что тело обязано подчиняться духу и что оно может преодолеть недуги через благочестивый труд, гражданскую порядочность и усердие. Следующие несколько лет были здоровой фазой, и он снова мог использовать правую руку.

В элитном университете Нью-Джерси, где его интеллектуальные способности были оценены по достоинству, у этого непримиримого и бескомпромиссного в профессиональных и личных вопросах человека неоднократно возникали периоды высокого нервного напряжения. В 1904 году у него, вероятно, случилось еще одно сосудистое заболевание, предвестник надвигающейся беды. 28 мая 1906 года Вильсон проснулся и заметил, что ослеп на левый глаз. Офтальмолог из Филадельфии диагностировал эмболию центральной артерии сетчатки, частое осложнение у людей с высоким давлением, которое плохо или совсем не лечили. Пока семья Вильсона пребывала на грани отчаяния из-за такого удара судьбы, сам он был на удивление «спокоен, почти счастлив». Отрицание недугов у Вудро Вильсона дошло до последней стадии. Его первая жена Эллен (которая умерла в 1914 году, после чего Вильсон вскоре женился на Эдит Боллинг Галт) заметила, что он вел себя «словно под наркозом», и в отчаянии описала болезнь своего мужа как «ужасный неизлечимый недуг, напоминающий медленное умирание, поражающее его сантиметр за сантиметром».

Из-за многочисленных разногласий в Принстоне Вильсон в 1910 году внезапно завершил свою академическую карьеру и ушел в новую сферу деятельности – политику. Практически не знали границ его вера в свое предназначение, подпитываемая глубоко религиозным окружением в семье, академический талант и, возможно, твердое убеждение, что он выдержал испытания, которым его подвергал Господь. Взлет Вильсона можно охарактеризовать как стремительный. В том же году он был избран губернатором штата Нью-Джерси. Два года спустя демократы провозгласили новичка своим кандидатом в президенты. Поскольку действующий президент-республиканец Уильям Говард Тафт и его предшественник-республиканец Теодор Рузвельт, который баллотировался как кандидат от Прогрессивной партии, соперничали и отнимали друг у друга голоса, избрание Вильсона 28-м президентом США было почти неизбежным. Естественно, о своем физическом состоянии, односторонней слепоте и различных проблемах со здоровьем кандидат в президенты своим избирателям (в 1912 году женщин-избирательниц еще не было) не сообщил. Периодически ему приходилось прерывать свои выступления, потому что у него кружилась голова.

Речи Вудро Вильсона были полны медицинских метафор – однажды он заявил, что мир годами страдал от внутреннего воспаления.

Ведутся споры относительно того, насколько сильно недуги Вильсона повлияли на его политику. В 1916 году президент был переизбран – не в последнюю очередь благодаря лозунгу He kept us out of war![184], – а всего несколько месяцев спустя принял решение о вступлении США в Первую мировую войну. Десятки тысяч молодых американцев погибли в окопах на Западном фронте. В то же время в их собственной стране произошел беспрецедентный подрыв основных демократических прав. Фактически или предположительно инакомыслящие преследовались и заключались в тюрьмы, бывали игнорируемые властями или практически безнаказанные случаи, когда под предлогом защиты интересов национальной безопасности людям наносили телесные повреждения – вплоть до линчевания. Вильсон не обращал внимания на такие эксцессы. Между тем он провозгласил знаменитые «Четырнадцать пунктов» справедливого послевоенного порядка. Когда измученная Германская империя после своей капитуляции осенью 1918 года обратилась к этим «Четырнадцати пунктам», многие немцы увидели в Вильсоне своего рода спасителя, но слишком быстро стало очевидно, что реальность Версальского мира не имела ничего общего с благородными идеалами. Во время своего визита во Францию на Рождество 1918 года президент произвел на зрителей ужасающее впечатление. Он был истощен, его глаза нервно дергались, и он вел себя очень странно, почти безумно. Однажды он созвал штаб, чтобы пожаловаться на цвет мебели в своей комнате в Версале. По сравнению с прожженными политиками, у изнуренного президента на переговорах не хватало энергии и силы воли. Заключенный мир характеризовался не взаимным согласием, а стремлением к реваншу; молодая Веймарская республика начинала свою историю в тяжелых условиях.

Один из его врачей писал о пребывании президента в Париже и о последствиях этой поездки: «Тот факт, что Вильсон потерял способность психологически адаптироваться к изменяющимся условиям, имел большое значение для Соединенных Штатов и всего мира». Президент все чаще сбегал в мир, соответствующий его идеальным представлениям, но не суровой реальности. Он истолковал Версальский договор как выполнение своих «Четырнадцати пунктов» и был разочарован тем, что в Сенате формировалось сопротивление «Версалю», преимущественно среди сенаторов-республиканцев с более изоляционистского Среднего Запада. В первую очередь, в десятой статье конвенции оппозиция, возглавляемая заклятым врагом Вильсона, сенатором Генри Кэботом Лоджем, увидела опасность осложнения разногласий по мандату Лиги Наций. Поэтому Вильсон представил измененный проект, по которому Конгресс был обязан одобрить любое участие Америки в возможных миротворческих миссиях Лиги Наций. Вильсон решил донести свое видение до народа и отправился в железнодорожное турне, положившее конец его активной политической карьере. Обязанность держать Конгресс и общественность в неведении насчет истинного положения дел отныне перешла к Грейсону. В регулярно публикуемых коммюнике избегали слова инсульт, а в качестве объяснения полного исчезновения Вильсона из повседневной политической жизни использовались выражения наподобие «состояние истощения», всегда сопровождавшиеся прогнозом, что президент идет на поправку. Позже личный врач оправдывался тем, что действовал таким образом исключительно по указанию супруги президента.

Тем временем троица обсуждала конституционные последствия тяжелой болезни президента. Было ясно, что в случае его смерти вице-президент автоматически займет его место. Но что делать, если президент просто останется недееспособным? Тамалти, Грейсон и Эдит Вильсон решили, что им представилась удачная возможность. Был похожий случай. Летом 1881 года президент Джеймс Гарфилд был серьезно ранен в результате покушения. В течение нескольких недель, вплоть до самой смерти, он постепенно угасал. В этот период его властные полномочия по должности оставались неограниченными, а его вице-президент и преемник Честер А. Артур держался в тени.

С момента основания США было пять случаев, когда вице-президент занимал место умершего президента.

Заместитель Вильсона Томас Маршалл, похоже, собирался последовать его примеру. Когда ему наконец сообщили об истинном состоянии президента, он не проявил никакой инициативы. Примечательно, что никто из троицы не счел необходимым лично переговорить со вторым по значимости человеком в государстве; вместо этого для передачи сообщения был выбран знакомый журналист. Пока Вильсон был жив, передать служебные обязанности Маршаллу, который не проявлял стремления к власти, равно как и чувства ответственности перед страной, могли только в том случае, если президент был бы объявлен недееспособным. Но Грейсон, поощряемый Эдит и Тамалти, не был готов дать подобное медицинское заключение.

Так что эта шарада продолжалась месяцами. Тамалти, Грейсон и Эдит контролировали доступ к прикованному к постели больному и принимали решения, которые в действительности должен был принимать президент[185]. Они придерживали его дрожащую онемевшую руку, когда он должен был поставить подпись, и пытались создать видимость, что администрация страны функционирует как прежде. Письма, посылаемые из Белого дома, начинались со стереотипного «The President says…»[186]. Иногда посетителей пускали в затемненную комнату президента, но заранее настраивали освещение таким образом, чтобы не было видно искаженной половины его лица. Вильсон, «подготовленный» женой за несколько часов до визита, давал краткие ответы на вопросы посетителя. Аудиенции заканчивались через несколько минут. Заключительная часть ритуала состояла в том, что побывавшие у Вильсона люди рассказывали представителям прессы, как великолепно выглядел президент и что скоро он вернется к полному выполнению всех своих обязанностей.

Управление страной почти не осуществлялось, заседания кабинета министров превратились в фарс. Госсекретарь Лансинг не верил заявлениям троицы и признавался в своих личных записях: «Кто-то действует за него, а также думает за него. Если это выйдет наружу, будет повод для скандала». Президент, как отмечал министр, «выглядит словно карикатура на самого себя, каким он был прежде». Кабинет министров не выражал открытого протеста против демократически нелегитимной исполнительной власти из трех человек. Более того, министры отредактировали речь «президента» на открытии нового Конгресса, впервые собравшегося 1 декабря 1919 года. Текст был одобрен не президентом, едва отдававшим себе отчет в происходящем, а первой леди. Когда в ноябре на повестку дня были вынесены парламентские разногласия по Версальскому договору, Белый дом подчеркнул, что он отклоняет требования Лоджа касательно десятой статьи. Сенаторы становились все более подозрительными: они заметили, что на письмах президента вместо его подписи стоял штамп фиолетовыми чернилами с именем «Вудро Вильсон». По настоянию Сената двум его членам, Альберту Б. Фоллу и Гилберту М. Хичкоку, наконец предоставили доступ к президенту. Встреча была назначена на 6 декабря 1919 года. Через два месяца после инсульта наблюдались легкие признаки выздоровления. Половина тела Вильсона все еще была парализована, но он хотя бы частично восстановил речевую способность, пусть и говорил медленно.

Президент тщательно подготовился. Он принял посетителей, сидя в постели. Комната была сильно затемнена, парализованная рука – спрятана под одеялом. Сенатор Хичкок позже сообщал, что президент говорил с трудом, но все же разборчиво. В какой-то момент даже промелькнуло остроумие, которое больной часто проявлял в течение всей своей академической карьеры. Когда сенатор, известный как ярый противник Вильсона, заверил президента: «Мы молимся за вас, сэр», из полумрака донесся очень характерный ответ: «О каком исходе?»

Несмотря на то что в последующие месяцы его здоровье постепенно улучшалось, внешнеполитическая деятельность Вильсона была обречена на провал. Между тем он также потерял влияние на своих товарищей по партии: 19 марта почти половина сенаторов-демократов проголосовала вместе с республиканцами за версию ратификации Версальского договора с оговорками Лоджа. Поскольку эта версия получила большинство голосов (две трети) – столько же, сколько раньше было у версии Вильсона, – вопрос «Версаля» был закрыт, и участие Америки в Лиге Наций закончилось, не начавшись.

Вильсон воспринял известие об этом поражении с фатализмом. Хотя четыре недели спустя он впервые смог «провести» заседание кабинета, сидя в инвалидном кресле и предварительно выучив имена своих министров, было очевидно, что он не осознавал реальное положение вещей. Зловещим кульминационным моментом его побега в мир грез стала мысль, что ему следует баллотироваться на беспрецедентный третий срок. Тяжело больной, он уже работал над своей инаугурационной речью, которую должен был сказать после успешного переизбрания.

В поместье Вильсона был найден документ, озаглавленный «3rd Inaugural»1.

До этой политической катастрофы дело не дошло, потому что Демократическая партия устала от своего президента, а избиратели и избирательницы (в 1920 году американкам также впервые было разрешено голосовать на президентских выборах) устали от Демократической партии. Осенью 1920 года сенатор-республиканец из штата Огайо Уоррен Гамалиел Гардинг одержал блестящую победу, набрав подавляющее большинство голосов. Лозунг его предвыборной кампании гласил: «Назад к нормальной жизни», что соответствовало главному желанию людей.

Неспособность выполнять служебные обязанности, а также паранойя в Белом доме серьезным образом сказались на стране и ее положении в мире, особенно на отношениях с Европой. Самая промышленно развитая страна в мире была, в отличие от Франции и Англии, полна сил благодаря сравнительно малым потерям в войне. Она была политически устойчива, в отличие от побежденной Германии и терзаемой гражданской войной России. И все-таки США сняли с себя международную ответственность. Лишь после катастрофы Второй мировой войны и невообразимого геноцида они были готовы взять на себя ведущую роль в мире.

Смертельная простуда. Грипп

Был одиннадцатый час одиннадцатого дня одиннадцатого месяца, когда орудия наконец замолчали. 11 ноября 1918 года вступило в силу перемирие, положившее конец Первой мировой войне. Но массовые смерти еще не закончились. Не с таким громким аккомпанементом, как грохот орудий вдоль Соммы или Марны, но смерть продолжала бушевать, и теперь почти по всему миру, а не только на фронте.

Для обозначения болезни, которая получает глобальное распространение, эпидемиологи используют термин пандемия. И действительно, грипп, или инфлюэнца, с весны 1918 года по 1920 год распространился по всему миру. Информация о количестве смертей сильно варьируется: по разным данным от этого заболевания умерли от 25 до 100 миллионов человек, что в то время составляло до 5 процентов мирового населения[187]. Нет сомнений в том, что испанский грипп, как его называют по сей день, унес больше жизней, чем глобальная катастрофа 1914–1918 годов, начало которой положили сами люди. Выбор такого названия также связан с Первой мировой войной. Поскольку в нейтральной Испании цензура прессы была не такой жесткой, как в воюющих странах, газеты Мадрида, Барселоны и Севильи сообщали об эпидемии более открыто, чем пресса Лондона, Парижа и Берлина. Поэтому современники связывали происхождение болезни с Пиренейскими странами, что не соответствовало реальному положению вещей и на что не указывает ничего, кроме свободного освещения в СМИ.

Жертвами эпидемии гриппа стало больше человек, чем умерло в Первой мировой войне.

Грипп, который тремя волнами прокатился по земному шару, по всей вероятности, появился в США. Вернее, в США началась именно эта пандемия гриппа. Потому что о гриппе вообще уже знал Гиппократ в IV веке до н. э. В XVIII веке случилось две пандемии гриппа. В то время вошло в употребление название «инфлюэнца», что в переводе с итальянского означает «влияние», поскольку считалось, что недуг возникает под влиянием звезд. Но он никогда не был столь разрушительным, как грипп 1918 года, и здесь война также сыграла ведущую роль. Потому что, несмотря на предупреждения некоторых врачей, больные или инфицированные молодые мужчины в форме садились на транспортные корабли на восточном побережье Америки и плыли в Европу. На этих кораблях сотни людей были вынуждены находиться в тесном замкнутом пространстве. Президент Вудро Вильсон во время беседы со своим главным военным советником высказался против прерывания перевозок на фронт во Францию. Начальник штаба армии США дал ему полный патриотизма и пренебрежения к инфекционной медицине ответ, что каждый умирающий от гриппа солдат должен сыграть свою роль в великой борьбе, как и те, кто пал на фронте[188].

Считается, что первым заболевшим стал армейский повар Альберт Гитчелл с военной базы Форт-Райли, штат Канзас. В марте 1918 года у него началась лихорадка, сопровождающаяся болями в конечностях, слабостью, а также болью в горле. В тот же день вместе с ним в больнице оказались еще несколько солдат. За пять недель заболели 1127 солдат, 46 из которых скончались. Вскоре отряды, проходившие обучение в Форт-Райли, отправились во Францию. Неизвестно, действительно ли Гитчелл был первой жертвой этой пандемии. В любом случае он стал своего рода символической фигурой, такой же, как знаменитый «нулевой пациент», бортпроводник с насыщенной сексуальной жизнью, которого принято считать первым заболевшим СПИДом.

Нет сомнений в том, что инфекция не остановилась на линии фронта. Уже в апреле инфлюэнца сразила многих солдат, находившихся по немецкую сторону окопов: на армию под командованием генерала Эриха фон Людендорфа тоже обрушился грипп. Возможно, вспышки заболевания способствовали провалу последнего наступления Германии на Западном фронте в начале лета 1918 года, и союзники наконец одержали победу. 8 июля 1918 года газета The New York Times опубликовала заголовок: «Документы, найденные у немецких заключенных, показывают, что немцы переживают трудные времена из-за нового гриппа»[189].

С августа 1918 года по миру прокатилась вторая волна эпидемии. Одним из самых известных заболевших был помощник морского министра США Франклин Д. Рузвельт, который возвращался из Европы на пароходе и настолько ослаб, что по прибытии в Нью-Йорк его пришлось выносить на носилках. Это случилось за пять лет до того, как он заболел полиомиелитом, и за 14 лет до того, как его избрали президентом США[190]. На этот раз пострадали также далекие Австралия и Новая Зеландия. За летний период на рубеже 1918–1919 годов в Южном полушарии только на территории Австралии умерло 12 000 человек. Япония была одной из последних затронутых эпидемией стран. Именно здесь в 1920 году инфлюэнца унесла больше всего жертв.

Страх перед этой пандемией остался в прошлом столетии, но эпидемиологи предполагают, что в наши дни пандемия гриппа может разразиться в любое время[191]. Различные вирусы, распространение которых из-за мутаций нельзя полностью предотвратить с помощью вакцин, сегодня путешествуют по миру не на транспортных кораблях, а в полных самолетах дальнего следования.

Угасающий вождь мировой революции. Владимир Ильич Ленин

От звука вздрогнули даже опытные патологоанатомы. Прикосновение пинцета к артериям в мозгу умершего прозвучало так, словно кто-то царапал по камню. Вряд ли кто-либо из экспертов, собравшихся за столом для вскрытия трупа, прежде встречал такой атеросклероз у человека, которому было всего 53 года. Особенно пугающий вид имела большая внутренняя артерия, поперечное сечение которой патологоанатомы недоверчиво разглядывали после того, как рассекли ее скальпелем. «Общий ствол левой сонной артерии был до того закупорен, что можно было в просвет его пропустить только щетину, – отметил профессор Виктор Осипов. – Артерия основания мозга, которая дает ветви для питания продолговатого мозга, оказалась тоже закупоренной настолько, что оставался просвет лишь с толщину булавки» [192][193].

Можно представить себе неловкость, которую испытывали врачи, присутствовавшие на вскрытии. Им пришлось post mortem[194] убедиться в том, что человек, который коренным образом изменил судьбу их страны и деятельность которого должна была глубоко отпечататься в мировой истории XX века, – рано постаревший артериосклеротик с больным, еле функционирующим из-за сильной нехватки кровоснабжения мозгом. Покойным был Владимир Ильич Ульянов, более известный как Ленин. Как стало ясно каждому врачу, присутствовавшему при вскрытии, основатель Советского Союза был человеком, не только медленно угасавшим из-за нескольких инсультов, перенесенных за последние месяцы, но и долгое время тяжело болевшим. Это может заставить современного наблюдателя, в зависимости от его политической точки зрения, преисполниться восхищения работой, которую тем не менее проделал Ленин, или испытать ужас перед бездной созданной им системы, просуществовавшей во время его жизни и еще семь десятилетий после. И бездна эта, похоже, нашла свое отражение в постепенном разрушении его тела и в последнем периоде жизни его разума.

Обильные атеросклеротические отложения (обызвествление) были обнаружены на разных сосудах, включая брюшную аорту и коронарные артерии.

По любопытному совпадению основатель государства, которому в XX веке предстояло стать соперником США на политической арене, умер 21 января 1924 года, всего на 13 дней раньше президента США Вудро Вильсона. Они оба страдали патологическими изменениями кровеносных сосудов, что по крайней мере временно ограничивало их дееспособность и препятствовало исполнению служебных обязанностей. И в обоих случаях физическую и психическую немощность держали в секрете от общественности. Но если эта информация была включена в историю болезни Вильсона в последние полтора года его президентства, то история болезни Ленина долго находилась под покровом тайны. Советская идеология прославила революционера вскоре после захвата власти большевиками. Уже в день его 50-летия в апреле 1920 года партия, государство, а также контролируемые ими средства массовой информации и учреждения распевали хвалебные гимны, которые современный западный биограф Ленина Виктор Себестьен назвал «экстраординарными по своему размаху и вульгарности»[195]. Такой гений, отец всех трудящихся, посланник судьбы, призванный осчастливить все человечество, не мог совершить всех своих героических подвигов с почти не снабжаемым кровью полушарием мозга.

Естественно, части патобиографии Ленина стали известны только после распада Советского Союза. Однако с появлением доступных материалов укрепилось подозрение, что атеросклероз высокой степени тяжести был не единственным и, прежде всего, не самым стигматизирующим диагнозом вождя революции. Во всех биографиях по возможности старались не упоминать болезнь, которую трудно совместить с его репутацией.

Вопрос, почему кровеносные сосуды и ствол мозга еще не очень старого человека имели столь ярко выраженные изменения, неоднократно заставляли предположить, что у Ленина был сифилис, поразивший его центральную нервную систему, нейролюэс. Есть некоторые признаки, подтверждающие это предположение, но нет окончательного доказательства. Ленин находился в изгнании добрых 17 лет с 1900 года – с небольшим перерывом после первой русской революции 1905 года, – и жил в таких городах, как Мюнхен, Цюрих, Женева, Париж и Лондон. Действительность отличается от коммунистической версии, согласно которой он жил только ради революции и освобождения России. Он вышел из богатой семьи и не был аскетом. Патобиографы предполагают, что он мог заразиться от проститутки, возможно, в Париже. В 1895 году Ленин несколько месяцев путешествовал по Европе и в возрасте 25 лет две недели лечился в швейцарском санатории. Причиной этой остановки (через несколько недель после посещения Парижа) стали головные боли и бессонница. Одним из иностранных врачей, приглашенных осмотреть больного Ленина в последний период его жизни, был немецкий невролог и специалист по сифилису профессор Макс Нонне из больницы Гамбург-Эппендорф[196], который, когда его спросили о причинах плохого здоровья Ленина, таинственно ответил: «Всем известно, для лечения каких заболеваний мозга меня приглашают». У физиолога Ивана Павлова (в честь которого назван знаменитый рефлекс), похоже, также не было сомнений касательно главного недуга Ленина: «Он был типичным больным, страдающим прогрессивным параличом». Прогрессивный паралич – характерное проявление нейролюэса. Два патологоанатома, присутствовавшие на вскрытии, придерживались мнения, что мозг Ленина явно демонстрировал признаки нейролюэса; их подписи были удалены из официального протокола вскрытия, который существовал как минимум в трех, а возможно, и в восьми вариантах. После открытия советских архивов были обнаружены четкие инструкции наркома по здравоохранению Николая Семашко главному патологоанатому Алексею Абрикосову, согласно которым свидетельства должны были отрицать любые признаки сифилиса[197].

Не все биографы Ленина находят эти свидетельства убедительными. За два года до смерти Ленина лабораторный тест на сифилис, реакция Вассермана, оказался отрицательным или, выражаясь более осторожно: предположительно отрицательным, поскольку в противном случае такие доказательства венерической болезни, несомненно, были бы скрыты или сфальсифицированы советским руководством. Существует альтернативное и вполне правдоподобное объяснение прогрессирующего атеросклероза Ленина: генетическая предрасположенность. Его отец умер в относительно молодом возрасте от последствий этого недуга, братья и сестры Ленина также страдали атеросклерозом. Конечно, одно состояние (обызвествление сосудов) не исключает другого (сифилис). Однако при упоминании братьев и сестер следует упомянуть брата, непреднамеренно оказавшего решающее влияние на жизненный путь Ленина: Александра Ильича Ульянова, который был на четыре года старше и в 1887 году в возрасте 21 года за участие в разработке плана неудавшегося покушения на царя Александра III был повешен. Для Владимира это событие стало началом ненависти к царскому режиму и в конечном итоге борьбы с самодержавным правителем, который вместе со своей женой, четырьмя дочерями, сыном и тремя слугами[198] был убит большевиками в Екатеринбурге в 1918 году – событие, которое, по оценке современных биографов, вряд ли могло свершиться без согласия Ленина[199].

Головные боли и бессонница мучали Ленина много лет.

Какие бы проблемы со здоровьем ни были у Ленина, он преодолевал их своей огромной силой воли и непоколебимой убежденностью в том, что революция придет в Россию и он будет ее Spiritus Rector[200] – движущей силой. Что эта революция не остановится на полпути, как революция 1905 года, достижения которой – краткосрочный эксперимент с парламентаризмом и Думой, – царь Николай II и правящие аристократические круги вскоре свели на нет. И это будет не буржуазная революция, подобная Февральской революции 1917 года, которая привела к отречению царя и, таким образом, к концу правления Романовых, более трех столетий занимавших престол. Когда Вудро Вильсон с риторическим энтузиазмом праздновал это событие как присоединение «великого и щедрого русского народа к силам, борющимся за свободу», Ленин не стал скрывать своего презрения: «Явная ложь и лицемерие»[201][202]. Нет, революция Ленина была другого рода. Октябрьская революция ознаменовала начало новой эры, и ее значение для европейской истории, пожалуй, можно было сравнить с последствиями Французской революции.

У Ленина были враги не только среди идеологических соперников – за Октябрьской революцией последовала кровопролитная гражданская война между «красными» и консервативными силами, «белыми», – но и среди тех соотечественников, кто в целом разделял его социалистические убеждения. Одной из них была Фанни Каплан. Вечером 30 августа 1918 года эта 28-летняя женщина с близкого расстояния трижды выстрелила из револьвера в Ленина, который как раз выступал перед рабочими на заводе с речью. В Кремль сразу вызвали двух уважаемых врачей, профессоров Владимира Розанова и Владимира Минца. Одна пуля застряла у Ленина в плече, а вторая, нанесшая гораздо более опасную рану, пробила легкое, прошла мимо аорты, миновав ее всего на сантиметр, и застряла под ключицей. Профессора промыли раны, обеспечили подачу кислорода и перевязали Ленина. Они не проводили операцию – перспектива смерти лидера на операционном столе, очевидно, не слишком их мотивировала. Пуля из его плеча была удалена только четыре года спустя; другая пуля оставалась в теле Ленина до самой его смерти. Операцию провел немецкий хирург Юлиус Борхардт. Окружение Ленина подозревало, что причиной участившихся головных болей у революционера было отравление свинцом. Фанни Каплан пережила нападение на человека, которого называла предателем революции, всего на четыре дня. Ее без суда и следствия расстреляли представители секретной службы ЧК.

Ленин оправился от последствий покушения. Однако с начала 1921 года его здоровье постепенно ухудшалось. У него появилась одышка, начались боли в груди и ногах, что указывало на проблемы с кровообращением. Его нервы тоже были не в лучшем состоянии, а именно: шум казался ему настолько невыносимым, что с его телефона сняли звонок. 26 мая 1922 года у Ленина случился инсульт. В течение нескольких недель он не мог самостоятельно выполнять простые задачи, а его почерк превратился в неразборчивые каракули. Со временем он выздоровел, но симптомы паралича остались. Ближе к концу года он несколько раз выступал с речью перед публикой, что было для него крайне утомительно. 13 и 15 декабря 1922 года Ленин перенес два, возможно, три, а согласно другим данным, даже семь инсультов подряд. Через неделю он попросил Иосифа Сталина, который вступил в правящие ряды большевиков и надеялся стать преемником Ленина, принести ему яд «как меру гуманности»[203]. Сталин отказался удовлетворить эту просьбу товарища Ленина об эвтаназии.

Ленина все чаще прятали от общественности, управление Советским Союзом происходило от его имени, но все чаще и чаще без его непосредственного участия. 10 марта 1923 года он перенес еще один тяжелый инсульт. Теперь Ленин также потерял и способность говорить; для человека, некогда сплотившего своими воодушевляющими речами пролетарские массы, это, вероятно, было худшим ударом судьбы. Его отвезли в конфискованную у промышленника усадьбу Горки, в живописной местности примерно в 30 километрах к югу от Москвы. На сделанной там фотографии Ленин сидит в инвалидном кресле и смотрит в камеру жутким взглядом. Он провел в этой усадьбе десять месяцев. По натуре он был истинным бойцом, и иногда у него проявлялись признаки легкого улучшения, что приводило его жену Надежду к сдержанно оптимистичным, но ложным по причине тяжести болезни прогнозам: «Бывают дни, когда я начинаю думать, что выздоровление возможно»[204][205].

В Горках, которые в советское время были местом паломничества, полусознательный Ленин, как метко выразилась Соня Зекри в статье для газеты Süddeutsche Zeitung[206], стал первым неизлечимо больным лидером мировой революции. Сталин все чаще решал, кому было разрешено навещать вождя, а кому нет. Утром 21 января 1924 года Ленин съел очередной овощной бульон, а после обеда, около 16 часов, случился еще один инсульт. Он был последним. Немного не дожив до семи часов вечера, умер человек, красными буквами вписавший свое имя в анналы истории – красными, как знамена его революции и его партии.

Государственный деятель и символ Веймарской республики. Фридрих Эберт

«Труп невысокого упитанного мужчины с крепкими костями. На правой стороне живота зияет хирургическая рана. Она начинается слева снизу и уходит направо вверх. Из раны, длина которой составляет 12,3 сантиметра, ширина в средней части – три сантиметра, а края идеально ровные, выпирают две плотно слипшиеся друг с другом петли тонкого кишечника. На них присутствуют два отверстия от проколов, которые выглядят как красные точки, и разрез диаметром один сантиметр, откуда вперемешку с пузырьками газа вытекает желтоватая жидкость. В других местах поверхность очень сухая. Жировой слой и мышцы в зоне разреза чередуются небольшими темно-красными полосами, но без признаков нагноения и омертвевших тканей. Гной оттуда не выходит даже при надавливании»[207]. Тон патологоанатома, проводившего вскрытие, был бодрым и деловым, чего и следовало ожидать от представителя этой профессии. Однако в работе профессора Отто Любарша из клиники Шарите не было ни намека на уважение. Невысокий упитанный мужчина был первым человеком в государстве: президентом Веймарской республики Фридрихом Эбертом.

Смерть Фридриха Эберта после аппендэктомии, удаления аппендицита, 28 февраля 1925 года – это не просто печальное завершение биографии государственного деятеля, взявшего на себя политическую ответственность при самых неблагоприятных обстоятельствах. Кончина Эберта стала зловещим предзнаменованием в судьбе Веймарской республики, которая в феврале того года просуществовала уже почти половину отведенного ей срока. Историки называют множество различных причин, которые привели к краху этого первого демократического государства, включившего в себя всю Германию[208]. Среди них, в первую очередь, непринятие демократической системы старыми элитами (элитами империи Вильгельма, которая пала в 1918 году); отчасти борьба радикальных боевых организаций и террористов, особенно правых, против республики и ее должностных лиц; жесткие условия Версальского договора; экономические кризисы с инфляцией 1923 года и Великая депрессия, начавшаяся осенью 1929 года, ставшие худшими экономическими катастрофами. Следующим фактором стал человеческий: Веймарская республика произвела сравнительно небольшое количество вызывающих доверие личностей, которым можно было бы приписать историческое величие и способность убедительно представлять молодую немецкую демократию как внутри, так и за пределами страны. Два выдающихся политика той эпохи скончались внезапно и в неподходящее время. Фридриха Эберта можно было спасти, если бы он раньше обратился за медицинской помощью и если бы политические противники причиняли ему меньше морального ущерба, сказавшегося на состоянии здоровья.

Эберт родился через три недели после провозглашения Германской империи. А ее падение вознесло его на высший пост в новообразованном государстве.

Фридрих Эберт родился в Гейдельберге 4 февраля 1871 года. Его отец был шорником[209], и молодой Фридрих тоже выучился этому ремеслу. Во время своего путешествия в Мангейм в 1889 году он познакомился с социал-демократическими идеями и вскоре после этого присоединился к профсоюзам и к СДПГ[210], которые после ухода Бисмарка с политической сцены постепенно получали возможность действовать более открыто, чем в предыдущие годы гонений. Эберт переехал в Бремен и завел там семью; его жена Луиза Рамп, как и он, происходила из рабочего класса. Вскоре Эберт стал председателем ассоциации шорников. Политика захватывала его все больше и больше. Он постоянно расширял свой кругозор, был одарен лингвистически, обладал даром убеждения и в конце концов стал редактором местной газеты Bremer Bürgerzeitung, ориентированной на социалистические профсоюзы.

Он сменил профессию и открыл трактир. Впоследствии политические оппоненты использовали эту деталь биографии для многочисленных оскорблений, которым Эберт подвергался в течение своей жизни: они пытались выставить его нелепым владельцем пивнушки. Однако с чисто экономической точки зрения Эберт принял мудрое решение. Вскоре и на улицах Бремена появились экзотические монстры, которые перемещались по средневековым улочкам, издавая громкий шум и испуская специфический запах. С появлением автомобилей у шорного дела больше не было будущего, но пить люди всегда будут. На рубеже веков Эберт, в то время председатель СДПГ, был избран в Бюргершафт Бремена. Когда в 1904 году в Бремене состоялся съезд СДПГ и Эберт выступал там в качестве председателя, о нем впервые узнали далеко за пределами города. Социал-демократия в то время находилась на подъеме, ни репрессии, ни недостаточно репрезентативная избирательная система империи Вильгельма не могли помешать устойчивому увеличению количества голосов. Партия нуждалась в грамотном организаторе, и в 1905 году Эберта пригласили в Берлин на должность секретаря в правлении партии. На выборах в рейхстаг 12 января 1912 года партия пережила свой величайший (и последний) триумф в эпоху империи: избиратели направили туда 110 социал-демократов, тогда как следующая по силе партия получила почти в три раза меньше мест. Одним из депутатов был Фридрих Эберт, шедший от избирательного округа Эльберфельд-Бармен.

20 сентября 1913 года[211] умер отец-основатель партии Август Бебель. Вместе с Гуго Гаазе, который в ноябре 1919 года был убит психически больным человеком, Эберт стал новым председателем. Эберт был умеренным, почти буржуазным социал-демократом. Когда в следующем году началась Первая мировая война, он проголосовал в рейхстаге за военные кредиты. Когда в 1917 году левые социал-демократы отделились и основали НСДПГ[212] или перешли в «Союз Спартака» Розы Люксембург, для Эберта не могло быть и речи о том, чтобы уйти из СДПГ, которая все больше поддерживала существующий государственный порядок. В начале драматического 1918 года Эберт впервые испытал чувство опустошения, когда находился между всеми лагерями и со всех сторон подвергался оскорблениям. Когда в январе прокатилась большая волна забастовок, Эберт был избран в забастовочную комиссию, но выступал за скорейшее прекращение протестов и окончание выступлений. Для правых он был изменником родины, для левых – предателем идеалов рабочего класса. 9 ноября 1918 года, через 47 лет с момента своего основания, империя рухнула. Эберт был назначен рейхсканцлером, но пробыл в должности два дня. Его власть так и не была легитимирована. Когда 10 ноября в революционном Берлине был сформирован Совет народных уполномоченных, выполнявший функции правительственного органа, Эберт и Гаазе стали его председателями.

Национальное собрание, вскоре созванное в Веймаре (отсюда и название «Веймарская республика»), 11 февраля 1919 года избрало Эберта временным президентом. Впоследствии этот орган в результате действительно свободного, равного и тайного голосования продлил срок его полномочий до 23 июня 1925 года – даты, до которой Фридриху Эберту не суждено было дожить.

Эберт был честным человеком, который убежденно поддерживал молодую демократию и энергично защищал ее от многочисленных врагов. Силу его желания взять курс на золотую середину и дистанцироваться от радикалов продемонстрировало то, что он поддержал министра рейхсвера Густава Носке, когда тот с применением насилия подавил беспорядки, спровоцированные спартаковцами. С тех пор Носке стал объектом ненависти и «кровопийцей» для немецких левых.

Перманентный кризис молодой республики вскоре сказался на здоровье Фридриха Эберта. В 1919 году он впервые почувствовал сильную колику в верхней части живота, вероятно, из-за камней в желчном пузыре. Личный врач Эберта доктор Фройденталь лечил его инъекциями морфина, горячими компрессами и диетами. Врач настоятельно рекомендовал пройти курортное лечение, но только в 1921 году Эберт смог на время покинуть свою официальную резиденцию и поехать в Бад-Мергентхайм. Минеральная вода Mergentheimer Karlsquelle из Бад-Мергентхайма оставалась его любимым напитком и в Берлине. Однако даже во время отдыха на курорте его не оставляли в покое потрясения Веймарской республики. Когда во время пребывания во Фройденштадте в Шварцвальде у Эберта случилась очередная особенно тяжелая желчная колика, он не стал следовать рекомендациям врачей сохранять полный покой. Ему пришлось вернуться в Берлин по крайне трагической причине. Эберт должен был произнести речь на похоронах рейхсминистра иностранных дел Вальтера Ратенау, убитого правыми экстремистами. Снова пришлось прибегнуть к инъекциям морфина, которые должны были помочь там, где операция на желчном пузыре уже давно принесла бы облегчение.

Фридрих Эберт был горячим сторонником демократии, однако его нежелание следовать какому-либо радикальному направлению политики вызвало сильную антипатию у общественности.

Начиная с 1924 года молодая республика постепенно обретала некое подобие твердой почвы под ногами, и крупные национальные кризисы, казалось, были преодолены. Однако рейхспрезидент не знал отдыха. Он оказался втянут в судебный процесс из-за клеветы. В декабре суд присяжных в Магдебурге приговорил оскорбившего его редактора к трем месяцам тюремного заключения. Однако председательствующий судья откровенно заявил, что во время забастовки в январе 1918 года Эберт совершил государственную измену. Для человека, потерявшего двух сыновей в Мировой войне, это было унизительным оскорблением. Эберт добивался пересмотра дела, но безуспешно. 18 февраля 1925 года Эберт в качестве почетного гостя присутствовал на конференции Центрального комитета онкологических исследований. Находившиеся там врачи, в том числе лауреат Нобелевской премии Отто Варбург, были потрясены внешним видом президента: перед ними предстал тяжелобольной человек.

В понедельник, 23 февраля, начался последний переломный момент в болезни Фридриха Эберта. Личный врач посетил его утром и узнал, что президент с ночи страдает от болей в области печени. «Обследование показало, – сообщил врач в отчете, – что язык влажный, слегка обложенный, пульс 70 ударов в минуту, слабая чувствительность к надавливанию в области желчного пузыря, остальные части тела мягкие, везде прощупываются, напряжение мышц отсутствует, иная чувствительность к надавливанию отсутствует». К вечеру боли усилились. Теперь Фройденталь также заметил болезненность при надавливании и напряжение мышц в области аппендикса. Фридриха Эберта немедленно доставили в Западный санаторий в Берлине, куда он прибыл около 23 часов 40 минут и сразу же был отправлен в операционную. Там высокопоставленного пациента ожидал один из самых известных немецких хирургов: профессор Август Бир.

Бир родился в 1861 году в Вальдеке, в городе Корбах, был прекрасным хирургом и пионером в области местной анестезии. Однако он отрицательно относился к Веймарской республике. Бир был консерватором и монархистом, и крах монархии Гогенцоллернов в ноябре 1918 года стал для него катастрофой. У него был огромный опыт операций на аппендиксе. Он даже сам прооперировал свою дочь незадолго до того, как та уехала в Англию – не доверил ее хирургу с острова, с «вероломного Альбиона». Но Август Бир был хирургом с подмоченной репутацией, потому что незадолго до этого его известный пациент погиб. В марте 1924 года его услугами воспользовался человек, которого называли «тайным императором», самой влиятельной фигурой в немецкой промышленности: Гуго Стиннес, глава экономической империи с центром в Мюльхайме-ан-дер-Рур. У Стиннеса была сильная желчная колика. Бир рекомендовал немедленную операцию и удалил камни, но сохранил желчный пузырь. Когда Стиннес пришел в себя после наркоза и узнал об этом, он возмутился и начал кричать Биру, что у него нет времени каждые пару лет ложиться под нож. Бир также не скупился на слова и объяснил пациенту, что не является сотрудником его концерна, поэтому Стиннес должен сбавить тон. Но вскоре у обоих господ появились другие заботы: в начале апреля у Стиннеса вновь начались боли и поднялась температура.

В том же санатории, где Эберт дожидался операции, 5 апреля 1924 года Бир снова вскрыл брюшную полость Стиннеса. Увиденное напугало его: желчный пузырь, который еще несколько дней назад был незаметен, раздулся и опух, а воспаление распространилось на соседние петли кишечника. Бир попытался удалить желчный пузырь, но тот лопнул в руках хирурга; густой гной попал в брюшную полость. Бир сделал все, что мог, очистив брюшную полость тогдашним антисептиком – изобретения антибиотиков медицине пришлось ждать еще почти два десятилетия. Первый послеоперационный день вселил в Бира надежду: у Стиннеса почти не поднялась температура. Но спустя неделю после повторной операции случилось серьезное осложнение, возможно, перфорация желудка. Стиннес умер 10 апреля 1924 года. Как будто профессионального поражения Бира как хирурга было недостаточно – дело обернулось скандалом: в кругах уважаемых коллег поднялась волна негодования, когда стало известно, что Бир позволил себе взять гонорар в 150 000 рейхсмарок у скорбящей Клэр Стиннес, которая недавно стала вдовой.

Для спасения Эберта Бир – в этом не должно быть никаких сомнений – сделал все; политические разногласия не играли для него никакой роли, когда больной нуждался в помощи. Пять дней он провел в санатории со своим пациентом. Операция была непростой, как Бир отметил в своем отчете: «Когда была вскрыта брюшная полость, оттуда вытекло обильное количество мутного гнойного экссудата без запаха, а петли тонкого кишечника выглядели очень раздутыми и сильно покрасневшими. Слепую кишку и червеобразный отросток сначала не удавалось обнаружить; червеобразный отросток оказался значительно выше разреза. Он представлял собой твердое образование, заметно выступающее в брюшную полость. Наконец удалось высвободить сильно перфорированный аппендикс, отделить его от брыжейки, удалить в месте слияния с толстой кишкой и зашить место стыка <…> Рана была неплотно зашита над тонкой кишкой, которая постоянно набухала, поскольку операция была проведена примерно через 20 часов после первого возникновения неопределенного дискомфорта в животе и уже через семь часов после первых проявлений аппендицита»[213].

Ночь после операции Эберт провел спокойно, на следующий день у него был пульс 100 ударов в минуту и температура 36,8 °C. Бир настоял на абсолютном покое, чтобы его пациента как можно реже беспокоили внешние воздействия. Но вскоре Эберту стало хуже: 26 февраля 1925 года Бир диагностировал «опасный паралич кишечника», с которым принялся бороться, в основном посредством глицериновых клизм. На следующий день состояние Эберта стало опасным для жизни: «В два часа дня была сделана пункция прооперированной петли тонкой кишки; с помощью шприца было удалено 400 см3 жидких фекалий и немного газа. В течение дня три раза давали питугландол, но безрезультатно. До вечера было спокойно. В 7:30 утра после клизмы снова отошли обильные газы. В десять часов вечера было сделано промывание желудка, чтобы пациент хорошо спал ночью»[214].

Последнюю ночь своей жизни Фридрих Эберт провел тихо. Беспокойство, тошнота и позывы к рвоте начались в 4:30 утра. Бир предпринял последнюю попытку и провел небольшую повторную операцию, но усилия были напрасны. Поздно вечером 28 февраля рейхспрезидент скончался. Официальная церемония, посвященная Эберту, стала одним из величайших проявлений симпатии политического центра к усопшему, а также к республике. Злопыхательство со стороны как левых, так и правых не смогло повлиять на это прощание.

Среди выступавших, отдавших дань уважения деятельности Эберта, был известный на весь мир политик Веймарской республики, рейхсминистр иностранных дел Густав Штреземан. Штреземан, который в следующем году был удостоен Нобелевской премии мира вместе со своим французским коллегой Аристидом Брианом, ратовал за стабильность и надежность молодой немецкой демократии в сложных внешнеполитических условиях. Но Штреземан, длительное время пребывавший у власти в Веймарской республике (он был министром иностранных дел с 1923 года), был больным человеком; он страдал хроническими заболеваниями почек и щитовидной железы. 3 октября 1929 года он пал жертвой инсульта. Граф Гарри Кесслер, находившийся в столице Франции, заметил, насколько привлекательной фигурой для Германии в 20-е годы был Штреземан: «Во всех парижских утренних газетах новость о смерти Штреземана вышла под самым крупным заголовком. Как будто умер величайший французский государственный деятель. Траур всеобщий и неподдельный. Чувствуется, что европейское отечество уже существует. Французы воспринимают Штреземана как своего рода европейского Бисмарка».

Октябрь 1929 года – еще никто не подозревал, что в этом месяце занавес над Веймарской республикой стал медленно опускаться и начался ее упадок, продолжавшийся более трех лет. 25 октября на Уолл-стрит случилась так называемая Черная пятница. Мрачный день для спекулянтов и инвесторов втянул мир в пучину великого кризиса, которым в Германии удачно воспользовался Адольф Гитлер.

Карьера Августа Бира как хирурга подошла к концу практически одновременно с существованием Веймарской республики, символом которой был Фридрих Эберт. В 1932 году Бир вышел на пенсию после более чем 50 000 операций, проведенных только в одном Берлине. Республике оставалось существовать всего несколько месяцев. Об отношении Бира к нацистскому режиму судить непросто. Хотя были неоднократные попытки изобразить его аполитичным врачом, большая часть его идей была на одной волне с риторикой режима – это заметно и по его труду Die Seele[215], опубликованном в 1941 году. В 1937 году, уже после того как режим запретил немецким ученым получать Нобелевскую премию, Гитлер лично вручил Биру своего рода замену: «Немецкую национальную премию в области искусства и науки». Ни тот факт, что после 20 июля 1944 года гестапо временно арестовало супругу Бира, ни то, что после окончания войны власти Советской зоны оккупации признали его «политически благонадежным», не смогли восстановить его репутацию. Бир умер в своем поместье в 1949 году – году, когда была основана немецкая демократия, на этот раз более жизнеспособная, чем та, которой придерживался несчастный Фридрих Эберт.

Самое «эстетичное» заболевание. Туберкулез

У Нельсона Манделы начался непрекращающийся кашель с мокротой, и усиливающаяся физическая слабость не позволяла ему выполнять ежедневные физические упражнения. Под усиленной охраной он был переведен из тюрьмы в больницу Тайгерберг, которая относится к престижному южноафриканскому Стелленбосскому университету. Из-за известности больного заключенного из палаты убрали других пациентов. Под наркозом из легких правозащитника было удалено большое количество коричневатой жидкости. Микробиологический диагноз был очевиден: Нельсон Мандела заболел туберкулезом.

Однако для Манделы – и для Южной Африки – развитие у него легочного заболевания стало счастливым случаем. В 1988 году первые переговоры между Манделой и его подпольной партией с правительством Южной Африки, возглавляемым президентом П. В. Ботой, продвинулись настолько, что начал вырисовываться конец режима апартеида[216]. Мандела был освобожден из заключения на острове Роббен (где туберкулез был эндемическим заболеванием) и после первоначального лечения в больнице Тайгерберг был переведен в роскошную клинику Константиаберг, где стал первым за всю ее историю темнокожим пациентом. Лечение антибиотиками, направленное против возбудителей туберкулеза, положительным образом сказалось на здоровье Манделы. После освобождения в 1990 году Мандела вел переговоры с преемником Боты Фредериком Виллемом де Клерком о реорганизации страны, и в конечном итоге расистское прошлое Южной Африки осталось позади. В 1993 году оба политика были удостоены Нобелевской премии мира.

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Нельсону Манделе повезло еще и потому, что позже, в 1990-е годы, появились первые устойчивые к антибиотикам штаммы возбудителя Mycobacterium tuberculosis (особенно часто встречающиеся у заключенных). Поэтому болезнь, которую считали почти полностью обузданной, снова стала опасна[217].

Туберкулез не только сопровождал человечество на протяжении всей задокументированной истории, но, очевидно, поражал еще гоминидов, наших ранних предков, живших в Африке десятки тысяч лет назад[218]. Эта болезнь встречается в большинстве древних культур и была известна целителям Античности. Гиппократ отмечал, что она поражает в основном относительно молодых людей в возрасте от 18 до 35 лет. В XIX веке недуг, известный также как чахотка, занимал (и очаровывал) не только врачей, но также писателей и художников. Поражение легких с классическими симптомами: кашлем и кровянистой мокротой, – возможно, самое известное проявление туберкулеза. Но характерные круглые очаги инфекции, туберкулезные бугорки, могут поражать различные органы, в том числе пищеварительный тракт, кости, которые из-за этого могут ломаться и деформироваться, как у египетских и перуанских доколумбовых мумий, и даже глаза[219].

Эпоха Средневековья оставила сравнительно мало письменных свидетельств о существовании болезни, что связано с недостатком медицинской литературы, по крайней мере, в первой половине этого периода, а также, как и в случае с чумой, с низким уровнем урбанизации. Одним из немногих известных больных туберкулезом той эпохи был, вероятно, Франциск Ассизский, умерший в 1226 году[220]. Однако в Средние века появился «метод исцеления», благодаря которому, наряду с прокаженными и другими тяжелобольными людьми, спасение обещали и чахоточным: «королевское прикосновение», впервые описанное в 496 году при короле франков Хлодвиге. Это явление, называемое по-английски royal touch, основывалось на идее, что краткое прикосновение помазанного Богом короля или королевы может облегчить состояние или даже исцелить больного.

На рубеже Средневековья и раннего Нового времени эта церемония, в ходе которой часто тысячи людей собирались перед резиденцией правителя, проводилась в крупных масштабах. Страдальцы, выстроившись в процессию, проходили мимо помазанника, и он быстро прикасался к ним. Крайне немногочисленные «успехи», конечно же, королевская пропаганда провозглашала признаком благословения для всей страны, сопутствующего правлению короля или королевы. Однако о тех, кто тем не менее пал жертвами туберкулеза или другого недуга, летописцы умалчивают. Карл II, занимавший английский престол с 1660 по 1685 год в период Реставрации Стюартов после гражданской войны в Англии, согласно современным подсчетам, за время своего правления прикоснулся к 92 102 больным. Французский король Людовик XVI считается рекордсменом по числу прикосновений в день. 14 июня 1775 года он прикоснулся в общей сложности к 2400 больным[221]. Возможно, некоторые из них стояли в парижской толпе 18 лет спустя и аплодировали, когда король поднимался по ступеням к гильотине.

В Средние века и в раннее Новое время существовал обычай, по которому монарх – считавшийся помазанником Божьим – прикасался к больным. Якобы это должно было принести облегчение или даже вернуть здоровье.

В отличие от сифилиса, чумы и особенно холеры с ее ужасными симптомами, туберкулез в Викторианскую эпоху (королева, давшая название этому периоду, была главой Британской империи с 1837 по 1901 год) считался почти эстетичным заболеванием, и так было не только в Великобритании. Многочисленные жертвы туберкулеза были молоды, и по мере развития болезни они становились все бледнее, что соответствовало идеалу красоты того времени, и, согласно общепринятым представлениям, нередко приближающийся конец усиливал их творческие способности. Для британцев ярким примером тому стала судьба одной из великих писательских семей страны. Считается, что были больны туберкулезом все дети деревенского пастора Патрика Бронте, в первую очередь, сестры Энн («Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» и «Агнес Грей»), Эмили («Грозовой перевал») и Шарлотта («Джейн Эйр»). Туберкулез либо сам по себе становится причиной смерти, либо открывает дорогу другим заболеваниям. Как и их брат Бренуэлл (который вдобавок к туберкулезу страдал алкоголизмом и имел опиумную зависимость), ни одна из этих талантливых сестер не дожила до 40 лет. Писатель-романтик Джон Китс был еще моложе – туберкулез свел его в могилу в возрасте 25 лет. А через год после него его друг детства, писатель Перси Шелли, умер в возрасте 29 лет. Он тоже был болен туберкулезом, но причина его смерти была иной. Во время круиза Шелли упал в воду и утонул. Инцидент также наводил на подозрения о самоубийстве.

Но никто так не воплощал собой сомнительный идеал красоты больного туберкулезом молодого человека, как Симонетта Веспуччи. Ее имя известно не каждому, но ее лицо знают все: молодая женщина, родившаяся в 1453 году в знатной семье, считалась «Королевой красоты» Флоренции. Она позировала в качестве модели для нескольких работ Боттичелли, включая Венеру на его самой известной картине. У нее были рыжевато-русые волосы, белая кожа и тронутые легким румянцем щеки. Красота оставалась с ней до конца – вплоть до ее безвременной кончины в апреле 1476 года в возрасте 23 лет.

Более 400 лет спустя другой художник запечатлел в своем вечном творении хрупкую красоту человека, страдающего туберкулезом. Героиня этой картины тоже красива, совсем еще ребенок, что ясно из названия «Больная девочка». На полотне Эдварда Мунка изображена его 15-летняя сестра Юханна София незадолго до ее смерти от туберкулеза. Здесь показаны страдания девушки: прямо сидя в постели, она с большим усилием пытается вдохнуть воздух в легкие, испещренные туберкулезными бугорками и наполненные жидкостью. Охваченная горем женщина постарше, вероятно, мать Софии и Эдварда, сидит рядом с ней, склонив голову. В представлении Мунка в смерти от туберкулеза нет ничего «неземного», ничего эстетичного для больных и их родственников.

Для врачей диагностика туберкулеза, особенно на ранних стадиях, когда больные еще не выглядели истощенными и «чахоточными», была трудной задачей.

В 1895 году Конрад Вильгельм Рентген открыл рентгеновские лучи, что стало шагом в упрощении диагностики туберкулеза. В ХХ веке усовершенствование рентгенодиагностики и современные методы медицинской визуализации в совокупности с туберкулиновыми пробами и эффективными лекарствами сделали возможным лечение на ранних стадиях. Чуть более 200 лет назад стремление заглянуть в больные легкие привело к изобретению диагностического прибора, ставшего символом профессии врача: стетоскопа.

Молодого доктора звали Рене Теофиль Гиацинт Лаэннек, и он еще в годы учебы убедился, насколько важно научиться диагностировать туберкулез. В Париже его учителями были Ксавье Биша, который считался основоположником гистологии и умер от туберкулеза в возрасте всего 30 лет, когда Лаэннек учился на втором курсе, и Жан-Никола Корвизар. Последний рекомендовал не только слушать сердце (прижимая ухо прямо к грудной клетке пациента), но также применять метод перкуссии легких, предложенный австрийским врачом Леопольдом Ауэнбруггером, при котором врач постукивает пальцами по грудной клетке. Резонанс дает опытному медику информацию о том, заполнены ли легкие жидкостью и в каких сегментах (долях). Однако Лаэннек нашел метод, который оказался еще лучше. Быть может, это только легенда: недалеко от Лувра он наблюдал, как мальчики играли с веткой. Один из ребят прикладывал к уху, а другой царапал гвоздем противоположный конец. Учитывая то, какое воодушевление вызывало у детей это занятие, медик пришел к выводу, что царапающий звук был слышен через кусок дерева гораздо лучше, чем рядом с мальчиком с гвоздем. Очевидно, дерево передавало звуки лучше, чем воздух. Вскоре, вероятно, осенью 1816 года, Лаэннек применил этот опыт в медицинской практике. К нему на прием пришла молодая женщина с избыточным весом и больным сердцем. Лаэннек счел неприличным прикладывать ухо к груди женщины, как он обычно делал. Также он сомневался, что сможет что-либо услышать, учитывая ее комплекцию: «Необычайный размер ее груди был физическим препятствием для этого метода». Лаэннек знал, что делать: «Я плотно скрутил лист бумаги в некое подобие цилиндра и приложил один конец к области ее сердца, а другой – к своему уху. Я немало удивился и обрадовался, услышав сердцебиение более ясно и отчетливо, чем мне когда-либо удавалось при непосредственном прикладывании уха. В тот момент я представил, что смогу оценить не только сердцебиение, но и все специфические шумы, вызванные движениями внутренних органов грудной клетки». С тех пор Лаэннек экспериментировал с различными материалами и, наконец, остановился на деревянной трубке длиной около 25 сантиметров и диаметром 3 сантиметра. Конструкцию можно было разобрать и взять с собой в случае вызова на дом; насадка, вставлявшаяся в ухо, была металлической. В 1818 году Лаэннек представил прибор, который он назвал стетоскопом, на конференции Академии наук в Париже; в следующем году был опубликован его двухтомный труд Traité de l’auscultation mediate et des maladies des poumons et du coeur[222]. Он использовал свой новый инструмент в первую очередь для аускультации (выслушивания) легких больных туберкулезом пациентов и отличал шумы туберкулезных каверн от шумов других заболеваний легких, таких как пневмония (воспаление легких) и эмфизема легких[223].

Одной из пациенток была ставшая символом ранней смерти от туберкулеза Вирджиния Элиза Клемм, чей муж выразил свою скорбь в нетленных произведениях, считающихся шедеврами англоязычной литературы. Вирджиния вышла замуж в возрасте всего лишь 13 лет (в свидетельстве о браке был указан возраст 21 год) за своего двоюродного брата, писателя Эдгара Аллана По, которому на то время было 27 лет. Брак был отмечен большой взаимной нежностью и любовью; присутствовало ли здесь изначально сексуальное влечение, остается предметом споров среди биографов По. Угрюмый по своей натуре поэт, большую часть своей писательской жизни страдавший от финансовых проблем, сам болел туберкулезом. В Вирджинии и ее матери Марии он видел две добрые души, которые трогательно о нем заботились. В этой бледной, хрупкой молодой женщине было что-то ангельское, и По был глубоко шокирован, когда однажды вечером в январе 1842 года (ей было 19 лет) у Вирджинии, которая в тот момент играла на пианино, внезапно потекла кровь изо рта. В течение следующих двух недель она, казалось, металась между жизнью и смертью. По был потрясен до глубины души. По словам биографов Эдгара Аллана По, именно брак с Вирджинией подарил ему поразительную психическую стабильность и не давал прикладываться к бутылке, так что его творческий талант смог раскрыться. Один из бывавших у супружеской четы приятелей вспоминал, что, когда поднялся вопрос о возможной смерти Вирджинии, «[это] совершенно свело его с ума»[224]. До ее смерти 30 января 1847 года у них оставалось еще пять лет. Рисунок молодой женщины на смертном одре – единственный известный портрет Вирджинии. Мотив скорбящего, поглощенного тоской по умершему партнеру, неоднократно появляется в произведениях По, например, в стихотворениях «Аннабель Ли» и «Линор». В последнем есть такие строки: «Печальный гимн былых времен о жертве молодой, / О той, что дважды умерла, скончавшись молодой!»[225]. Самое известное произведение По, «Ворон», написанное за два года до смерти Вирджинии, вероятно, было вдохновлено болезнью его жены и перспективой неминуемой окончательной разлуки. Стихотворение рассказывает о ночном переживании, когда ворон реагирует на тоску рассказчика по ушедшей возлюбленной единственным жестоким словом: «Никогда!» Эдгар Аллан По пережил свою Вирджинию чуть более чем на два года.