Помоги проекту - поделись книгой:
Корабли, на которых Густав Адольф и его армия численностью около 13 000 человек пересекли Балтийское море, оказались более надежными. Шведский экспедиционный корпус высадился в Пенемюнде 6 июля 1630 года. Шведы рассчитывали, что к ним присоединятся союзники, но этого не произошло, хотя и Бранденбург-Пруссия, и Саксония (оба района были центрами протестантизма) обещали свою помощь. Вместо этого денежная поддержка пришла из Франции. Католическая страна, управляемая кардиналом Ришелье, выплатила Швеции субсидии – яркий пример того, что в этом конфликте конфессиональные вопросы все больше отходили на второй план по сравнению с национальной политикой власти. Франция увидела в Густаве Адольфе подходящего союзника, чтобы поставить на место своих сильных политических соперников Габсбургов.
Католическая Франция оказывала поддержку Швеции и прочим протестантским государствам, надеясь таким образом ослабить Габсбургов.
Союзники появились лишь после события, глубоко потрясшего Европу, привычную к ужасам войны. А в следующем году король Швеции даже стал маяком надежды для протестантов. Имперская армия под командованием графа Тилли осадила протестантский город Магдебург, который также питал надежду, что шведы поспеют на помощь вовремя. Эта надежда не оправдалась. Вместо этого солдаты Тилли 20 мая 1631 года штурмовали город и устроили резню, какую давно не видели в Европе. Около 20 000 магдебургцев были убиты распоясавшейся солдатней; даже собор не стал для них убежищем. Их насиловали, грабили и убивали. Имперский генерал Паппенгейм утверждал, что с ними был Бог и поэтому все его солдаты разбогатели. Папа Урбан VIII выразил ту же позицию в письме, где выразил свою радость по поводу уничтожения стольких еретиков.
Принимая во внимание эти зверства и беспринципность противника, ликование, с которым Густав Адольф был принят в протестантских регионах Германии, не стало неожиданностью, как не стал и страх мести, пробудившийся на территориях, расположенных дальше к югу. Между тем шведская армия еще при жизни короля была довольно дисциплинированной, и Густав Адольф был больше заинтересован в обеспечении своих солдат всем необходимым и выплате им жалованья, чем в возмездии. С покоренных городов, таких как Мюнхен и Нюрнберг, он требовал значительных контрибуций. После превосходной победы шведов при Брейтенфельде в сентябре 1631 года ход войны изменился. Теперь имперские войска отступали. Резко ухудшившаяся ситуация заставила императора повторно поставить во главе армии генералиссимуса Валленштейна, который был ранее отправлен в отставку. Несмотря на свою инвалидность, причиной которой была подагра, и общее плохое состояние здоровья, Валленштейн избрал успешную тактику и избегал сражений в открытом поле, что не нравилось такому активному человеку, как Густав Адольф. Затянувшиеся на месяцы маневры двух армий подошли к концу 16 ноября 1632 года, когда Валленштейн отдал своей армии приказ перейти на позицию, которая считалась выгодной, – под Лютценом, недалеко от Лейпцига.
Шведы атаковали дождливым и туманным утром, при погодных условиях, которые дополнительно затрудняли обзор близорукому Густаву Адольфу. Атака началась около 11 часов и была такой яростной, что удивила даже Валленштейна, который на следующий день сообщил о «такой фурии, какой никто прежде не видел и не слышал». Несмотря на слабое зрение, несмотря на туман, Густав Адольф, в отличие от других коронованных особ, сражался вместе со всеми, а не следил за боем с ближайшей возвышенности.
Давайте проследим последние минуты жизни короля, мастерски описанные Голо Манном[114]: «Миновав пересеченную местность, Густав добрался до края своего сильно поврежденного левого пехотного центра и пробрался глубоко внутрь него. Уважительное обхождение, с которым люди пропускали короля, привлекло внимание врага. В результате мушкетного выстрела Густав был ранен в левую руку и больше не мог управлять своим белым конем; грузного близорукого человека, беспомощно движущегося в дыму и тумане, встретил рой имперских всадников, которые убили его выстрелами из пистолетов и колотыми ударами в голову и в спину, а затем ограбили, сняв с него цепь, часы и серебряные шпоры, а также шляпу, одежду и сапоги, и его обнаженный труп лежал на голой земле, – Полуночный Лев, крестоносец, Дон Кихот»[115].
Битва продолжалась еще шесть часов и закончилась победой шведов, доставшейся им слишком дорогой ценой. Война продлилась еще 16 лет, среди которых были худшие годы, когда мирное население подвергалось еще большему числу убийств и грабежей. Война получила название Тридцатилетней, и в Германской империи ее жертвами прямо или косвенно (из-за эпидемий, голода и т. д.) стала треть населения, примерно шесть миллионов человек. Швеция оставалась крупной европейской державой еще около ста лет. С XIX века в стране воцарилась прогрессивная либеральная демократия. В XXI веке Швеция, согласно опросам, пользуется наибольшей симпатией у немцев. Если бы Густаву Адольфу, который при Лютцене не видел, где и рядом с кем находится, был отведен больший срок жизни и правления, война не просто закончилась бы быстрее, но и влияние Швеции на Германию было бы сильнее, чем после заключения мирного договора в 1648 году. Это не самый плохой сценарий альтернативного развития истории.
Осторожно, заразно! Оспа
8 мая 1980 года определенно можно назвать звездным часом человечества. В тот день Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) в Женеве официально объявила об искоренении оспы. Впервые за всю историю эта эпидемическая болезнь была уничтожена. Разрушительные последствия эпидемии оспы, протянувшиеся на долгие века, сегодня трудно представить. Только в XX веке ее жертвами стали около 300 миллионов человек[116].
Заболевание, при котором, как правило, на лице и теле образуются многочисленные гнойники, или пустулы, изначально протекает с довольно неспецифическими ранними симптомами, такими как лихорадка, головная боль, боль в спине, боль в конечностях и утомляемость. Наличие на лице примерно 200 пустул, заполненных жидкостью, по-прежнему считается сравнительно легким течением, а при тяжелом течении таких маленьких пузырьков может быть 500 или более. Если больной не умрет, пузырьки будут всю жизнь напоминать ему об этой болезни: пустулы оставляют шрамы, иногда настолько явные, что обезображивают все лицо. В прошлом для многих молодых женщин и девушек такое протекание болезни становилось катастрофой, поскольку со шрамами на лице их никто не хотел брать замуж. Многие из этих жертв оспы заканчивали на социальном дне, те, кому повезло чуть больше, находили убежище в монастыре, особенно в Средние века. Многие исторические личности были отмечены оспинами. Тот факт, что это осталось скрытым от наших глаз, объясняется чувствительностью (и коммерческой жилкой) художников-портретистов, которые утаивали эту деталь ради своих клиентов. Следы оспы были у Гете и Моцарта; отец-основатель Соединенных Штатов Джордж Вашингтон отделался лишь легкими рубцами. Возбудителями оспы выступают – точнее, выступали – два подтипа вируса оспы.
В китайских текстах еще VI века до н. э. описана процедура, похожая на вакцинацию от оспы.
Очевидно, что тысячи лет назад оспа поражала самые разные народы. В древнем Китае она находила своих жертв около 1120 года до н. э. Профилактическая мера в виде вакцинирования, о которой я расскажу ниже, описана в китайских текстах, датируемых VI веком до н. э. В египетских папирусах никаких свидетельств болезни найти не удалось, но была найдена мумия покойного фараона Рамсеса V, датируемая 1157 годом до н. э.[119], у которой обнаружили изменения на лице, считающиеся оспинами. Античную Европу, похоже, болезнь в основном обошла стороной; оспа возникала в основном в Азии и Африке и сопровождала первых мусульман от Аравийского полуострова до Месопотамии и Северной Африки. Около 910 года персидский врач ар-Рази, работавший в Багдаде, написал превосходный труд под названием
Оспа пришла в Европу в Средние века. Распространителями, переносчиками этой болезни считают гуннов, что либо может быть правдой, либо же связано с древней привычкой приписывать незнакомцам и врагам все мыслимые ужасающие качества. В любом случае, примерно к 1000 году большая часть Европы узнала, что такое оспа; на тот момент эпидемия не добралась только до Скандинавии, России и Исландии. Судьба Исландии представляется типичной катастрофой, вызванной контактом вируса натуральной оспы с населением, не имевшим никакого иммунитета против этих возбудителей. В 1241 году датский корабль доставил вирус на остров, а через несколько недель из живших там северных европейцев 20 000 были мертвы – это около 40 процентов от общей численности населения Исландии на тот момент[121].
Эта трагедия приобрела еще больший размах, когда после 1500 года европейские первооткрыватели и завоеватели завезли оспу в Новый Свет. Она уничтожила гораздо больше коренных американцев, чем все аркебузы, мушкеты и мечи захватчиков. Эрнан Кортес с 1519 по 1521 год смог покорить высокоразвитую цивилизацию ацтеков всего лишь с 600 солдатами только потому, что среди жителей Мексики началось серьезное вымирание. Первоначально вынужденные отступить от столицы Теночтитлана конкистадоры ожидали контратаки ацтеков, которая так и не началась. Тогда Кортес и его люди захватили город; один из испанцев рассказал об ужасе, который ждал их там: «Дома и дворы были полны трупов. Они в таком количестве лежали на улицах и площадях, что едва ли можно было сделать шаг, не наступив на тело индейца. Зловоние было настолько сильным, что никто не мог его вытерпеть»[122]. В Мексике из 25 миллионов коренных жителей жертвами оспы стали около 18 миллионов[123].
Европейские завоеватели легко справились с несколькими развитыми цивилизациями Нового Света, ослабленными оспой.
Примерно в 1526 году оспа достигла империи инков. За десять лет от этих и других болезней, принесенных испанцами, таких как грипп, дифтерия и тиф, погибло от 50 до 90 процентов населения. В 1532 году скромной армии из 167 пехотинцев и 67 кавалеристов[124] было достаточно, чтобы конкистадор Франсиско Писарро смог завоевать империю, измотанную этими инфекционными заболеваниями и гражданской войной.
Восприимчивость коренных американцев к оспе была на пользу завоевателям, что зачастую использовалось целенаправленно. До нас дошла следующая переписка 1763 года между главнокомандующим британской армией в Северной Америке сэром Джеффри Амхерстом и его командующим, полковником Генри Буке, который находился на границе колонии Пенсильвании с территорией индейцев: «Есть ли возможность занести оспу во враждебные индейские племена? Мы должны использовать все уловки, какие есть в нашем распоряжении, чтобы уничтожить их». – «Я постараюсь передать индейцам какие-нибудь одеяла [на которых лежали больные оспой] и буду осторожен, чтобы самому не заразиться»[125]. Эта концепция биологической войны была по-прежнему актуальна при расширении США на запад в XIX веке. Историки, однако, расходятся во мнениях относительно того, могла ли великая эпидемия оспы в западных прериях с 1837 по 1840 год быть вызвана преднамеренно, по крайней мере, с ведома местной армии США (и, следовательно, правительства США), или это было неудачным совпадением. У одного матроса на пароходе «Святой Иосиф», курсировавшем по Миссури, были симптомы, которые напоминали оспу и передались трем женщинам из племени арикара, находившимся на борту. Около 17 000 индейцев стали жертвами эпидемии; племя мандан было почти полностью истреблено[126].
В Европе XVIII век был периодом расцвета оспы. Шанс заразиться и заболеть ею в этот век просвещения оценивается как один к трем[127]. Насколько прочно оспа вошла в повседневную жизнь, иллюстрирует замечание английского политика и писателя Хораса Уолпола в письме, датированном апрелем 1750 года: «Три дня назад лорд Далкейт умер от оспы. В его семье дела обстоят ужасно, потому что вместе с несколькими дядями и тетями в прошлом году от этой болезни умер его старший сын, а его единственный брат, который болел всего два дня, сгнил так быстро, что у него отвалились конечности, когда его собирались положить в гроб»[128].
За 25 лет от оспы умерло 15 миллионов европейцев.
Самыми известными людьми, заразившимися оспой, были царь Петр II и французский король Людовик XV. Царь, внук Петра Великого, вступил на престол в возрасте 12 лет. Молодому правителю исполнилось 15 лет[129], и в феврале 1730 года он должен был жениться на девушке из знатного рода. Но этому не суждено было случиться: оспа положила конец его недолгому правлению 29 января 1730 года. Дольше на вершине социальной пирамиды продержался Людовик XV, которого называли «Возлюбленным» за его многочисленные сексуальные авантюры. При его правлении выражение «засилье фавориток» стало нарицательным. Мадам Помпадур была самой известной любовницей короля. Номинально Людовик стал королем еще в 1715 году в возрасте пяти лет, когда его прадед Людовик XIV покинул бренный мир. Для мальчика было создано регентское правительство. Он также женился в 15 лет; к тому времени он уже считался совершеннолетним. Его супруга, польская принцесса, родила не менее десяти детей. Он пробыл на троне почти полвека, прежде чем в 64 года оспа настигла его и 10 мая 1774 года забрала его полную удовольствий жизнь.
В XVIII веке произошел прорыв в борьбе с оспой и появилась вакцинация как одна из важнейших профилактических мер в медицине. Предшественницей была прививка, которая давно практиковалась на Ближнем Востоке и стала известна в Европе благодаря трудам одной англичанки. Леди Мэри Уортли Монтегю в 1717 году отправилась в Константинополь, куда ее муж был назначен послом. Всего за три года до того она сама переболела оспой и, как она писала, потеряла из-за этого свою красоту. Прививка, которую она наблюдала у целителей в Турции, заключалась в том, что они брали жидкость из пустул человека, страдающего легкой формой оспы, и помещали под кожу здорового человека. В результате можно было предполагать и надеяться, что привитый также перенесет легкое заболевание, которое оставит мало шрамов или не оставит их совсем и защитит человека на всю оставшуюся жизнь. Это не всегда удавалось: священнослужитель Коттон Мэзер из Бостона, который также занимался распространением прививок, рассчитывал, что уровень смертности составит 2,5 процента, что в десять раз ниже уровня смертности, который можно было бы ожидать, когда разразится эпидемия. После своего возвращения в Англию леди Мэри стала видной поборницей этого метода, который постепенно завоевал доверие медиков и правителей: в 1722 году английский король Георг I сделал прививки двум принцессам из королевской семьи.
Важнейшим шагом в истории борьбы с оспой стало появление прививок. Сначала в качестве вакцин использовали вещество из пустул легко переболевших людей, а позднее людей стали прививать коровьей оспой.
Великое нововведение, связанное с именем английского врача Эдварда Дженнера, оказалось гораздо эффективнее и, прежде всего, безопаснее. В то время в Англии ходили легенды о красоте горничных на фермах, особенно
В мае 1796 года Дженнер провел один из образцовых для истории медицины экспериментов: он взял секрет из волдыря на руке доярки Сары Нельмес, которая недавно заразилась коровьей оспой, сделал надрез на руке восьмилетнего Джеймса Фиппса и втер секрет в его кожу, после чего у ребенка в месте укола развилась легкая воспалительная реакция. Через несколько недель Дженнер ввел мальчику жидкость из организма больного оспой, что не имело никаких последствий. И последующий перенос материала из оспенных пустул, произведенный несколько месяцев спустя, также не подействовал на Джеймса. Так родилась вакцинация против оспы! Вскоре после этого Дженнер опубликовал научный отчет о первых 18 людях, успешно защитившихся от болезни. Вакцинация начала свое триумфальное шествие по миру. Величайший комплимент этому образцу британского исследовательского духа исходил от политических противников Англии: в 1805 году Наполеон вакцинировал всю свою армию. Человечество вступило на дорогу к победе над страшной эпидемией.
Врачеватели, за которыми тянется смерть. Шевалье и Кантор
Конечно, историю пишут не одни лишь власть имущие, чья деятельность находится под влиянием болезней или чье правление болезни прекращают, порой очень внезапно, как случилось с Александром Великим или Франклином Д. Рузвельтом. А исторические события определяют и формируют жизнь не только так называемых широких анонимных масс, к которым относились навеки оставшиеся для нас безымянными жертвы чумы, холеры или туберкулеза. Есть еще одна группа тех, кто определил нашу историю и сформировал наше представление о себе как о людях, гражданах, членах общества или социальной группы: те, кто выступает субъектом и частью истории культуры, кто смог запечатлеть цивилизационное наследие отдельного региона, например Европы, или даже всего человечества.
Болезни снова и снова оказывали влияние на творчество художников, писателей, композиторов – просто вспомните об усиливающейся глухоте Бетховена, о вызванной полиомиелитом инвалидности Фриды Кало, о поздних картинах Уильяма Тернера или Клода Моне, страдавших от катаракты, или о ревматизме Огюста Ренуара. Иные великие деятели культуры ушли из жизни на пике своего творчества или даже не успев этого пика достичь. Какие еще творения мог оставить после себя Винсент Ван Гог, скорее всего страдавший от биполярного расстройства[131] и покончивший жизнь самоубийством в возрасте 37 лет? Или Франц Шуберт, с которым мы уже встречались, когда описывали одну из самых серьезных и разрушительных эпидемий Нового времени? Это особенно актуально в случае с одним из величайших драматургов Германии, Георгом Бюхнером. Писатель – и врач – успел написать всего две драмы («Смерть Дантона» и «Войцек» – пьесу, которая осталась незаконченной) и комедию «Леонс и Лена
Опасность несли не только болезни наподобие убившего Бюхнера тифа, которые сейчас легко поддаются лечению, но и врачеватели прежних эпох. Такая судьба постигла одного из самых выдающихся композиторов Европы, который из персонажей этой книги считается одним из величайших деятелей культуры: Иоганна Себастьяна Баха. Он попал в руки одного из тех врачей, которые причинили своим пациентам больше вреда, чем пользы.
Как выразился современник и автор некролога, у Баха было «глупое от природы лицо», что означало: у него было плохое зрение.
Поскольку Бах большую часть своей жизни сочинял музыку и писал при недостаточном освещении, он, скорее всего, был близорук. Следовательно, патогенез мог быть аналогичен патогенезу Густава II Адольфа из Швеции, который встретил свой конец, уже описанный в этой книге, всего в нескольких километрах от места работы Баха в Лейпциге. На знаменитом портрете Иоганна Себастьяна Баха, написанном в 1748 году художником Элиасом Готтлобом Хаусманом, внимание офтальмологов привлекли характерные морщинки между бровями – результат многолетнего прищуривания глаз. Так часто делают близорукие люди, которые не носят очки. С возрастом зрение Баха продолжало падать, и наиболее вероятным объяснением этому служит возрастное помутнение хрусталика, называемое катарактой. В прежние века это заболевание глаз лечили не специально обученные врачи, а путешествующие по странам так называемые Starstechern[132], цирюльники, которые нередко проводили и другие хирургические вмешательства, такие как удаление камней из мочевого пузыря. Самым известным из таких странствующих цирюльников был англичанин Джон Тейлор.
Тейлора, который, вероятно, родился в Норидже в 1703 году, историки медицины называют ярким примером шарлатана, приносившего только (новые) страдания большинству своих пациентов. Такое мнение разделяли многие его современники. Иногда власти предупреждали о шарлатане, однако потерпевших часто вводили в заблуждение поведение и невероятная дерзость Тейлора. Он называл себя «шевалье» и рассказывал чудесные истории о своих успехах в исцелении больных; он одевался в изысканные ткани и имел репутацию любимца женщин. По крайней мере, он не врал о своем образовании: Тейлор происходил из семьи врачей и прошел обучение у уважаемого хирурга Уильяма Чеселдена в больнице Святого Фомы в Лондоне. Тейлор специализировался на лечении глаз и странствовал по Англии, а потом и по всему континенту. Предположительно он получил докторскую степень в Льеже и еще одну в Кёльне. Определить, где заканчивается правда, а где начинается вымысел, спустя 300 лет еще труднее, чем в начале XVIII века. Позже Тейлор признался, что только в Швейцарии он ослепил несколько сотен человек. Он был классическим «протыкателем катаракты»: с помощью специальной иглы он вдавливал замутненный хрусталик в стекловидное тело глаза и в ходе этой простой, но чреватой осложнениями процедуры своим самоуверенным, если не высокомерным поведением оказывал эффект внушения на своих пациентов. Тейлор олицетворял «врача-лекарство»[133] в худшем смысле этого слова. Английский король Георг II назначил его придворным окулистом – к счастью, его величеству хирургическое вмешательство не потребовалось, – и это было лучшей рекламой для врачевателя. Благодаря такому раскладу в течение многих лет Тейлор пользовался уважением в высших кругах и более чем 30 лет путешествовал по Европе, периодически покидая место своего постоянного проживания в Лондоне.
Весной 1750 года Тейлор приехал в Лейпциг, где его представили знаменитому композитору. Между 28 и 31 марта 1750 года Тейлор оперировал катаракту Баха. С точки зрения современной медицины, тот факт, что хрусталик, который сдвигали с места с помощью иглы, оставался в глазу, практически гарантировал серьезные осложнения. Одним из возможных последствий была инфекция, которая могла привести к разрушению глаза (потому что катарактальные иглы в лучшем случае вытирали, но, естественно, никогда не кипятили), вторичной глаукоме или массивному кровотечению внутри глаза. При современной операции по удалению катаракты хрусталик удаляют из глаза, а пациенту имплантируют интраокулярную линзу (ИОЛ), которая, как правило, обеспечивает отличное зрение на долгие годы, часто даже без очков. Процедура занимает всего четверть часа и считается самым распространенным хирургическим вмешательством в современной медицине; только в Германии ежегодно проводится около 900 000 операций по удалению катаракты.
Вне зависимости от результатов обследования Тейлор предпочитал оперировать именно левый глаз.
Во времена Баха современные успех и безопасность операции были немыслимы. Примерно через неделю после первой процедуры была проведена вторая операция; неизвестно, на том же самом или на другом глазу. После двух процедур здоровье Баха сильно ухудшилось. Вопрос, стало ли это результатом вмешательства, спорный; однако если это было так, то возникает подозрение на ползучую инфекцию, которая в конечном итоге распространилась на весь организм. Согласно мнению его современников, причиной смерти была «сильная лихорадка», что вполне соответствует этому диагнозу. Бах имел лишний вес и также мог страдать сахарным диабетом второго типа, после вмешательства вышедшим из-под контроля. Иоганн Себастьян Бах покинул этот мир вечером 28 июля 1750 года.
Однако Джон Тейлор нанес еще один удар по музыке того времени и, следовательно, по европейскому культурному наследию. В августе 1758 года в Лондоне он оперировал другого музыкального гения эпохи, Георга Фридриха Генделя. За шесть лет до этого другой окулист прооперировал ему один глаз и, очевидно, вполне успешно. Однако после вмешательства Тейлора удача покинула Генделя. Как и Бах, этот одаренный композитор скончался всего через несколько месяцев после проведенной Тейлором процедуры по протыканию катаракты.
Недуг раннего Нового времени. Подагра
Король был крайне неприятным человеком. Правда, он чрезвычайно эффективно реформировал государственную систему, создал хорошо организованный – прославившийся надежностью и мало коррумпированный – административный аппарат и сформировал армию, особенно впечатляющую, если сравнить ее с численностью населения этой довольно небольшой страны. Хотя у него напрочь отсутствовала обходительность, биографы из лучших побуждений приписывают ему историческое величие. Его решения были настолько плодотворны, что его сын, преемник, смог даже возвести Пруссию в ранг крупной европейской державы. Но с точки зрения межличностных отношений Фридрих Вильгельм I, король Пруссии с 1713 по 1740 год, был тираном, сеявшим страх: среди своих чиновников, среди граждан, среди членов своей семьи. Согласно легенде, берлинцы пускались наутек, если на улице случайно встречались со своим правителем во время одной из его инспекционных прогулок.
Говорят, что Фридрих Вильгельм I бил тростью прохожих, которые не успели вовремя укрыться в безопасном месте, и кричал что-то вроде: «Вы не должны меня бояться! Вы должны меня любить, любить меня вы должны!»
Естественно, злобный характер монарха в первую очередь отражался на его поведении: он был грубым человеком, пренебрежительно относившимся к образованию и культуре, с жестокими повадками и, вероятно, отличался изрядной долей садизма. Об этом также свидетельствует его отношение к подрастающему сыну, впоследствии ставшему Фридрихом Великим, которого король так изводил, что тот пытался бежать за границу. Фридрих Вильгельм I хотел, чтобы за неудачную попытку к бегству его сына приговорили к смертной казни. Когда судьи отказались, он заставил 17-летнего Фридриха наблюдать за казнью его друга и доверенного лица Ганса Германа фон Катте. Но помимо неуправляемого характера, особенно во второй половине правления, также играл роль еще один фактор, делавший короля непредсказуемым и вспыльчивым: он страдал от сильных болей. У Фридриха Вильгельма I была подагра. Когда он посвящал себя рисованию – одному из его немногих экскурсов в мир культуры, – то часто подписывал свои простые картины
Врачам той эпохи было ясно, как он заработал свой недуг: как и многие коронованные особы, Фридрих Вильгельм I предавался гастрономическим удовольствиям. На его столе, как и при всех королевских дворах и в аристократических имениях, преобладали мясные блюда и, конечно же, было много алкоголя. Король становился все более тучным и почти не мог двигаться. По мере приближения конца жизни он увядал как физически, так и ментально. Фридрих Вильгельм I, который в итоге оказался в инвалидном кресле, умер 31 мая 1740 года в возрасте 51 года в Потсдамском городском дворце.
Его сын, взошедший на прусский престол как Фридрих II и еще при жизни получивший прозвище «Великий», унаследовал отцовскую склонность к употреблению большого количества мяса. Однако за обедом он не ел так много, как его отец: Фридрих Великий не страдал от лишнего веса. Его форменные кители, дошедшие до наших дней, а также портреты, сделанные при жизни, указывают на то, что в молодости его телосложение было в пределах нормы, а в более поздние годы его можно было описать скорее как тщедушного человека небольшого роста. Но его конец был похож на конец его отца, хотя ему и была отпущена гораздо более долгая жизнь: в последние годы Фридрих II также провел большую часть времени в инвалидном кресле на террасе построенного им дворца Сан-Суси в окружении своих горячо любимых борзых. Он предпочитал их компанию человеческому обществу и высказал желание быть похороненном вместе со своими собаками, которое исполнили только в 1991 году.
Едва ли не все влиятельные деятели раннего Нового времени, то есть примерно трехвекового периода, были подагриками.
Связь между богатством, а зачастую и властью, и подверженностью заболеванию была очевидна. Нигде различие между высшим сословием и основной массой населения не было настолько очевидно, как в вопросе пищи: представители высшего класса поглощали ее, сидя в зеркальном зале, освещенном многочисленными люстрами, а люди из низших классов – в мрачных, похожих на сараи лачугах. Дворянин и его дамы подкреплялись каплунами и дичью, свиной брюшиной и фаршированными лебедями, вино и портвейн искрились в графинах. А простой фермер ел пшенную кашу и пил, если мог себе это позволить, пиво, вкусовые качества которого до изобретения технологий охлаждения оставляли желать лучшего. Такое различие в образе жизни сохранялось, когда особую роль стала играть буржуазия и, прежде всего, крупные предприниматели, а внизу демографической пирамиды к крестьянству присоединились и промышленные рабочие. Заслуживает внимания деликатное определение болезни, сформулированное графом Честерфилдом, английским государственным деятелем второй половины XVIII века: «Подагра – это болезнь джентльменов, а ревматизм – болезнь кучеров наемного экипажа»[134]. Следует добавить, что кучера страдали ревматическими заболеваниями в основном из-за жизни в условиях повышенной влажности и несоблюдения правил гигиены. Кроме того, они подвергались воздействию погодных условий, когда выполняли свою работу, сидя на козлах, в то время как настоящий джентльмен сидел внутри экипажа и был защищен от ветра и дождя.
Подагра – это нарушение обмена пуринов, которое приводит к отложению солей мочевой кислоты в суставах. Как правило, сначала поражается плюснефаланговый сустав на большом пальце стопы: он опухает, краснеет и начинает болеть. Поэтому художники и сатирики часто изображали больного подагрой полным мужчиной, чья забинтованная нога лежит на табурете, или сидящим в инвалидном кресле, опять-таки с повязкой на ноге. Например, Вильгельм Буш в своей истории в картинках
Из-за боли в большом пальце, появляющейся в самом начале заболевания, болезнь и названа «подагрой»: с греческого языка это слово переводится как «нога в капкане».
В числе больных подагрой был первый «военный предприниматель» современности, генералиссимус Священной Римской империи, участвовавший в Тридцатилетней войне, Альбрехт Венцель Евсевий фон Валленштейн[136]. В первой половине войны ему удалось стремительно возвыситься, и в конце концов он получил столько власти, что его наниматели – император и союзники из католической Лиги – временно отстранили его, а позже организовали убийство. Большую часть своей карьеры он серьезно болел. В 1620 году, когда война, казалось, закончилась быстрой победой империи над чешскими повстанцами, Валленштейну, по его собственным словам, пришлось очень тяжело. Он дал объяснение своему состоянию: «В июле 1620 года я был смертельно болен, и причиной болезни, я полагаю, стало пьянство»[137]. Именно подагра частично обездвижила Валленштейна – в некоторых походах его переносили слуги, – а также сделала его вспыльчивым (подобно Фридриху Вильгельму I). Иногда он даже не мог сесть на лошадь, что для военачальника той эпохи практически приравнивалось к профессиональной непригодности. Вероятно, подагра у него протекала параллельно с сифилисом, что после его окончательного отстранения привело к быстрому ухудшению физического состояния и общей беспомощности. У него не было никаких шансов против решительных наемных убийц при побеге в Эгер февральской ночью 1634 года.
Подагра известна целителям с давних времен. В египетском Папирусе Эберса (около 1500 года до н. э.) говорится об этом недуге, а также о способах его лечения: упоминается экстракт осеннего крокуса. Праотцу западной медицины, жившему с 460 по 377 год до н. э.[138], Гиппократу также были известны симптомы подагры; учитывая, как много в Древней Греции потреблялось вина, Гиппократ наверняка понял причинно-следственные связи. В одном современном учебнике кратко резюмируется уровень знаний целителя: «Гиппократ писал, что подагра возникает в основном у взрослых и на всем теле, что она редко встречается у женщин “до того, как у них прекратились месячные” и ее никогда не бывает у евнухов. Он признавал ее наследственной болезнью, описал влияние лености и излишеств за столом. Он уже различал подагру и другое болезненное воспалительное заболевание суставов, которое назвал артритом»[139].
Наследственность, пищевые привычки и жизнь в роскоши во времена античности считались спутниками болезни, и философ Сенека подчеркивал[140], что это была болезнь не только мужчин, но и женщин, не знавших умеренности: «Как можно удивляться, что даже величайший из врачей и самый дотошный знаток природы уличен во лжи, если кругом столько больных подагрой лысых женщин?»[141].
Считается, что подагра могла быть и у нескольких римских императоров.
На рубеже Средневековья и Нового времени от этого заболевания страдал Генрих VIII, а также многие другие князья, генералы и короли, в том числе король Франции Людовик XIV и император Карл V (у которых, как и у Генриха VIII, также был и сифилис). Сын Карла, Филипп II, в последние годы своей жизни был парализован подагрой и умер в 1598 году, через десять лет после того, как Англия Елизаветы I нанесла тяжелое поражение его Непобедимой армаде. Среди больных подагрой представителей буржуазии были Иммануил Кант и Бенджамин Франклин. И даже Мартин Лютер, который изначально собирался прожить жизнь в отречении, словно монах, заплатил эту цену за свое пристрастие к обильным яствам и выпивке.
Связь между мочевой кислотой и подагрой была открыта в конце XVIII века после того, как шведский химик Карл Вильгельм Шееле в 1776 году обнаружил мочевую кислоту в камнях мочевого пузыря, а Уильям Хайд Волластон в 1797 году подтвердил наличие мочевой кислоты в подагрических узлах больных. В XIX веке все чаще признавали, что подагра поражает не только суставы, но и почки и может привести к почечной недостаточности. В периоды кризиса и дефицита частота случаев заболевания подагрой заметно снижается. В Германии сразу после Первой и Второй мировых войн она встречалась крайне редко. В настоящее время, похоже, ее эпидемиология радикально изменилась по сравнению с ранним Новым временем: плохое, нездоровое и чрезмерное питание сегодня характерно скорее для малообеспеченных слоев населения, тогда как у людей, живущих в достатке, и у элиты есть возможность покупать органические продукты в модных супермаркетах, питаться в ресторанах, где подают изысканные и более скромные по объему блюда, а не огромные порции мяса, которые вываливаются за края тарелки.
Последнее путешествие двух братьев. Лоуренс и Джордж Вашингтоны
Барбадос, ноябрь 1751 года. Нельзя даже представить, что когда-нибудь на этом карибском острове раскинутся огромные гостиничные комплексы, а люди со всего света будут приезжать сюда ради отдыха и типичных для этих мест развлечений на белых песчаных пляжах. В Бриджпорте и более мелких городках всего несколько гостиниц – в основном таверн для неотесанных матросов с пришвартованных здесь кораблей, на которых перевозят продукты с острова, преимущественно сахарный тростник. Однако довольно часто на кораблях поставляют совершенно другой груз: рабов из Африки. Но путешественники из более благородных сословий все равно не заходят в гостиницу, а останавливаются у людей высокого социального положения. Именно так поступают двое мужчин, которые сходят на берег и немедленно направляются к капитану Крофтану, командиру одного из фортов британской колонии. Они намерены поселиться у этого офицера и смогут познакомиться с высшим обществом острова.
Оба новоприбывших высоки для своего времени и хорошо одеты; также они явно принадлежат к сливкам британского общества – не к дворянству, а к задающему тон сословию торговцев и предпринимателей. В течение долгих 37 дней эти двое бороздили просторы бурного моря, но они прибыли не из матушки Англии, а из того же Западного полушария, в котором они находятся и теперь. Мужчины родом из английской колонии Виргиния, и плавание под парусами оказалось настолько неприятным, что младший после своего возвращения домой в конце года никогда в жизни больше не отправится в морское путешествие. Зато он прославится переправой через реку Делавэр рождественским утром, которую художник исторического жанра Эмануэль Лойце запечатлеет на своем грандиозном полотне[142]. Младшему 19 лет, и его крепкая фигура буквально пышет жизнью, чего нельзя сказать о его спутнике. Этот 33-летний мужчина бледен, постоянно кашляет, и участие в званых вечерах в доме хозяина и прочей элиты Барбадоса требует от него больших усилий. У мужчины легочное заболевание, по всей вероятности туберкулез. Эти двое надеются, что теплый воздух Карибского моря принесет ему облегчение, возможно, даже исцеление. Первое обследование у врача на Барбадосе, доктора Уильяма Хиллари, настраивает на оптимистичный лад: врач считает, что выздоровление вполне возможно. Услышав это, младший испытывает облегчение: нет более близкого для него человека, чем сводный брат, который на 14 лет его старше. Для Джорджа Вашингтона, стоящего на пороге взрослой жизни, Лоуренс заменил отца, стал ему наставником и лучшим другом, а также центральной фигурой, повлиявшей на его мировоззрение.
Болезни были не только фактором, оказывающим самое разнообразное влияние на историю, возвышая или устраняя могущественных личностей и правителей. Они неоднократно поражали людей, ранняя смерть которых открывала дорогу другим. Английская королева Виктория, чьим именем была названа целая эпоха, взошла на престол лишь потому, что среди представителей правящей династии случались неожиданные смерти, бездетность или рождались отпрыски (незаконнорожденные либо «не соответствующие статусу»), которые не имели право наследовать трон, в результате чего была устранена дюжина стоявших перед ней кандидатов. Примерно тремя столетиями ранее два человека, с которыми мы уже знакомились на страницах этой книги, стали английскими монархами в связи с ранней кончиной молодого принца Уэльского и столь же молодого короля: Генрих VIII и Мария Тюдор.
Однако порой болезнь и преждевременная смерть настигали человека, которого мы знаем только потому, что он был связан с важной исторической личностью. Одним из таких людей был Лоуренс Вашингтон, который не только делился своими обширными знаниями об экономике и политике со своим глубоко преданным сводным братом Джорджем, но и научил его, как вести себя в высшем обществе, как заводить контакты и, как мы сегодня говорим, налаживать связи. Более того: страдания и преждевременная смерть Лоуренса дали Джорджу Вашингтону средства, которые в первую очередь сделали возможным его военное, социальное и в конечном счете политическое продвижение.
Сводные братья происходили из семьи плантаторов в Виргинии, которые были обеспеченными, но не слишком богатыми и (пока) не входили в элиту этой старейшей английской колонии в Северной Америке. Лоуренс, сын Огастина Вашингтона от первого брака, получил хорошее образование в школе-интернате в Англии. Во время его учебы мать умерла, а отец женился повторно. Вторая жена, Мэри, в феврале 1732 года родила сына: Джорджа Вашингтона.
У Джорджа были чрезвычайно сложные отношения с матерью, и Лоуренс сильно повлиял на его становление как личности.
Сперва Лоуренс начал военную карьеру и служил в звании капитана в роте Виргинии во время войны между метрополией Англией и Испанией в начале 1740-х годов. Эта война вошла в историю как «Война за ухо Дженкинса
Решающим обстоятельством для возвышения семьи Вашингтон была не военная отвага Лоуренса, а его удача – или талант – в выборе жены. Лоуренс завоевал сердце – и приданое – Энн Фэрфакс. Ее семья была невообразимо богатой и чрезвычайно уважаемой по стандартам колонии Виргиния. Вместе со своим братом молодой Джордж получил доступ к самым влиятельным кругам в Виргинии. Его биограф Рон Черноу пишет: «Связь с Фэрфаксами открыла мир невероятного великолепия для молодого Вашингтона, который по сравнению с ними, должно быть, чувствовал себя деревенским парнем. Удивительная карьера Вашингтона никогда бы не состоялась, если бы его судьба столь приятным образом не переплелась с интересами этого задающего тон рода»[143].
Джордж Вашингтон выбрал ремесло землемера: в представителях этой профессии была постоянная потребность, поскольку колонии расширялись на запад. Город Александрия, расположенный недалеко от столицы Вашингтона на реке Потомак, своим историческим центром, напоминающим шахматную доску, обязан измерениям 17-летнего геодезиста. Но юность Джорджа Вашингтона омрачало состояние здоровья Лоуренса. Вся его нежная забота о старшем брате выражена в письме, датированном маем 1749 года: «Дорогой брат, надеюсь, ты меньше кашляешь с тех пор, как я видел тебя в последний раз, и я также надеюсь, что ты думаешь о том, чтобы уехать из Виргинии»[144]. Первого не произошло, но это привело к осуществлению второго. Брак Лоуренса с Энн сделал его достаточно богатым, чтобы отправиться в долгое путешествие в Англию для консультации с врачами.
Однако и на родине опытные медики не смогли помочь Лоуренсу. Джордж сопровождал вернувшегося в Виргинию брата к недавно обнаруженным горячим источникам в Беркли-Спрингс, вода из которых могла способствовать улучшению состояния здоровья. Когда этого не произошло, братья приняли решение отправиться на Барбадос. Важным результатом этой поездки стало то, что у Джорджа появилась возможность понаблюдать за правлением местного губернатора. В своем дневнике молодой человек отметил, что представитель короля в колонии старался не совершать ошибки, допущенные его предшественником, и не проявлял излишней фамильярности по отношению к окружающим. Джордж запомнил этот урок: как генерал и президент он всегда держался на определенном расстоянии от подчиненных и граждан; на Барбадосе он научился тому, что считал должным обращением правителя и подданных.
Но тропический воздух не оказал положительного воздействия на здоровье Лоуренса, а дела пошли еще хуже. Через две недели после прибытия на Барбадос Джордж Вашингтон заболел оспой. Почти три недели он был прикован к постели, страдая от лихорадки и характерных гнойников, потом все прошло.
Переболев оспой, Джордж Вашингтон получил иммунитет, пригодившийся ему во время Войны за независимость: оспа свирепствовала в его армии.
Пребывание на Барбадосе, несомненно, было периодом укрепления связи между братьями, временем, когда они откровенно делились друг с другом своими заботами и надеждами. Но лечебного эффекта оно не имело. Лоуренс Вашингтон умер 26 июля 1752 года вскоре после своего возвращения. Он завещал поместье Маунт-Вернон вдове и юной дочери Саре. Обе ненадолго пережили его. Маунт-Вернон досталось Джорджу и стало основой его состояния и авторитета. Другой основой был брак с богатой вдовой Мартой Кастис. И после военного триумфа 1754–1763 годов, когда британцы сражались со своим главным колониальным соперником, Францией, Джордж Вашингтон стал, пожалуй, самым уважаемым человеком в Виргинии. При других обстоятельствах Лоуренс мог бы занять это место в социальной пирамиде.
Когда в 1775 году 13 колоний восстали против метрополии и годом позже провозгласили свою независимость, они доверили главнокомандующему ополчения Виргинии судьбу своей армии, а сторонники независимости в Конгрессе, фактически ставшие мятежниками, – и свои собственные судьбы. Когда была основана новая нация, не возникло сомнений, кто должен ее возглавить. После двух сроков пребывания в должности в 1796 году Джордж Вашингтон решил больше не избираться, установив при этом ориентир для своих преемников (за исключением Франклина Д. Рузвельта). Кем бы он ни был: плантатором, генералом или президентом – его тоска по Маунт-Вернону, наследию его брата и памяти о нем, всегда была сильна. После своей поездки на Барбадос Джордж Вашингтон никогда больше не покидал территории той страны, что впоследствии стала Соединенными Штатами Америки.
Глобальная эпидемия. Смерть во времена холеры
Среди огромного количества памятников Лондона едва ли можно заметить небольшую скульптуру в районе Сохо – точную копию водозаборной колонки, каких в прежние времена в столице Британской империи насчитывались сотни. Из них люди набирали питьевую воду. Но у этого насоса кое-чего не хватает – у него нет ручки. На этом месте была одержана первая победа над бичом XIX века: холерой. Также эта эпоха стала временем рождения эпидемиологии, науки о развитии и распространении болезней. Холера – по крайней мере, с точки зрения европейцев – это современная болезнь. Она поразила людей, когда их условия жизни резко изменились, чего не происходило на протяжении многих поколений.
Годы после окончания Наполеоновских войн были эпохой позднего романтизма и бидермайера, когда картины Каспара Давида Фридриха воссоздавали грандиозную, часто немного угрожающую природу, которая вскоре начнет повсеместно исчезать. Потому что период после 1815 года во многих частях европейского континента был отмечен стремительной индустриализацией по примеру Великобритании. На острове примерно с середины XVIII века в качестве нового источника энергии использовалась паровая энергия. Процветали рудники и угольные шахты, открывались фабрики и создавался совершенно новый способ передвижения, не зависящий от мышечной силы (лошадей и людей) и ветра. В сентябре 1825 года была открыта первая железная дорога между промышленным городом Стоктон и портовым городом Дарлингтон. Транспортное средство, спроектированное Джорджем Стефенсоном и названное локомотивом, тянуло грузовые вагоны, а вскоре и легковые – началась эра мобильности.
В континентальной Европе индустриализация была запоздалой и неравномерной. Любителям живописи того времени следует представить (или открыть на компьютере) рядом друг с другом две символических картины: «Прогулку в сумерках» Каспара Давида Фридриха, написанную примерно в 1835 году, где наступление темноты являет собой неземное спокойствие и создает почти осязаемый мир; и «Ночной Коулбрукдейл», изображенный Филиппом Якобом Лютербургом в 1801 году, символ промышленной революции. Здесь ночное небо, освещенное доменными печами, представляется вратами в ад. Но постепенно индустриальные пейзажи появились и в Германии, и Австрии (которая входила в Германский союз и на тот момент еще считалась частью Германии, пока их не разделила война 1866 года), особенно в Верхней Силезии и Рурской области. Некоторые города, которые прежде были не столь важны, стали промышленными центрами, например, Хемниц в Королевстве Саксония, который, в честь цитадели британской тяжелой промышленности получил название «Саксонский Манчестер». Неслучайно первое действительно важное железнодорожное сообщение, рассчитанное на перевозку пассажиров, в Германии появилось именно в Саксонии, между Дрезденом и Лейпцигом.
Индустриализация привела к резким демографическим изменениям: примерно с середины XVIII века население неуклонно росло, а в XIX веке прирост стал еще быстрее. Начала расти безработица: сельское хозяйство, прежде самая важная отрасль, больше не могло удовлетворить спрос на работу. Те, кто ее искал, а это были в основном молодые люди, потянулись в города: юноши – на фабрики, девушки – в дома буржуазии и дворянства, где по-прежнему была большая потребность в обслуживающем персонале. Все чаще людям приходилось жить вместе в замкнутом пространстве, с ненадежным водоснабжением и еще менее надежной системой избавления от человеческих и животных экскрементов.
Строительство жилья отставало от роста городов, и люди часто жили в тесном соседстве.
Чем выше были темпы индустриализации, тем большую ценность приобретала приватность. В период бидермайера, или формарца (термин, описывающий эпоху до революции в марте 1848 года), произошли расцвет и переоценка буржуазной семейной жизни. Историк Генрих Лутц, преподававший в Вене, описал происходившие изменения такими словами: «Контраст между доиндустриальными формами жизни, где семья еще была сообществом, необходимым для жизни и продуктивной работы, и “современной семьей”, которая приобрела новые черты, такие как приватность, эмоциональность (в том числе благодаря свободе выбора супруга) и в которой изменилось распределение ролей между мужем и женой, определили эпоху в целом, несмотря на некоторые региональные и социальные различия»[145]. И его коллега Томас Ниппердей согласился: «Семья высоко ценится именно потому, что она оплот приватности. Жить в семье, трудиться ради нее становится частью смысла жизни»[146].
Комфорт и сентиментальность характеризуют быт растущей буржуазии, которая все чаще находит свое место в социальной пирамиде между традиционной элитой, аристократией, и низшим классом пролетариев, резко увеличившим свою численность примерно с 1850 года. Картины того времени обычно сосредоточивается на частной жизни, отчасти из-за стремления художников абстрагироваться от политики. Картины изображают идиллию с хорошо одетыми, любящими друг друга и заботящимися о детях парами, с домашними концертами при свечах, людьми, читающими газету или держащими в руках томики Гете, расположившимися в частном салоне, кофейне или винном ресторане. Эти полотна периода формарца показывают «старые добрые времена», такие, какими их представляли: пары прогуливаются под руку (что едва ли можно было вообразить одно или два поколения назад) на фоне городских пейзажей тех лет – господа в модных сюртуках, дамы в струящихся платьях светлых или свежих весенних тонов, с осиной талией, шляпкой на голове, типичным для того времени атрибутом, и зонтиком в руке; вокруг них прыгают счастливые дети и выглядящая не менее счастливой собака. Подобные изображения, идиллия на которых не была ни постоянной, ни само собой разумеющейся, по-видимому, казались чем-то обычным. Повсеместно распространившись в искусстве и печатных изданиях, они стали зеркалом реальности, отражением первой половины XIX века.
В ту эпоху, когда буржуазная идиллия и стремительные, порой пугающие перемены шли друг с другом рука об руку, разразилась эпидемия, симптомы которой вызывали у современников такой ужас и отвращение, какой редко вызывали проявления других инфекций. В некоторые части Азии, особенно на Индийский субконтинент, холера возвращалась снова и снова. Неизвестно, проникала ли она в Европу до XIX столетия. Эпидемии с первичным заражением кишечного тракта существовали со времен Античности и, вероятно, с самого зарождения человечества, но инфекционные диарейные заболевания могут вызывать различные возбудители: сальмонеллы и шигеллы, амебы и черви; в современной Центральной Европе в роли возбудителя зачастую выступают вирусы, такие как норовирусы и ротавирусы. Холера, как правило, имеет гораздо более яркие симптомы, и ее появление в Европе примерно в 1830 году убедило врачей в том, что они имеют дело с совершенно новой эпидемией. Тошнота и диарея часто возникают почти внезапно; потеря жидкости через кишечник настолько велика, что тело пострадавшего быстро начинает страдать от сильного обезвоживания (эксикации), в результате чего лицо становится осунувшимся, а кожа приобретает синеватый или даже черноватый оттенок. Возбудитель
Симптомы холеры вызывали отвращение и стыд, вероятно, гораздо более сильные, чем те эмоции, которые люди более ранних эпох могли испытывать во время эпидемии чумы.
В эпоху, когда физиологические функции были табуированной темой, не могло быть ничего ужаснее, чем главный симптом холеры, который врачи на своем порой очень выразительном языке называют «водянистой диареей». Непроизвольное выделение литра или более жидкости могло настигнуть инфицированного где угодно, в экипаже на проселочной дороге или во время воскресного посещения церкви.
Эпидемиологи насчитали семь пандемий холеры в XIX и XX веках. В отличие от эпидемии, географическое распространение пандемии гораздо более обширно, и болезнь уносит большее число жизней; в случае пандемии заболевание, обычно инфекционное, может поразить весь континент (или несколько континентов). Первая крупная пандемия холеры началась в 1817 году со вспышки, необычайно сильной даже по индийским меркам. Она могла быть спровоцирована очень плохой продовольственной ситуацией, сложившейся в период аномальных погодных условий: в апреле 1815 года на территории современной Индонезии произошло мощное извержение вулкана Тамбора, что привело к ухудшению глобального климата[148]. Пандемия, продолжавшаяся до 1824 года, охватила большую часть Азии и достигла региона восточного Средиземноморья. Врачи прочитали об ужасных симптомах в медицинских журналах, образованные обыватели узнали о трагедии из газет, но Индия и Китай казались очень далекими. Такое отношение современников было оправданным: медленные средства передвижения в сочетании с очень коротким инкубационным периодом холеры в значительной степени исключали возможность ее попадания в Европу. Инкубационный период – промежуток времени между заражением и первым появлением симптомов – составляет от нескольких часов до трех дней. Для путешественников в 1820 году это означало, что британский колониальный чиновник, который садился в Калькутте на корабль до Ливерпуля или Портсмута и перед посадкой ел мидии, выловленные в грязной прибрежной воде, заболевал, пока корабль еще качался на волнах вблизи субконтинента. Экипажу следовало принять меры предосторожности, как и портовым властям города, откуда отчалило зараженное судно. За два месяца путешествия наш колониальный чиновник, несомненно, был бы давно похоронен в море, а вместе с ним и миллионы вибрионов в его кишечнике. В случае холеры неожиданное и бессимптомное занесение бактерии, подобное тому, как торговцы в XIV веке переносили чуму в своих товарах, где находились зараженные возбудителями блохи, не представлялось невозможным. Но вскоре технический прогресс это изменил.
Пока не появились быстрые способы перебраться из одной точки мира в другую, риск эпидемии в Европе был минимален: при инкубационном периоде от нескольких часов до нескольких дней за время пути больной успел бы умереть.
Таким образом, Европа оставалась в безопасности еще несколько лет, и, как неоднократно случалось в истории, именно солдаты, маршировавшие в одну из горячих точек континента, несли смерть в своем багаже или в своих телах. Другая вспышка в дельте Ганга в Индии распространила холеру на Персию, Афганистан и, наконец, на необъятные просторы Российской империи. В сентябре 1830 года Москва стала первым крупным европейским городом, который оказался поражен холерой. Многие жители бежали, начались беспорядки. В Москве, как и в других густонаселенных индустриальных центрах с высоким уровнем нищеты, вскоре распространился слух, что холера была всего лишь изобретением правителей и богачей, которые захотели избавиться от быстро растущего бедного населения и решили его отравить. Теории заговора часто сопровождали крупные эпидемии. Например, когда в 1980-х годах появился СПИД, высказывали предположение, что вирус был создан в лабораториях ЦРУ или что это оружие, используемое консервативными религиозными кругами для уничтожения гей-сообщества. В России такие подозрения подогревались зачастую суровыми действиями властей: когда в июне 1831 года холера достигла столицы, Санкт-Петербурга, больных доставляли в больницы насильно[149][150].
В конечном итоге политические волнения открыли холере дверь в Центральную и Западную Европу. В Польше в ноябре 1830 года произошло восстание против царской власти. Центральная часть Польши со столицей Варшавой была присоединена к России на Венском конгрессе в 1815 году после того, как три соседних страны – Россия, Австрия и Пруссия – в конце XVIII века разделили Польшу между собой. Таким образом, эта страна стала хорошим примером того, какая судьба может ожидать относительно свободомыслящие нации, правящая элита которых не желает вкладывать средства в национальную оборону. Ноябрьское восстание 1830 года переросло в короткую войну за независимость страны. Эта война для Польши не увенчалась успехом, и независимости полякам удалось добиться только в 1918 году. Французская карикатура под названием «La barbarie et le choléra morbus entrant en Europe» [151][152], опубликованная в 1831 году, ярко характеризует сложившуюся ситуацию: вслед за жестоким гигантом – варварством царского режима – топчущим храбрых поляков, в Европу приходит мрачный жнец.
Пруссия, западный сосед России и Польши, приняла меры по сдерживанию эпидемии на своей территории. Границу разрешалось пересекать только в двенадцати местах. Путешественников из пораженных холерой регионов помещали в карантин, который мог продолжаться от десяти до двадцати дней. Багаж очищали горячим паром с добавлением ароматических веществ; письма регулярно окуривали. Такое «холерное письмо» пересылалось только в том случае, если на нем был штамп «продезинфицировано».
Все эти меры оказались бесполезными. Кенигсберг и Данциг стали первыми крупными городами немецкоязычного региона, где люди начали умирать от холеры. Здесь также недовольство населения быстро обернулось против властей, которые были бессильны предотвратить распространение болезни, но раздражали людей бессмысленными репрессиями: «В итоге, как и в Санкт-Петербурге, восстание было спровоцировано несуразными действиями полиции. Собрание перед Кенигсбергским замком 28 июля в результате вмешательства полиции превратилось в драку, закончившуюся штурмом отделения полиции и его разграблением. С призывом “Заражено холерой, подлежит уничтожению”, сатирически высмеивающим государственную инструкцию по дезинфекции, все полицейские записи были выброшены на площадь и уничтожены»[153].
Каталог Лейпцигской книжной ярмарки за 1830 год содержит не менее 160 наименований работ, посвященных холере.
По мере распространения болезни люди быстро понимали, что столкнулись с совершенно новой угрозой. Произошел настоящий взрыв публикаций об этом недуге. Выходила специальная газета о холере, которая давала читателям советы о том, как поступать с инфицированными членами семьи или соседями, например, такие: «Если вы имеете дело с больным, никогда не приходите к нему трезвым и во время посещения никогда не сглатывайте слюну, жуйте корень дягиля, кардамон или ягоды можжевельника, а как только выйдете, вымойте руки разбавленным уксусом или раствором хлорной извести. Также рекомендуется курить табак»[154].
Поздней осенью 1831 года холера была в Берлине, из приблизительно 240 000 жителей там заболело около 2250 человек, а число умерших, согласно оценкам, составило 1417 человек. В других мегаполисах эпидемия собрала похожую дань, убив от 0,5 до 1 процента населения. В Гамбурге погибло около 1600 человек из 130 000 жителей, а в Вене 2200 человек из 330 000 жителей[155].
Когда холера вернулась в Гамбург в 1892-м, она бушевала преимущественно в трущобах пролетариата. В 1830-х же годах холера не щадила ни богатых, ни бедных. Ее жертвами стали некоторые знаменитости, в том числе Георг Фридрих Вильгельм Гегель, преподававший в университете, основанном его современником Вильгельмом фон Гумбольдтом. Вильгельм фон Штернбург описывает личность Гегеля следующими словами: «Как отец семейства, живущий в зажиточной буржуазной среде, как философ, все более уважаемый, но все чаще принимаемый в штыки, как интересный собеседник Гете и Жан-Поля, а также романтичного и консервативного прусского кронпринца, ставшего впоследствии королем Фридрихом Вильгельмом IV, Гегель стал “духовным институтом”»[156].
Через три недели после смерти Гегеля его вдова написала другу письмо о последних днях философа и его страхе перед эпидемией: «Несчастная холера тревожила и пугала моего Гегеля; он часто говорил: “С моим слабым желудком легко заболеть холерой”. Мне пришлось скупить целую аптеку лекарств от холеры. В случае несчастья мы были готовы вызвать врача. Он [Гегель] говорил, что ему повезло, потому что мы жили на природе на таком здоровом, чистом воздухе, который, как он надеялся, должен был защитить нас. Однако в конце октября нам пришлось уехать в город: начало занятий в университете. Худшее время года, дом легкой постройки – нельзя было дольше оставаться на природе. Гегель жаловался, что в связи с изменением воздуха он чувствует себя словно рыба, которую из родниковой воды пересадили в воду из-под выполосканного белья. Тем не менее он каждый вечер радовался, что эпидемия холеры пошла на спад, и все беспокойства улетучивались. Он начал читать свои лекции 10 и 11 ноября так живо и свежо, что все его слушатели были в восторге. В субботу он принимал экзамены в университете, а затем нанес несколько визитов. Вечером и утром в воскресенье за завтраком он был как всегда весел, но в 11 часов пожаловался на боли в животе и тошноту. Я сразу принесла чай и наши согревающие средства, в 2 часа прибыл доктор; боль в животе сохранялась в течение дня и ночи, “не очень мучительная, но вместе с тем тревожная”. Горчичники и пиявки не действовали, но на следующее утро боль прошла, была лишь слабость. Врач успокоил меня, сказав, что пульс – 90 ударов. При втором посещении он обнаружил, что состояние кардинально изменилось: пульс упал до минимума и стал невероятно слабым. От милого лица тянуло ледяным холодом, но оно оставалось преисполненным разума, сохраняя беззаботное спокойствие, какую-то сладкую истому. Еще четверть часа он жаловался на нехватку воздуха и просил, чтобы его перевернули на бок. В его милых чертах было невыразимое спокойствие. Это был самый нежный, самый блаженный сон – сон святого»[157].
Гегели были достаточно состоятельными, чтобы позволить себе сбежать из города во время эпидемии холеры.
«Жили на природе» Гегели в летнем доме, который называли Schlösschen[158], в тогда еще сельском Кройцберге. От этих условий жизни – вне всяких сомнений, с точки зрения санитарных норм более безопасных, чем проживание в центральной части города, – пришлось отказаться, поскольку Гегель был обязан читать лекции: «начало занятий в университете» сопоставимо с нынешним началом зимнего семестра. Квартира супружеской четы находилась в центре города на Купферграбене[159], напротив сегодняшнего Музейного острова. В описании, сделанном Марией Гегель в тот момент, когда ее боль была еще свежа – письмо было написано всего через три недели после смерти Гегеля, – примечательно не столько то, что она называет своего мужа «Гегелем» (это было широко распространено среди образованных представителей среднего и высшего классов того времени), сколько тот факт, что зажиточная семья была хорошо осведомлена об угрозе в большом городе и что у Гегелей – в отличие от 99 процентов других жертв холеры – в почти круглосуточном распоряжении был личный врач, от которого, впрочем, оказалось мало толку. Еще один примечательный факт – Мария Гегель вскоре узнала о застарелом желудочном заболевании своего мужа, которое заставило некоторых биографов Гегеля предположить, что он умер в Берлине во время холеры, но не от нее. Тем не менее холера остается официальной причиной смерти философа. Но такая известная личность в представлении жены и других современников не мог умереть такой ужасной смертью: кончина философа должна быть благородной, почти красивой и определенно достойной. Поэтому не исключено, что Мария Гегель, описывая смерть мужа, из стыда умалчивает о главном симптоме холеры – сильной диарее[160].
Среди жертв холеры также оказались двое известных прусских военнослужащих. Августа Нейдхардта фон Гнейзенау, военного реформатора, который, будучи молодым офицером, участвовал в войне за независимость США, король Фридрих Вильгельм III назначил командиром прусского корпуса на границе с Польшей. По приказу монарха прусские вооруженные силы должны были помочь русским войскам в подавлении польского восстания (русские подавили его без военной помощи Пруссии). Гнейзенау был великим стратегом, но ничего не понимал в медицине. 1 мая 1831 года он написал Вильгельму фон Шарнхорсту, своему зятю и сыну своего давнего соратника Герхарда фон Шарнхорста: «Сам я не считаю холеру настолько заразной или опасной». 9 августа он написал жене: «Если бы у меня был выбор, какой смертью я хочу умереть, то я бы предпочел холеру пушечному ядру или апоплексическому удару. В 71 год, когда былая умственная и физическая сила пошли на убыль и радостей от жизни ждать больше не стоит… тогда посреди эпидемии можно, подобно мне, взирать со спокойным равнодушием и проявлять заботу по отношению к другим, кто оказался под угрозой смерти»[161]. Его желание сбылось: через две недели он встретил смерть не от пушечного ядра, а от холеры. 16 ноября 1831 года за Августом Нейдхардтом фон Гнейзенау последовал начальник его штаба, известный военный теоретик Карл фон Клаузевиц.
Американский президент Джеймс Нокс Полк, еще одна жертва холеры, сначала был похоронен в братской могиле.
Другие нации также понесли значительные потери во время различных пандемий холеры в XIX веке – третья пришлась на период с 1839 по 1856 годы[162], четвертая разразилась с 1863 по 1875 год. На политической арене самое высокое положение среди жертв холеры занимал американский президент Джеймс Нокс Полк. Он был компромиссным кандидатом, который неожиданно победил на президентских выборах в 1845 году, и во многих отношениях необычным политиком. Еще до своего президентства он заявлял, что не хочет баллотироваться на второй срок. В дальнейшем он сдержал все свои значимые предвыборные обещания, включая вхождение Техаса, который в течение нескольких лет оставался независимым, в состав Соединенных Штатов и установление северной границы с британской Канадой, что было достигнуто за счет угроз и дипломатии. Техас, а вместе с ним и нынешние штаты Аризона, Нью-Мексико, Юта, Невада, отдельные части Колорадо и, прежде всего, Калифорния[163] перешли к Соединенным Штатам после непродолжительной войны против Мексики, – ныне позабытый большинством человек, сидевший в Белом доме, невероятно расширил территорию Соединенных Штатов. Покинув пост в марте 1849 года, Джеймс Нокс Полк отправился в прощальный тур по американскому югу. В июне он умер от холеры в Нэшвилле, столице своего родного штата Теннесси. Несмотря на власть и известность американского президента, его сразу похоронили в братской могиле, потому что трупы жертв холеры хоронили как можно скорее и без церемоний. Впоследствии Полк был эксгумирован и сначала погребен на территории его поместья, а затем в 1893 году перенесен в нынешнюю гробницу перед Капитолием в Нэшвилле. Еще один переезд, в город Колумбия, на его четвертое
Еще одной известной жертвой, вероятно, стал великий композитор Петр Ильич Чайковский. В качестве официальной причины смерти называют заражение холерой в результате употребления загрязненной и некипяченой воды в ресторане Санкт-Петербурга в октябре 1893 года. Также высказывают предположения о самоубийстве – посредством мышьяка или, возможно, даже путем сознательного употребления инфицированного напитка.
На момент, когда в 1831–1832 годах холера распространилась за пределы Пруссии, смерти этих двух выдающихся личностей были еще в далеком будущем. По крайней мере, некоторым государствам, таким как Саксония, удалось полностью предотвратить эпидемию благодаря введению строгих правил въезда и импорта (хотя такая тактика часто имела разрушительные последствия для экономики). В знак благодарности судьбе и властям в разных городах были воздвигнуты небольшие памятники, такие как Холерный фонтан в Дрездене, спроектированный Готфридом Земпером, посетившим «Флоренцию на Эльбе»[166].Этот фонтан находится недалеко от Дворца Ташенберг, то есть всего в нескольких шагах от еще более знаменитого творения Земпера, Дрезденской оперы.
В середине века холера поразила южную Германию – в первую очередь, Королевство Бавария, которое в ту пору переживало культурный расцвет. Великое изобретение XIX века, подарившее людям небывалую мобильность, теперь способствовало распространению холеры, как утверждает историк Манфред Вазольд в одном из своих многочисленных сочинений по истории эпидемии: «Город Нюрнберг, который не стоял ни на одной судоходной реке, до сих пор оставался нетронутым. Однако с 1852 года между Мюнхеном и Нюрнбергом открылось прямое, сравнительно быстрое железнодорожное сообщение, время в пути составляло около семи часов. И теперь эпидемия достигла и родины Дюрера. Связь была очевидна: поскольку поездка в карете продолжалась примерно столько же, сколько инкубационный период холеры, который в большинстве случаев составлял два дня, болезнь вряд ли могла попасть из Мюнхена в Нюрнберг. Если бы кто-то заразился в Мюнхене, то, взяв карету, по дороге заболел бы и буквально остался на обочине. С железной дорогой все было иначе: тот, кто заразился в Мюнхене и на следующий день сел в поезд, успел бы благополучно добраться до Нюрнберга и мог спокойно распространять возбудитель»[167].
Во Франции холера во время первой волны убила около 18 000 человек. Вероятно, самым ироничным хронистом эпидемии был проживавший в Париже уроженец Дюссельдорфа Генрих Гейне. Он написал длинную статью для газеты
В Англию холера попала в холодный сезон и протекала не так молниеносно, как в других местах.
Уже в первую вспышку эпидемия перебралась через Северное море и Ла-Манш в ведущую индустриальную страну и мировую державу XIX века – Великобританию, которой правила тогда королева Виктория. Холера появилась в портовом городе Сандерленд осенью 1831 года и в феврале 1832 года достигла Лондона, сердца Британской империи. Уже давно возникло подозрение, что питьевая вода растущего мегаполиса с его трущобами как минимум способствует развитию болезней и эпидемий. Карикатура Уильяма Хита
В Англии один из великих врачей той эпохи обнаружил способ передачи холеры и провел образцовое исследование, которое по праву считается золотым часом медицины и общественного здравоохранения. Этого новатора звали Джон Сноу.
Поделиться книгой: