Помоги проекту - поделись книгой:
Насколько восприимчив Александр был к чужим культурам, он продемонстрировал в Египте, который включил в свою постоянно растущую империю между двумя вышеназванными битвами. Он не только основал здесь Александрию, самый важный из его многочисленных городов, но и переехал в оазис Сива, где известный оракул подтвердил, что Александр был сыном Зевса. Александр умело объединил эту идею с египетским культом Амона и представился как Зевс-Амон, симбиоз обоих божеств – бараньи рога Амона, венчающие кудрявую голову Александра, можно увидеть как на нумизматических портретах, так и на скульптурах.
Завоевав Персидскую империю, он двинулся дальше на окраину известного в то время людям средиземноморской культуры мира. Его армия перешла через самый высокий горный хребет, который когда-либо видели греки, Гиндукуш, и попала в Индию во время сильных муссонных дождей. Даже местный правитель Пор не смог остановить македонцев, которых не напугало неизвестное и устрашающее оружие противостоящей им армии: боевые слоны. Когда вооруженных противников больше не осталось, Александр попытался покорить природу. Рассказы о том, что никто прежде не пересекал знойную пустыню Гедросию (на юго-востоке сегодняшнего Ирана), стали для Александра достаточным поводом отправиться в эти пустынные районы с частями своей армии. В ходе этой борьбы за выживание погибла четверть из его 15 тысяч солдат, но Александру было не свойственно думать о потерях на пути к бессмертной славе.
После более чем десяти лет военных походов и завоеваний Александр вернулся в Междуречье, чтобы реорганизовать свою империю. Символическим актом была массовая свадьба в Сузах в 324 году, когда элита его армии и руководства женилась на женщинах из персидского высшего сословия. Сам Александр в этот раз взял еще двух персидских жен – помимо Роксаны, на которой он женился семью годами ранее. Но, конечно, не в его натуре было мирно править и наслаждаться отдыхом. После нескольких спокойных месяцев он уже планировал следующий поход. Аравийский полуостров должен был быть завоеван. Но тут внезапно вмешалась судьба.
Распространена теория, что Александра отравили, но у историков много и других гипотез о причине его болезни и смерти.
Немногочисленные и, к сожалению, не совсем надежные источники описывают различные симптомы болезни, проявившейся у Александра в конце мая – начале июня 323 года до н. э. Согласно «Эфемеридам», у него держалась высокая температура, и здоровье постепенно ухудшалось. «Роман об Александре» (еще менее надежный источник) толковал болезнь еще драматичнее, чем поздние биографы, такие как Плутарх, Диодор Сицилийский, Курций Руф и Арриан[46]. Согласно их работам, Александр во время застолья внезапно почувствовал резкую боль в правой верхней части живота, как будто его пронзили копьем. «Роман об Александре» повествует об отравлении.
Яд – одна из популярных теорий о последней и смертельной болезни Александра. В объяснениях нет недостатка, особенно в современной медицинской литературе. Многие врачи сделали выводы в соответствии со своими специальностями и назвали предполагаемые диагнозы, а также представили более или менее значимые аргументы. Помимо отравления возможной причиной смерти называли малярию, брюшной тиф или другую желудочно-кишечную инфекцию, а также лихорадку Западного Нила. Также к смерти могли привести травма, полученная во время индийской кампании, или искривление позвоночника, которое было у него с рождения (несколько бюстов и статуй, изображающих Александра, демонстрируют кривошею, вынужденное положение головы). Нельзя исключать даже требующее неотложной помощи острое состояние, которое в наше время находится в ведении хирургов, например перфорацию двенадцатиперстной кишки, желудка или другого органа, поврежденного в результате хронического употребления алкоголя. Что общего у всех этих предполагаемых диагнозов: они объясняют некоторые из дошедших до нас предполагаемых симптомов, но не все. Малярия и брюшной тиф были эндемичными для этого региона, и эти варианты очень вероятны. Внезапная колющая боль, напоминающая удар копьем, если она была, конечно, нетипична для такой инфекции. Объяснением этому симптому, помимо перфорации, могло бы стать внезапное воспаление поджелудочной железы, острый панкреатит. Даже сегодня у этого заболевания по-прежнему довольно высокий уровень смертности (до 20 процентов), и одним из его основных факторов считается чрезмерное употребление алкоголя.
За несколько дней до смерти Александр продолжал планировать военную кампанию.
Реконструкция последних 11 дней жизни Александра указывает на лихорадку как на основной симптом помимо спорной колющей боли в верхней части живота. На третий день Александр почувствовал себя достаточно бодрым, чтобы развлечься и поиграть в кости со своим другом Медием; он также попросил, чтобы его перенесли к Евфрату, потому что надеялся на облегчение от свежего речного воздуха. Рассказывали, что еще 8 июня Александр отдал приказ флоту готовиться к предстоящей кампании. После он ослабел и не смог говорить. По всей вероятности, он умер вечером 10 июня 323 года до н. э. В эпоху Просвещения Иоганн Готфрид Гердер сетовал: «И вот, победитель умирает в самом прекрасном расцвете своей жизни, а с ним умирает вся эта надежда, вновь созданный греческий мир!» Александр создал многое, но не назначил преемника. Согласно преданию, когда его спросили, кому он доверит свою империю, Александр ответил: «Наилучшему».
Было предсказано, что обладание его бренными останками придаст авторитет и законность притязаниям его преемника на власть. Из всех полководцев Александра, которые, как диадохи[47], разделили империю между собой, именно его военачальник Птолемей забрал труп в свою сатрапию Египет. Было ли совпадением то, что из всех царств диадохов именно царство Птолемеев просуществовало дольше всех? Оно окончательно пало почти через 300 лет после смерти Александра, когда последняя представительница династии Птолемеев, Клеопатра VII, и ее возлюбленный, Марк Антоний, в морском сражении при мысе Акций в 31 году до н. э. были побеждены восходящей звездой Римской империи – Октавианом, который вскоре после этих событий стал именовать себя Августом.
Говорили, что Август (как и его приемный отец, Цезарь, а после него такие римские императоры, как Септимий Север и Каракалла) во время своего посещения Египта пришел поклониться «Сема» – мавзолею великого Македонянина в Александрии. Гробница стала центром массового паломничества в Римской империи, но где-то в IV в. н. э., после чумы и цунами, след последнего места упокоения Александра Великого был утерян.
Римская империя. Император и кесарево безумие[48]
В возрасте 24 лет необычайно молодой новый правитель крупнейшей империи, которую когда-либо (по сей день) видел европейский мир, был чрезвычайно популярен среди населения и, что более важно, был на хорошем счету у институтов власти, Сената, легионов и Преторианской гвардии. Именно эти элитные войска (выполнявшие как военную, так и полицейскую функцию в Риме, центре империи), а отнюдь не легионы, находящиеся далеко от столицы, могли стать решающим фактором силы. Был март 37 года нашей эры, и казалось, что наступала новая блестящая эпоха. Новый человек во главе хорошо организованного государства понизил налоги, позволил политическим ссыльным вернуться в Рим и дал народу то, что он просил:
Светоний, античный писатель и биограф римских правителей, для описания перехода от великих дел к злодеяниям выбрал такие слова: «До сих пор шла речь о правителе, далее придется говорить о чудовище»[49][50]. Потому что у молодого правителя были свои, мягко говоря, особенности, которые сделали его имя синонимом разврата, извращения и психических отклонений. Как и в случае с Александром Македонским, существует лишь несколько источников информации о Калигуле и других императорах, и их подлинность порой вызывает сомнения. Светоний – главный источник. Однако он родился почти через поколение после времен Калигулы и, как любой историк, определенно имел свои собственные представления и критерии оценки, и мы не знаем, оправданны ли они. Кроме того, Светоний имел склонность прислушиваться к сплетням и слухам – чем грубее подробности, тем охотнее он вплетал их в свое пережившее тысячелетие литературное творчество, до сих пор чрезвычайно занимательное чтение для тех, кто интересуется историей.
Независимо от того, насколько правдива биография Калигулы, составленная Светонием, нет никаких сомнений в том, что состояние психики этого правителя отличалось от нормального. Примерно через шесть месяцев после вступления в должность он перенес серьезную болезнь, полностью изменившую его. Весьма вероятно, что у него были припадки, возможно, эпилепсия, от которой страдали несколько человек из его семьи, династии Юлиев-Клавдиев. Среди них был и сам родоначальник династии, основатель римской системы диктаторского правления, которая под руководством его приемного сына Октавиана (позже императора Августа) превратилась в империю: Гай Юлий Цезарь. В любом случае, Калигула избегал плавания, столь популярного времяпрепровождения среди римской элиты: припадок, случившийся в воде, мог быть фатальным[51].
Работы древнеримского писателя и историка Светония считаются одним из важнейших дошедших до нас источников. Они изобилуют красочными, но далеко не всегда правдивыми подробностями.
Серьезным заболеванием Калигулы, поразившим его осенью 37 года нашей эры, мог быть энцефалит, воспаление головного мозга, обычно вызываемое вирусами, усиливающими существующие патологические или асоциальные черты характера. Потому что картина, которую представлял собой Калигула, – опять же при осторожном рассмотрении источников – не очень привлекательна. Он начал убивать потенциальных соперников, в том числе из числа членов его собственной семьи. Манера исполнения казней, на которых он сам любил присутствовать, становилась все более жестокой. Должно быть, у него были кровосмесительные сексуальные отношения со своей сестрой Друзиллой. Когда она умерла летом 38 года нашей эры, он приказал устроить государственный траур, какого еще никогда не объявляли в Риме ни по одной женщине. Говорят, что он отрубил руки рабу, который был пойман на краже, и повесил их себе на шею. Во время ужина во дворце Калигулы наказанного человека показали гостям в качестве устрашения, чтобы никто не надумал присвоить себе столовое серебро. Однажды, когда во время игр закончились гладиаторы, он приказал вытащить зрителей на арену, где несчастных поджидали львы и тигры. Вдобавок он предавался сексуальным распутствам, которые шокировали даже высшее сословие Рима. Калигула одарил своего любимого коня драгоценностями и сделал его сенатором, в то время как настоящие сенаторы все больше опасались за свою власть, а также за свою жизнь.
Калигула страдал от воспаления мозга, и некоторые исследователи предполагают, что именно оно влияло на его поступки.
Вероятно, за убийством императора преторианцами стоял Сенат, этот некогда могущественный государственный орган. 24 января 41 года нашей эры, менее чем через четыре года после восхождения Калигулы на престол, его закололи в театре, нанеся множество ударов мечом. Светоний описывает последнюю минуту тирана и последовавший за этим хаос с присущей ему любовью к подробностям: «Он упал, в судорогах крича: “Я жив!” – и тогда остальные прикончили его тридцатью ударами – у всех был один клич: “Бей еще!” Некоторые даже били его клинком в пах. По первому шуму на помощь прибежали носильщики с шестами, потом германцы-телохранители; некоторые из заговорщиков были убиты, а с ними и несколько неповинных сенаторов»[52].
Вопрос, был ли Калигула действительно безумным по определению современной психиатрии или «всего лишь» наделенным властью циником с садистскими наклонностями, остается без ответа на протяжении вот уже почти двух тысяч лет. За это время его имя стало символом называемого кесарева безумия, свойственного эпохе Римской империи. К другим представителям этого времени с признаками паранойи, психоза или шизофрении относятся в первую очередь Нерон, Элагабал и Каракалла. Тем не менее в пользу существования в Римской империи определенных защитных механизмов и процессов самоочищения говорит тот факт, что из этих четырех императоров, выделяющихся своими психическими отклонениями, трое правили очень недолго, прежде чем были насильственно отстранены от исполнения обязанностей. Калигула правил всего три года и десять месяцев. Каракалла, один из первых правителей Европы, с которым ассоциируется понятие «террор», несет ответственность за убийство нескольких тысяч человек. Однажды, когда ему показалось, что публика на арене насмехается над ним, он устроил беспорядочную резню среди зрителей. Каракаллу свергли с императорского престола через шесть лет (он правил с 211 по 217 год нашей эры) в результате заговора во время кампании в Междуречье. Но после него в Риме остались великолепные термы Каракаллы.
Элагабал, бывший, по слухам, незаконнорожденным сыном Калигулы, продержался почти столько же – три года и десять месяцев, с мая 218 по март 222 года. Его личная жизнь также окрашена развратом, но это не значит, что молодой правитель (он умер всего в 18 лет) непременно был сумасшедшим. Он просто не соответствовал – в основном из-за попытки перенести на римскую почву культурные традиции Востока – и без того размытым нормам морали той эпохи.
Единственным императором с психологическими отклонениями, задержавшимся у власти надолго, был Нерон, правивший Римом и своей империей с 54 по 68 годы нашей эры. История о том, как он поджег Рим и при этом играл на лире и пел, считается одной из самых долгоживущих легенд Древнего Рима, но при этом нет практически никаких доказательств ее правдивости. Когда в июле 64 года вспыхнул пожар, Нерона вообще не было в Риме; катастрофа произошла скорее из-за засушливого лета и обилия строительных огрехов в перенаселенном мегаполисе. Плохая репутация Нерона обусловлена скорее его обращением с некоторыми членами семьи – он приказал убить свою мать – и с первым серьезным преследованием христиан, начавшимся по его указу.
Но Римская империя никоим образом не находилась под властью кесарева безумия. Состояния психики нескольких правителей (включая Домициана[53], правившего с 81 по 96 год нашей эры) считаются отклонениями от нормы, сформировавшей одну из самых долгоживущих форм правления в европейской истории. Принципат, правление индивида в сотрудничестве, а иногда и в конфронтации с правящими элитами, такими как Сенат и вооруженные силы, – это история успеха. Этот режим просуществовал со времен его основателя Октавиана Августа (с 27 года до н. э. Августа называли
Такая успешная модель была бы невозможна без череды очень умных правителей, обладающих талантами государственных деятелей. Они достигли отличных результатов, хотя некоторые из них боролись с физическими недугами, от которых во времена Античности не существовало лечения. Их предшественник Цезарь, при котором Римская республика в конце концов стала диктатурой, скорее всего, страдал эпилепсией, которая раньше называлась падучей болезнью. В античные времена, как, впрочем, и в наше время, мужчины среднего возраста, испытывающие постоянный стресс (например, при управлении огромной империей), были подвержены сосудистым заболеваниям, таким как сердечные приступы и инсульты. Одним из императоров, умерших в результате такого сосудистого заболевания, был Траян[54]. После его внезапной кончины в 117 году нашей эры Римская империя достигла пика своего расцвета. Траян вместе с Адрианом (117–138 гг.), Антонином Пием (138–161 гг.), Луцием Вером (161–169 гг.) и Марком Аврелием (161–180 гг.) составляют список так называемых «хороших императоров». Они были государственными лидерами, о которых большинство народов, проживавших в последующие столетия на территории Европы, могло только мечтать.
От имени «Цезарь» произошли титулы «царь» и «кайзер».
Римская империя оставила глубокий след в культуре, языках и традициях значительной части Европы, а также в ее политической традиции. Еще сто лет назад, до конца Первой мировой войны, притязание на статус цезарей проскальзывало в титулах властителей нескольких крупных европейских держав. Эпоха царей и кайзеров в России, Германии и Австрии безвозвратно завершилась катастрофой XX века.
С медико-исторической точки зрения в культуре Рима впечатляет общественное здравоохранение, которое устанавливало новые стандарты. Его достижения смело можно называть новаторскими, хотя по сравнению с текущим состоянием медицинских знаний они и кажутся нам неадекватными или даже контрпродуктивными. Так, например, римские общественные туалеты, в которых иногда имелся даже слабый смыв воды, вне всяких сомнений, были шагом вперед по сравнению с широко распространенной дурной привычкой справлять нужду где придется. Однако способ поддержания личной гигиены оставлял желать лучшего: для этого использовалась прикрепленная к палке губка, общая для всех посетителей[55]. Римская тенденция посещать общественные купальни – свидетельство стремления людей к чистоте и, в самом широком смысле, к соблюдению гигиены, даже если вода в термах определенно не отвечала сегодняшним гигиеническим требованиям. С ростом мегаполиса росли и проблемы. Тибр был окончательно загрязнен и стал рассадником бактерий; в окрестностях города часто случались вспышки малярии. Тем не менее соблюдение правил гигиены, профилактическая медицина и работа образованных целителей, которые доверяли своему опыту и наблюдениям (а не руководствовались религиозными догмами, как в Средние века) в Древнем Риме и его провинциях ценили превыше всего. Ничего подобного до тех пор в Европе не существовало. Кое-где такого уровня не удавалось достичь вплоть до XIX–XX веков.
В период расцвета в Риме проживало около 1,2 миллиона человек.
Трансформация римского мира в пятом столетии в результате растущей внутренней ослабленности, снижения компетентности правителей и массовой иммиграции чужеземных народов через оставшиеся без надзора границы, по словам английского историка и археолога Брайана Уорд-Перкинса, привела к «катастрофическому падению уровня жизни, [грядущие] “темные времена” были поистине удручающими». Он завершает свою замечательную книгу о падении Римской империи предупреждением: «Римляне до падения Империи, как и мы сегодня, тоже были уверены, что их мир будет существовать вечно без фундаментальных изменений. Они заблуждались. Мы поступим мудро, если не будем уподобляться их самодовольству»[56].
«Черная смерть» в Европе. Чума
Величайшая демографическая катастрофа в истории нашего континента берет свое начало на периферии Европы. Именно там началась эпидемия, жертвами которой относительно общей численности населения пало больше мужчин, женщин и детей в процентном отношении, чем от всех естественных, случайных или намеренно начатых катастроф за последние два тысячелетия (включая Вторую мировую войну). Всего за пять лет от четверти до трети европейцев (с большими региональными различиями) встретили преждевременную смерть, большинство из них были похоронены в братских могилах.
Город Каффа (сегодня Феодосия) на восточной оконечности Крыма был важным торговым постом Генуи, итальянского города-республики, который в XIV веке был одной из самых важных экономических держав Европы. С лета 1346 года Каффу осаждали татары, но им не удалось взять город, потому что в лагере свирепствовала болезнь, которая сильно сократила их численность и в 1347 году наконец вынудила прекратить осаду. Однако, как утверждают летописцы тех лет, прежде чем оставить город, раздосадованные татары прибегли к биологическому оружию: используя катапульты, они перебросили трупы умерших от эпидемии через стены Каффы. Как это часто бывает с историями из давно минувшей эпохи, этот инцидент мог быть приукрашен или, по крайней мере, не был единственной причиной того, что последовало далее. Также можно предположить, что в Каффу проникли крысы, сопровождавшие татарскую армию, а вместе с ними и паразит, живший в их шерсти: крысиная блоха
Смерть свирепствовала в Каффе, и генуэзцы в спешке бежали из города. На кораблях началось вымирание, но недостаточно быстрое, чтобы эпидемия успела затухнуть в открытом море. Осенью 1347 года корабли доставили чуму на Сицилию, откуда она быстро распространилась. Слухи о том, что генуэзские корабли везут в своих трюмах смерть и погибель, опередили галеры, поэтому родной город отказался пускать моряков и торговцев в порт Генуи. Таким образом, в последние дни 1347 года Марсель стал конечным пунктом смертоносного исхода из Каффы. Прежде чем закончилась суровая зима того года, половина его жителей погибла[57].
Болезнь не была для Европы чем-то новым, но о ней давно забыли. И никогда еще она не бушевала с таким размахом, как в 1347–1352 годах. Не в последнюю очередь потому, что в XIV веке болезнь столкнулась с совершенно другими демографическими, социальными и эпидемиологическими условиями, чем в более ранние эпохи.
За пять лет чума унесла жизни около четверти европейцев.
В Восточной Азии чума, вероятно, существовала задолго до начала нашей эры. Что касается европейского региона, то наиболее раннее предполагаемое ее появление, которое можно считать достоверным, упоминается греческим историком Фукидидом. Так называемая Афинская чума поразила город в начале долгой Пелопоннесской войны, которая продолжалась с 431 по 404 год до н. э. и привела Афины от пика могущества к упадку. Фукидид как очевидец описывает историю этого конфликта в одном из классических произведений греческой Античности, а также рассказывает об отмеченных у себя симптомах недуга, который с 430 года распространился в городе, переполненном многочисленными беженцами. Иногда эту эпидемию еще называют чумой Фукидида. Заболевание неспецифично началось с лихорадки, головной боли, кашля и чихания, прежде чем добавлялись желудочно-кишечные симптомы: «Больные большею частью умирали от внутреннего жара на седьмой или на девятый день, все еще несколько сохраняя силы. Если больной переживал эти дни, болезнь спускалась на живот, там образовывалось сильное нагноение, сопровождавшееся жестоким поносом, и большинство больных, истощенные им, затем умирали. Зародившись прежде всего в голове, болезнь проходила по всему телу, начиная сверху; а если кто переживал самое тяжелое состояние, то болезнь давала себя знать поражением конечностей. Поражению этому подвергались детородные части, пальцы рук и ног, и многие с выздоровлением теряли эти члены, а некоторые лишались и зрения. Были и такие, которые тотчас по выздоровлении забывали решительно обо всем и не узнавали ни самих себя, ни своих близких»[58][59].
Звучит довольно зловеще, но не очень похоже на чуму! Фукидид упомянул, что птицы тоже внезапно умирали, но в его тексте нет упоминания о вымирании крыс или массовой гибели грызунов в целом. Так что по сей день остается загадкой, что представляла собой чума Фукидида, или аттическая чума (названная в честь полуострова Аттика, на котором расположены Афины). Кандидатами считаются вирусы и сальмонелла, а также есть подозрения, что эпидемия могла быть вызвана несколькими возбудителями или что речь идет о неизвестном или исчезнувшем в наше время инфекционном заболевании.
Другая чума античности, по всей видимости, тоже не соответствует своему наименованию. Так называемая Антонинова чума, скорее всего, была эпидемией оспы, что также подтверждает оставленное очевидцем описание симптомов: «…у многих она поразила все лицо, только глаза оставались свободными, она распространилась также на шею, грудь и руки, покрывая кожу отвратительными струпьями»[60].
Чума Фукидида, начавшаяся в 430 году до н. э., и Антонинова чума, разразившаяся в 165–167 годах н. э., не были собственно чумой.
Болезнь, которую мы сегодня понимаем под чумой, получила распространение в Средиземноморье только в поздней Античности. Для нее была подготовлена почва, как и позднее, когда она появилась в 1347 году после климатической катастрофы. В результате случившегося около 535 года извержения вулкана в Восточной Азии в атмосферу был выброшен пепел, что, по-видимому, привело к уменьшению солнечного света и, следовательно, к снижению температуры во многих частях света. Проведенное финским университетом дендрохронологическое исследование (анализ годовых колец, который может предоставить информацию о погодных условиях во время роста деревьев) на 536 год показало неожиданное похолодание. За ним последовали еще два снижения средних значений температуры, причем самые низкие за последние полторы тысячи лет показатели пришлись на 542 год. Такая климатическая аномалия с небольшим количеством солнца, продолжительными снегопадами и дождями или, наоборот, с периодами засухи, когда скудный остаток урожая порой уничтожал град (вследствие чего в некоторых провинциях Китая в 536 году наступил голод), была чрезвычайно опасной для аграрных культур, подобных позднеантичным. Плохие урожаи и, как следствие, нехватка продовольствия привели к тяжелой нужде.
Подавляющему большинству людей в VI веке, как и во все предыдущие и многие последующие века, приходилось упорно бороться за свой хлеб и рис; многие люди недоедали, но даже если они и ели досыта, пища была далеко не самой сбалансированной. После обусловленного изменением климата неурожая – а точнее, нескольких неурожаев, потому что узкие годовые кольца дендрохронологических образцов того времени указывают на кризис, продолжавшийся несколько лет, – общее состояние здоровья людей резко ухудшилось. А это, прежде всего, означало, что иммунная система, собственная защита организма, была ослаблена.
Чума пришла из Африки, и, как и в 1347 году, виной тому стали торговые отношения: серьезная торговля способствовала распространению заболевания. В 542 году чума достигла города Пелузия на Ниле, важного перевалочного пункта для вывозимых из Африки товаров (а теперь и для возбудителей болезни), где они хранились перед отправкой через Средиземное море. За несколько дней триумвират крыс, блох и иерсиний со скоростью груженого парусного корабля добрался до Рима и Марселя, побережья Испании, но, прежде всего, центра европейской цивилизации – Константинополя. По суше они передвигались медленнее. Тем не менее в том же году чума поразила Иерусалим и Антиохию, оплот раннего христианства (сегодня это турецкий город Антакья). Там жил и работал историк Прокопий Кесарийский, который подробно описал вспышку заболевания: «В то время случилась эпидемия, способная уничтожить весь человеческий род. Всем другим бедствиям, которые ниспосылают Небеса, мудрые люди могут найти объяснение. Но для этой напасти невозможно подобрать в словах или мыслях какое-либо объяснение, кроме как Божья кара. Большинство людей оказались охвачены болезнью и даже представить не могли ни наяву, ни во сне, что их ждет»[61]. У пострадавших внезапно поднималась температура, но «тело не меняло прежний цвет <…>, и оно не было горячим, как можно было ожидать. Температура была такой слабой, что ни сам больной, ни врач, который его осматривал, не могли заподозрить опасность. Поэтому, естественно, никто из пораженных болезнью не ожидал, что может умереть от нее. Однако в отдельных случаях в тот же день, у некоторых на следующий день, а у кого-то несколько дней спустя появлялись опухоли в виде шишек, и это наблюдалось не только внизу живота, но и в подмышечных впадинах, в некоторых случаях за ушами, а также на бедрах. У одних смерть наступала немедленно, у других – через несколько дней; а у некоторых на теле появлялись черные гнойнички размером с чечевичные зерна, и эти несчастные не проживали больше ни дня, а сразу умирали. Многих также без видимой причины рвало кровью, что сразу приводило к смерти»[62].
Это раннее и очень точное описание симптомов заболевания. Клинические проявления чумы инфекционисты подразделяют на три варианта. Символом эпидемии служит бубонная чума, для клинической картины которой характерны сильные опухания лимфатических узлов, особенно в паху и подмышечных впадинах, а также на других участках тела. Эти шишки могут быть огромными, почти с теннисный мяч, и темнеют от кровоизлияний. Гравюры и аналогичные изображения эпохи позднего Средневековья показывают, как разные целители вскрывают такие шишки, также называемые бубонами, режущим инструментом, напоминающим скальпель. При отсутствии лечения около 60 процентов инфицированных умирают. От легочной чумы, которая поражает главным образом органы дыхания, смертность выше, чем от бубонной чумы: более 90 процентов пациентов умирают при отсутствии лечения. Легочная чума прерывает классическую цепочку заражения от блох через крыс к человеку: она может передаваться напрямую от человека к человеку воздушно-капельным путем. Возбудители отправляются на поиски новых жертв, когда у инфицированного выделяется жидкость из дыхательных путей при кашле, чихании или говорении. Особые опасения вызывает чумной сепсис, заражение крови возбудителями с поражением множества органов, которое в прошлом неизбежно приводило к смерти.
Из-за темного цвета больших участков тела и бубонов, которые порой были окрашены в черный цвет, самой страшной эпидемии 1347–1352 годов дали название «черная смерть».
Эпидемия чумы VI века нашей эры связана с именем императора Юстиниана I, правившего в то время Восточной Римской империей. Император, проживавший в Константинополе, сам заболел, но выжил. На время управление взяла на себя его жена Феодора. «Юстинианова чума» была одной из величайших эпидемий в истории, число погибших оценивается в несколько миллионов. Чума накатывала на Европу волнами: в течение следующих двух столетий снова и снова вспыхивали очаги инфекции, и в 664–666 годах эпидемия поразила Британские острова. Потом чума утихла. Важное условие быстрого распространения болезни – тесное совместное проживание большого количества людей, а с ними и большого количества крыс, в ограниченном пространстве: в городе. Однако раннее Средневековье, которое часто не совсем уместно называют Темными веками, не было временем расцвета урбанизации, как раз наоборот. Во многих регионах города, процветавшие во времена Римской империи, обезлюдели. На упадок инфраструктуры и снижение уровня цивилизации указывают многие другие признаки. Ситуация изменилась лишь тогда, когда в период Высокого Средневековья также началось развитие городов и городской культуры.
Расцвет сменился фазой кризиса, который достиг своего ужасного апогея с появлением «черной смерти». Добрыми 30 годами ранее появилась важная предпосылка для распространения чумы – снова свою роль сыграло изменение климата. С 1315 года началось время «Великого дождя», за которым после многочисленных неурожаев последовал «Великий голод». Люди видели в дождях, которые постепенно привели к невиданному прежде кризису снабжения, Божью кару, новый вариант библейского потопа. Аналогичным образом чума рассматривалась как бич Божий, якобы наказывавший людей за грехи. Бесконечные дожди стали катастрофой для общества, демографический рост которого не сопровождался улучшением инфраструктуры, способной худо-бедно защитить средневековую Европу от подобных кризисов. Первыми умирали бедные, но вскоре голод поразил и более состоятельных людей. Как заметил Жиль Ле Мюизи, настоятель аббатства Сен-Мартен-де-Турне, живший на территории современной Бельгии: «как мужчины, так и женщины, и влиятельные, и занимающие среднее положение, и заурядные, старые и молодые, богатые и бедные умирали каждый день в таком большом количестве, что воздух почти везде был испорчен [зловонием трупов]»[63]. Даже если после великого голода в течение 1320-х и 1330-х годов сельское хозяйство почти пришло в норму, население было не только истреблено, но и ослаблено. Кроме того, с точки зрения современного человека в средневековых городах сложилась катастрофическая гигиеническая ситуация: тесное сосуществование людей и домашнего скота (во многих городах овцы и коровы также содержались в пределах городских стен); вездесущие нечистоты, поскольку избавление от отходов и экскрементов практически никак не контролировалось. Для вернувшихся в Европу
В тканях блохи могли жить днями, а иногда и неделями, но комфортнее всего они чувствовали себя в шерсти крыс, обитавших в трюмах почти каждого корабля.
Чума распространялась среди торговцев, беженцев, путешественников и перемещалась с их багажом. Фильмы «Носферату» Фридриха Вильгельма Мурнау (1922) и Вернера Херцога (1979) – впечатляющие кинематографические изображения распространения чумы. Различные портовые города закрылись для прибывающих судов или ввели карантин; город Рагуза на Адриатике, нынешний Дубровник, считается первым городом, который начал придерживаться такой профилактики инфекции. Но в защите стабильно обнаруживались все новые бреши. На новость о распространении чумы во Франции в Англии отреагировали не без злорадства, поскольку Столетняя война сделала из этих двух стран заклятых врагов. Надвигающаяся опасность была признана, и епископ Бата и Уэллса предупредил: «Катастрофическая эпидемия с востока достигла соседнего королевства [Франции], и следует опасаться, что, если мы не будем продолжать благочестиво молиться, чума раскинет свои ядовитые ветви и над этой землей»[64]. Тем не менее она попала в Англию через небольшой портовый город Мелкомб[65], откуда опустошительным смерчем пронеслась по островному королевству, где погибло от 40 до 50 процентов населения[66].
Исследования смертности от чумы в Англии показывают, что никто не был полностью защищен от эпидемии, но, как всегда, принадлежность к высшему классу была преимуществом. Аристократия жила в каменных домах, а не в деревянных и глиняных лачугах, как крестьяне, и поместья были не таким рассадником крыс, как переполненные кварталы в трещащем по швам Лондоне. Уровень смертности среди представителей аристократии составлял 27 процентов. Напротив, смертность среди сельского населения и наемных работников составляла от 45 до 70 процентов в зависимости от региона[67]. Как нередко случается во времена эпидемий и кризисов, один из политических соперников попытался воспользоваться тяжелым положением своего противника. В Шотландии «смеялись над врагом и отвратительной грязной смертью Англии». Летом 1350 года шотландцы собрали армию на границе с Англией, чтобы нанести тяжелый удар по обычно гораздо более сильному соседу. Но «Божья рука мщения», как назвал ситуацию хронист того времени, настигла армию, и чума распространилась и на королевство на севере Британских островов[68].
Двумя социальными последствиями «черной смерти» стали поиск козлов отпущения и появление флагеллантов. Хотя чуму в первую очередь объясняли разгневанностью Бога на грешников, считалось, что виновных можно найти и среди смертных. В результате пострадала группа населения, которая и в прошлом, и в последующем неоднократно становилась жертвой фанатичных, часто целенаправленно действующих толп: еврейские общины во многих частях Европы. На этот раз их заподозрили в отравлении колодцев. Летом 1348 года начались убийства евреев в некоторых городах на юге Франции и в Испании. Они переросли в погромы, с которыми власти боролись без особого энтузиазма. И снова рассказ о еврейском заговоре не давал людям покоя; городам, в которых имели место массовые расправы, нет числа. Генрих Трухзес, священнослужитель из Констанца, сухо отметил: «В период между Днем всех святых в 1348 году [1 ноября] и днем святого Михаила в 1349 году [29 сентября] все евреи между Кёльном и Австрией были сожжены и убиты»[69]. Происходили «убийства, масштабы которых были настолько велики, что историки говорят о самой страшной катастрофе для евреев Центральной Европы, не считая “окончательного решения”[70] в годы национал-социализма»[71]. Ужасающие события, имевшие место во многих городах, были тщательно изучены историками. В Базеле евреев собрали в деревянном здании на одном из островов на Рейне, после чего здание заперли и подожгли. В Страсбурге 14 февраля 1349 года горожане-евреи, не успевшие сбежать, были согнаны обнаженными на кладбище и там убиты. В этой бойне в День Святого Валентина погибли приблизительно 900 человек из общины, насчитывавшей около 1800 членов[72]. Флагеллантами называли сообщества путешествовавших по стране фанатичных верующих, которые на глазах у изумленной и шокированной публики бичевали себя плетками, часто с вшитыми в концы небольшими металлическими стружками. Умерщвлением плоти они пытались искупить грехи людей. Флагелланты, к которым светские и церковные власти часто относились с подозрением, в годы эпидемии нередко оказывались замешаны в кровавом антисемитизме. В нескольких местах, например во Франкфурте-на-Майне, флагелланты принимали участие в погромах или подстрекали к ним.
«Черная смерть» имела два важных последствия для социума: появилось движение флагеллантов, а в поисках виновных в грехе вспыхнула волна антисемитизма, унесшая множество человеческих жизней.
Летом 1352 года чума в своем разрушительном шествии по континенту достигла последнего крупного европейского города. Москва находится в доброй тысяче километров к северу от Крыма. Начав свое путешествие от Каффы, чума проделала путь, который на карте чем-то напоминает петлю палача. Чума проникла глубоко в сознание европейцев. На протяжении долгих столетий название этой болезни оставалось синонимом апокалипсиса, типичного видения конца света. Одним из величайших произведений искусства того периода, неизбежно вызывающим ужас при взгляде на него, считается гравюра на дереве «Четыре всадника Апокалипсиса», созданная Альбрехтом Дюрером в 1498 году. Известный историк медицины Ханс Шадевальдт так описывает четырех предвестников грядущих напастей: «На красном коне сидел всадник по имени Война с большим мечом. Ему было предначертано “взять мир с земли, и [сделать так,] чтобы убивали друг друга[73]”. Всадник напротив, сидевший на черном коне, держал в руке весы, что символизировало рост цен: “хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий[74]”. А на бледном коне сидел тот, чье имя было Смерть, за которым следовал Ад. На белом коне сидел всадник с луком, и он был символом того, что в то время и много веков спустя называли чумой, имея в виду болезнь. Лук и стрелы были инструментами, с помощью которых Аполлон, древний бог здоровья и болезней, насылал эпидемии, подобные той, что у Гомера поразила армию захватчиков-греков во время осады Трои. И на протяжении веков, почти до наших дней, смертоносная стрела оставалась символом эпидемии»[75].
Чума задержалась у европейцев на долгие столетия. В XVII веке наблюдались особенно частые эпидемии, нередко связанные с многочисленными войнами той эпохи, к примеру, Тридцатилетней войной – в то время четыре всадника апокалипсиса собирались вместе особенно часто. Медицина была по большей части бессильна; чумные доктора, скитающиеся по улицам в защитных костюмах, не имели ни малейшего представления о причинах эпидемии, не говоря уже о том, как лечить болезнь. Лишь на рубеже следующего столетия, в эпоху Просвещения, эпидемия чумы постепенно утихла, и после последней вспышки в Европе в 1722 году это бедствие человечества встречалось редко. Этому способствовало то, что люди перестали делить кров с животными, а некоторые слои населения стали постепенно овладевать основами гигиены.
Последняя великая эпидемия чумы на европейской земле разразилась в Марселе в 1720–1722 годах.
Несмотря на все региональные различия, историки предполагают, что между 1347 и 1352 годами от чумы погибло около 30 процентов европейского населения, что, вероятно, соответствует в общей сложности примерно 18 миллионам человек[76]. Папа римский знал точно: исследование, заказанное папой Климентом VI, выявило ровно 42 836 486 смертей[77], что кажется фантастическим показателем, явно завышенным. Какой бы жестокой ни была «черная смерть», многим выжившим она принесла улучшение социального и экономического положения. Возникла нехватка рабочей силы, поэтому подмастерье-ремесленник и особенно сельскохозяйственный рабочий при переговорах с лавочником или домовладельцем оказывались в необычайно выгодном положении. В большей части Европы, особенно на западе и севере, у крепостного права теперь не было будущего. После временного повышения цены на продукты питания упали, а урожай должен был прокормить гораздо меньше голодных ртов, чем до 1347 года. Самым многочисленным слоем населения было крестьянство. До того как пришла «черная смерть», большинство участков земли, принадлежавших крестьянам, были настолько маленькими, что после смерти родители могли передать их только старшим сыновьям. Около 1450 года во многих местах участки стали настолько большими, что их можно было раздать всем детям, в том числе – что было новшеством – дочерям.
Это одно из самых странных последствий катастрофы: до эпидемии голод, бедность и порой перенаселение преобладали в большей части Европы; не существовало возможностей для социальной мобильности. Сократившееся после 1352 года население могло позволить себе более разумно распоряжаться некогда ограниченными ресурсами. Менее плодородные почвы можно было использовать в качестве пастбищ, недостаток рабочих рук был компенсирован технологическими инновациями, а количество мельниц увеличилось. По-видимому, нужно обладать оптимизмом Нового Света, чтобы сделать вывод: «Каким бы ужасным ни был век непрекращающихся смертей, Европа вышла из склепа, очистившаяся от эпидемий и обновленная, словно солнце после дождя»[78].
Stupor mundi. Изумление мира и конец Гогенштауфенов
История очаровывает многих людей из разных слоев общества. Исторические документальные фильмы занимают постоянное место в телевизионной программе, а в некоторых странах существуют даже специальные телеканалы, такие как History Channel. В книжных магазинах есть специальные столики с новинками (в магазине Waterstone на Пикадилли в Лондоне для тех, кто интересуется историей, отвели почти целый этаж) как документальных, так и исторических романов. Благодаря блестящему повествованию авторов этот жанр стал по-настоящему прибыльным. Наиболее явным признаком повышенного интереса к истории и уверенности в том, что это направление выгодно для бизнеса, выступают посвященные истории дочерние издания уважаемых СМИ, таких как
История не всегда была такой популярной в Германии. Любой современный немецкий историк, возможно, назовет спонтанным рост популярности этой области, вызванный одним конкретным событием. Это была государственная выставка, проходившая в 1977 году в Баден-Вюртемберге и носившая название «Штауфены» («Die Staufer»)[79]. Она длилась немногим более двух месяцев, но привлекла в несколько раз больше посетителей, чем ожидалось: свыше 650 000 человек. Это было настоящее нашествие, в результате которого перед старым замком в Штутгарте образовались длинные очереди. Собственно, как потом подсчитали, в часы работы на каждом квадратном метре доступной площади всегда должен был находиться посетитель. Выставка, посвященная Гогенштауфенам, стала событием, которое дало старт множеству других подобных проектов. Например, ставшей легендарной Прусской выставке, открывшейся в 1981 году прямо на Берлинской стене в тогда еще разделенном Берлине. Сегодня многочисленные музеи, среди которых в первую очередь следует упомянуть Дом истории в Бонне и Лейпциге, а также Немецкий исторический музей в Берлине, предлагают разнообразные исторические экспонаты и меняющиеся выставки.
Здесь давайте отдадим должное Гогенштауфенам как первопроходцам, положившим начало современному немецкому увлечению историей с патобиографической точки зрения. Повышенный интерес к этой швабской правящей династии может быть связан с тем, что она не только олицетворяет далекую и увлекательную эпоху, но также представляет собой одну из самых блестящих сторон Средневековья, которое несведущие люди долгое время представляли как «Темные века», пока прекрасные научно-популярные книги не изменили этот образ[80]. Такую характеристику можно с некоторым правом отнести к раннему Средневековью, периоду после Великого переселения народов. С другой стороны, позднее Средневековье связано с многочисленными кризисами, такими как изменение климата примерно в 1315 году, но прежде всего с Черной смертью 1348 года, о которой мы говорили в предыдущей главе. Эпоха Гогенштауфенов XII и XIII веков, напротив, оставила нам многочисленные культурные сокровища, такие как поэзия Вальтера фон дер Фогельвейде и великолепные здания. Одно из самых известных – Кёльнский собор, который был завершен только через 600 лет после начала строительства. Поймите меня правильно: блеск и культурный расцвет были лишь частью реальности. В эпоху Гогенштауфенов также существовали войны, насилие, убийства и пытки; даже в этот период экономического роста и процветания люди голодали, хотя и не в такой степени, как в предыдущие эпохи и в некоторые последующие. А еще люди умирали от болезней, от которых у целителей того времени не было никаких лекарств.
Согласно легенде, Фридрих I Барбаросса спит в горе Кифхойзер, но однажды должен проснуться, чтобы избавить немцев от их страданий (какими бы они ни были).
Эта же проблема коснулась, пожалуй, самого известного Гогенштауфена, Фридриха II, и двух его предков. Его дед, Фридрих I, известный как Барбаросса, умер необычной для короля смертью, вокруг которой ходит множество легенд. Фридрих вел армию крестоносцев на Ближний Восток, когда 10 июня 1190 года решил остановиться лагерем на реке Селиф, что на территории современной Турции, чтобы немного освежиться. Стоял знойный летний день, и вода в реке, идущей с гор, была заманчиво прохладной. Император, которому на тот момент было, вероятно, 68 лет (точная дата рождения неизвестна), для той эпохи казался стариком, почти Мафусаилом. Он не послушал просьбы товарищей не входить в воду – в отличие от большинства современников, он умел плавать. Однако резкий перепад температур между холодной водой и горячим воздухом оказался фатальным: вряд ли Фридрих утонул, как часто говорят, однако с большой вероятностью у него случился сердечный приступ. Обращение с его бренными останками может потрясти сегодняшнего читателя: чтобы отделить мышцы и ткани от скелета и тем самым избежать быстрого разложения на жаре, его тело сварили. Неизвестно, где останки правителя, приготовленные таким образом, нашли свое последнее пристанище. После его смерти крестовый поход (третий по счету) продолжили король Франции Филипп II и король Англии Ричард Львиное Сердце.
Если Барбаросса покинул бренный мир, будучи пожилым человеком, то его сын Генрих VI ушел из жизни безвременно, в возрасте 31 года. Правитель умер в Мессине от напасти, которая веками забирала человеческие жизни, в частности, в Средиземноморском регионе, но во времена теплого климата также свирепствовала в Англии и на Рейне – малярии. Как и в случае почти каждой внезапной смерти правителя, ходили слухи об отравлении, к которому якобы была причастна его супруга Констанция.
Ранняя смерть Генриха VI не обошлась без последствий, о которых можно долго рассуждать. Римско-германский король и император Священной Римской империи намеревался сделать империю наследственной монархией и, таким образом, независимой от выбора и влияния княжеских домов. Первая такая попытка незадолго до его смерти провалилась из-за сопротивления последних. Если бы у того, кто привел род Гогенштауфенов к вершине их могущества, было больше времени, история Германии могла бы пойти совершенно другим курсом: с централизованной властью и без раздробленности на мелкие государства, преобладавшей до 1870 года[81]. Тогда империя пошла бы по тому же пути, что и Франция, Англия, Испания и Швеция, – по пути, стандартному для Европы.
В конце концов, Фридрих II считался настолько разносторонним правителем, чрезвычайно обаятельной и яркой личностью, что вскоре его стали называть stupor mundi – изумление мира. Такой слишком позитивный образ императора в основном связан с более поздними сочинениями историков. Биография Фридриха II, написанная историком Эрнстом Канторовичем и опубликованная в 1927 году, представляет его как идеального правителя. Сейчас, что, возможно, типично для нашего времени, его пытаются демифологизировать, взглянуть на его личность более трезво. Впечатляющей личностью Фридриха II делает его хотя и относительная и противоречивая, но близкая к современной толерантность. При его дворе часто находились еврейские и исламские ученые, а его телохранителями были мусульмане и солдаты из Эфиопии. Тот факт, что несколько пап были его злейшими врагами, его несколько раз отлучали от Церкви, а Ватикан со злобной радостью комментировал известие о его смерти – совсем не в духе христианского милосердия, – совсем не обязательно говорит против этого человека. Нет сомнений в том, что его двор – а большую часть своего правления (1220–1250 гг.) император провел на Сицилии – был центром искусства, культуры и свободной от запретов науки. А слухи, что из-за своей тяги к знаниям он заставлял детей расти в изоляции, чтобы они услышали предполагаемый праязык, или вскрывал людям животы, чтобы выяснить, как происходит процесс пищеварения, – это лишь злонамеренная клевета со стороны его многочисленных врагов. Однако бесспорно его выдающееся литературное наследие. Заядлый поклонник соколиной охоты, Фридрих II написал книгу
В годы правления Фридриха II при дворе, ставшем центром искусства и культуры, жили и трудились ученые – представители разных национальностей и вероисповеданий.
Последний час разностороннего правителя пробил 13 декабря 1250 года в его замке Фьорентино в Апулии. По всей вероятности, Фридрих II тоже умер от одного из свирепствовавших в те времена инфекционных заболеваний, поражавших пищеварительный тракт, – скорее всего, от брюшного тифа или паратифа. По этому году историки позже проведут грань между Высоким Средневековьем и поздним Средневековьем. Папская пропаганда тут же поспешила сделать достоянием общественности несколько не очень аппетитных подробностей, изобразив Фридриха на смертном одре в агонии и рвоте, как грешника и отступника от истинной веры. Более справедливым был некролог летописца Матвея Парижского, который, несмотря на его имя, был англичанином и жил в Сент-Олбансе, к северу от Лондона. Именно он в 1251 году описал императора как величайшего из правителей и как изумление мира: stupor mundi.
Смертельная тень над любовью. Сифилис
Солдаты не могли поверить своему счастью. Пока они осаждали столицу противника, там была предпринята явно отчаянная мера. Свидетель-современник сообщает, что защитники «насильно выгнали из цитадели блудниц и своих жен, особенно самых красивых, потому что еда была на исходе. И французы, охваченные страстью и очарованные красотой, приняли их»[82]. Свидетеля звали Фаллоппио, и он даже не подозревал, что его еще не родившийся сын Габриэле однажды станет одним из самых известных анатомов и врачей эпохи Возрождения [83]и на протяжении почти всей своей жизни и профессиональной деятельности будет заниматься эпидемиологическими последствиями тех событий. Ведь то, что наблюдал Фаллоппио-старший, было не чем иным, как ранним примером биологического оружия.
В феврале 1495 года победоносная армия французского короля Карла VIII вступила в Неаполь, который они ранее осаждали. Защитники города отдали врагу своих самых красивых женщин. Однако это было сделано не только из опасений по поводу истощения запасов продовольствия, но и с намерением нанести непоправимый урон армии французского короля. Это был дьявольский план, результат которого превзошел все ожидания. Женщины были не совсем здоровы. Солдаты французской армии, которые развлекались с ними, заплатили ужасную цену. Когда несколько месяцев спустя, в июле 1495 года, произошло сражение при Форново, полевые хирурги[84], оказывавшие помощь раненым, сделали ужасное открытие: тела многих французских солдат были покрыты гнойничками и другими кожными образованиями, некоторые отчасти напоминали проказу. Одних болезнь привела к смерти, других же ожидали годы мучений. Армия французского короля была уничтожена недугом быстрее, чем с ней смогли бы расправиться войска противостоящих ей итальянских князей, и была вынуждена отступить. Хирурги наблюдали быстрое ухудшение физического и психического состояния больных солдат. Тем не менее было одно отличие от известных эпидемий, таких как чума, проказа или оспа: путь заражения. Нельзя было не заметить, где происходили первые изменения, а именно – на пенисе инфицированного. У их партнерш, если их обследовали, изменения обнаруживались на вульве. Это заболевание, вне всяких сомнений, передавалось через половой акт.
Новая болезнь казалась современникам не меньшей напастью, чем «черная смерть» полтора века назад.
Между тем у новой эпидемии, которую по-немецки вскоре стали называть злой оспой –
Гипотеза о том, что возбудитель сифилиса
Новизна венерической болезни в середине 1490-х годов, ее быстрое распространение и, в первую очередь, вызванный ею повсеместный ужас, говорят сами за себя. По-видимому, ни с чем подобным люди ранее не сталкивались, что очень сильно противоречит «доколумбовой» гипотезе. Ужасная эпидемия быстро нашла выражение в общественном сознании, в журналистике, а также в искусстве. Уже в 1496 году Альбрехт Дюрер создал гравюру с изображением больного сифилисом наемного солдата, усеянного язвами. На гравюре Себастьяна Брандта того же года изображена Дева Мария со святым младенцем. Он испускает лучи света на больных сифилисом, покрытых язвами. Вопрос о том, является ли это наказанием или исцелением, остается открытым. Мария держит ребенка правой рукой, а левой рукой одновременно возлагает корону на короля Максимилиана I в награду за его указ 1495 года. В нем говорится про «недавно возникшую новую ужасную болезнь, которую обычно называют французским злом и о которой, насколько можно вспомнить, люди прежде никогда не слышали»[90], как про наказание за грехи и богохульство.
Это также задало тон, которого власти, особенно религиозные, придерживались в последующие века по отношению к сифилитикам. Болезнь, вызванная жаждой плоти, может быть только наказанием, так говорили проповедники с кафедр и писали в брошюрах. При этом у католической церкви в первую очередь была причина самой посмотреть в зеркало или, лучше сказать, на верхушку своей иерархии. Потому что несколько пап заразились сифилисом и, можно предположить, еще сильнее распространили его во время своих эротических похождений, о чем, конечно же, не следовало знать верующим. Помимо небезызвестного папы Борджиа Александра VI, Юлий II и Лев X, во всей вероятности, тоже были больны. Личный врач писал о Юлии II: «Стыдно говорить, но ни одна часть его тела не осталась без отметин, свидетельствующих о чудовищном и отвратительном сладострастии»[91].
Французского короля Карла VIII прозвали «Любезным». Можно предположить, что ему были не чужды удовольствия как на пиршествах, так и в постели.
Однако духовные наставники были не одиноки в своих страданиях; мирян столь же быстро поражала болезнь похоти. Сифилис настолько широко распространился среди европейской аристократии, что в английском языке появился термин
Эпидемия, которая на рубеже эпохи Нового времени распространялась быстрее и с более выраженными симптомами, чем сегодня (и для которой сейчас, естественно, существует эффективное лечение антибиотиками), оказала глубокое влияние на устройство населенных пунктов. Практически все столь популярные в Средние века бани и купальни, где «банщицы» выполняли определенные обязанности, за короткое время исчезли из европейских городов. В то же время началось осуждение – снова с подачи Церкви – внебрачных или добрачных сексуальных связей или даже любой формы половых сношений, происходивших не с целью обзавестись потомством. На большей части территории Европы враждебное отношение к сексу стало нормой, которая подавалась широкой общественности как моральный императив, в то время как светские и клерикальные высшие слои вели далеко не целомудренный образ жизни. Ответственность за эпидемию в первую очередь несли проститутки, которые, в зависимости от отдельной страны и общественного уклада, подвергались различным жестоким репрессиям, таким как принудительное лечение и клеймение. И даже один из самых просвещенных умов той эпохи, гуманист Эразм Роттердамский[93], призывал к чрезвычайно решительным и совершенно негуманным профилактическим мерам. «Перед свадьбой оба супруга должны пройти обследование на сифилис. Если у жениха или невесты обнаруживали признаки болезни, этого было достаточно, чтобы отказаться от решения вступить в брак. По мнению Эразма, лучше всего начинать с корня проблемы: “Здоровье всего мира удалось бы сохранить, если бы первых больных сифилисом сжигали”. Больных мужчин лучше всего кастрировать»[94].
Термин «сифилис» ввел итальянский врач и астроном Джироламо Фракасторо в 1530 году. Термин получил распространение только спустя целых два столетия.
Вышеупомянутый Габриэле Фаллопий в 1564 году опубликовал научное исследование сифилиса под названием
Во времена Фаллопия уже существовали методы лечения, причем некоторые были чуть ли не хуже самой болезни. Поначалу большие надежды возлагались на древесину гваякового дерева, которое, как и сама болезнь, происходило из Америки. Из этого дерева, росшего в Южной Америке и на Карибских островах, в процессе грубой обработки древесины получали экстракт, который потом собирали и применяли. Известный гуманист и рыцарь Ульрих фон Гуттен восхвалял такое лечение: «По моим наблюдениям, лекарство [гваяковое дерево] действует медленно и равномерно, а не быстро или бурно. Его лечебный эффект ощущается далеко не сразу, и боль оно полностью не устраняет, наоборот, в начале лечения и в течение первых четырнадцати дней болезнь обостряется в высшей степени: мучения усиливаются, язвы увеличиваются, и пациенту кажется, что ему стало хуже, чем когда-либо»[96]. На последнем этапе своей жизни Гуттен, вероятно, заподозрил, что древесина совершенно неэффективна против возбудителей сифилиса. Он умер от этой болезни в 1523 году в возрасте 35 лет.
Самым долгоживущим лечебным средством от сифилиса стала ртуть. Обычно ее применяли наружно, например, в виде мази, которой покрывали большие участки тела. Часто этот метод дополнялся применением тепла, например, сидением в горячей закрытой ванне – настоящее испытание, которое часто заканчивалось истощением кровеносной системы и смертью пациента. Прием таблеток или пастилок, содержащих ртуть, и вдыхание паров ртути также были частью лечебного процесса на протяжении веков. Ртутная терапия применялась до начала XX века. Токсичность ртути ранее была неизвестна, либо ее недооценивали. Те, кто проходил такое лечение в течение нескольких лет, страдали от таких симптомов, как выпадение волос и зубов, вплоть до полного разрушения центральной нервной системы и внутренних органов. В английском языке есть пословица, которая очень точно описывает роковую связь между сифилисом и его терапией, когда трудно было сказать, что хуже, болезнь или ее лечение: «A night with Venus, a lifetime with Mercury»[97].
Появления по-настоящему эффективного лекарства от сифилиса человечеству пришлось ждать до 1909 года, когда немецкий иммунолог Пауль Эрлих и японский микробиолог Сахачиро Хата разработали сальварсан, химической основой которого также был яд: мышьяк.
Портрет блестящего исследователя Пауля Эрлиха разместили на банкноте в 200 немецких марок.
Более четырехсот лет сифилис был не только бедствием для населения по всему миру, он также поразительным образом сопровождал историю европейской культуры. Число поэтов, писателей и художников, которые, несомненно, либо страдали от этого заболевания, либо имели симптомы, указывающие на сифилис, огромно. Следовало бы отдать предпочтение классическому термину «французская болезнь», ведь среди больных сифилисом и среди тех, у кого он, возможно, был, поразительное количество деятелей культуры великой французской нации. Среди них Шарль Бодлер, Гюстав Флобер, Ги де Мопассан, Эдуард Мане, Поль Гоген и Анри де Тулуз-Лотрек. У Людвига ван Бетховена также были признаки этой болезни, и один известный музыкальный словарь приписывал ему сифилис, приобретенный еще в молодые годы. Биограф великого композитора предупреждал, что «на каждых десять исследователей, утверждающих, что Бетховен не болел сифилисом, приходится десять, которые уверены, что сифилис у него был»[98].
Трагична судьба Франца Шуберта, но в его биографии нет ничего необычного для молодого гения из среднего класса, жившего в прошлую эпоху. После Наполеоновских войн молодой композитор с друзьями наслаждался так называемыми шубертиадами[99] в Вене, славившейся оживленной ночной жизнью, отправлялся на экскурсии по окрестностям. При этом было в прямом смысле много вина, женщин и песен[100]. Вена, где после длившихся четверть века войн в 1814–1815 годах проводился Венский конгресс по реорганизации Европы, была, возможно, главной мировой «столицей порока»; по оценкам на 300 000 жителей приходилось 20 000 проституток. Скорее всего, Шуберт заразился около 1822 года, примерно в возрасте 25 лет. Бывали периоды, когда он избегал публики, вероятно, из-за язв и обезображивающих изменений кожи. Ко всему этому добавилось пристрастие к алкоголю. Композитора мучили головные боли и настолько серьезные проблемы с желудком, что он с трудом мог удержать в себе пищу. Шуберту был всего 31 год, когда он умер 19 ноября 1828 года[101].
Порой болезни оказывалось не под силу лишить настоящего гения желания творить и воли к жизни. Завершим эту главу кратким обзором патобиографии одного из величайших поэтов и одного из самых блестящих эссеистов и сатириков немецкого языка – Генриха Гейне, родившегося в Дюссельдорфе в декабре 1797 года[102]. В его ранних трудах встречается намек на использование изобретения Габриэле Фаллопия – одно из редких упоминаний этого средства профилактики венерических заболеваний и беременности в классической немецкой литературе. В холодный февральский день 1824 года он написал своему другу: «Вчера вечером с новой горничной примерили полдюжины гондонов из фиолетово-синего шелка»[103]. В том же письме Гейне, в то время студент в Геттингене, признается, насколько он переменчив в сердечных делах: «Любовь меня тоже мучает. Это уже не старая, односторонняя любовь к одному человеку. Я больше не монотеист в любви, но, склоняясь к двойному пиву, я также склоняюсь к двойной любви»[104]. Гейне считал, что шелковые кондомы были единственным средством защиты от эпидемии, которой он опасался во время своего пребывания в Германии и особенно позже, в долгие годы жизни в сладострастном Париже. Если верить его собственному диагнозу, сифилис все же поразил его, даже если современные биографы из благих побуждений приписывают ему менее стигматизирующий и более политкорректный боковой амиотрофический склероз (БАС). Но у Гейне сомнений не было. Давайте позволим пионеру рабочего движения Фердинанду Лассалю, который посетил Гейне в его парижской квартире незадолго до его смерти в 1856 году, высказаться в своей грубоватой манере: «Он был очень рад меня видеть и после первого приветствия сразу воскликнул (показывая на свой член): “Смотри, какая неблагодарность! Этот орган, ради которого я столько сделал, до такого меня довел!”»[105].
Гибель при Лютцене. Густав II Адольф теряет ориентацию в пространстве
С начала XXI века близорукость стала встречаться настолько часто, что офтальмологи называют ее эпидемией. Согласно опросам и оценкам, в большинстве промышленно развитых стран Запада около 40 процентов взрослого населения близоруки. Примечательно, что это нарушение еще более распространено в Юго-Восточной Азии, особенно среди молодежи. Среди учащихся средних школ и университетов Сингапура, Гонконга, Тайваня и других регионов свыше 80 процентов страдают близорукостью. Такая рефракционная аномалия глаза означает, что человек нечетко видит на большой дистанции, при небольшой близорукости в одну диоптрию – с расстояния одного метра. Близоруким нужны очки или контактные линзы, чтобы скорректировать нарушение зрения (и особенно для того, чтобы водить машину). Как только аметропия стабилизируется и зрение перестанет падать (обычно после 20 лет), ее можно устранить с помощью операции на глазах, так называемого рефракционного вмешательства, такого как LASIK (лазерный кератомилез).
Предполагается, что помимо других факторов, таких как наследственная предрасположенность, к причинам все более широкого распространения близорукости относятся современные привычки и условия жизни, работы и учебы. Предрасположенность имеют дети и подростки, которые во время роста (а следовательно, и развития глаз) выполняют много «близкой работы». К «близкой работе» относится чтение, видеоигры, в том числе компьютерные, а также использование смартфонов – занятия, которые занимают большую часть свободного времени многих подростков. В Юго-Восточной Азии, в регионах, которые часто называют динамично развивающимися, особенно ценятся приобретение знаний, учеба и карьера, в результате чего так много амбициозных и умных молодых людей близоруки. И наоборот, исследования показали, что дети и подростки, которые проводят много времени на свежем воздухе и играют на улице, с меньшей вероятностью будут близорукими. Можно добавить: дети, которые так проводят хотя бы часть своего свободного времени, похожи на детей прошлых веков.
Близорукость встречалась и раньше, но была не так распространена, как сегодня. Еще 200 лет назад британский врач сэр Джеймс Уэр сделал замечательное открытие: очевидно, существует связь между близорукостью и уровнем образования. В военном училище в Челси, где упор делался на муштру[106], а не на знания, Уэр обнаружил близорукость только у троих из 1300 кадетов. Его наблюдения в двух известных университетах Британской империи были совершенно иными: «Затем я продолжил свои исследования в различных колледжах в Оксфорде и Кембридже, и, хотя число студентов, носящих очки, сильно колебалось, в целом оно составляло бо`льшую долю от общего количества студентов в обоих университетах. В одном колледже Оксфорда, где с 1803 по 1807 год общая численность учащихся достигала 127 человек, я составил список из не менее 32 имен студентов, которые носили очки или лорнет. Не исключено, что среди них были такие, кто просто следовал веянью моды. Но я считаю, что их число ничтожно мало по сравнению с теми, кому они [очки] действительно помогали». Джеймс Уэр отметил, что, чем больше молодые люди читают, тем выше вероятность того, что они станут близорукими[107].
По причине такой взаимосвязи между образованием и дефектом зрения[108] во времена, когда большая часть населения была неграмотной, относительно небольшое количество близоруких людей, вероятно, принадлежало в основном к высшим слоям общества. Про римского императора Нерона рассказывали, что он держал перед глазом цветной камень, чтобы следить, например, за происходящим на арене, когда было важно хорошо видеть на большие расстояния. Легенда гласит, что это был берилл, от которого, согласно красивой, но, очевидно, несостоятельной этимологической теории, произошло немецкое слово Brille[109]. В немецкоязычном регионе в Средние века существовали устройства для улучшения зрения, соответствующие нашему определению очков. Самые ранние описания их изготовления датируются примерно 1270 годом. Однако в основном это были очки, которые позволяли пожилым людям ясно видеть вблизи, когда после 40 или 45 лет ранее здоровые глаза начинали терять способность фокусироваться на близко расположенных объектах. С появлением книгопечатания около 1450 года и последующим взрывоподобным распространением знаний благодаря внезапной доступности большого количества текстов появился огромный рынок очков для чтения, что привело к расцвету новой профессии – изготовителя очков. Настоящей цитаделью этого искусства стал богатый торговый город Нюрнберг[110].
Близоруким людям нужны были линзы, выточенные совершенно иным образом, нежели те, что использовались в очках для чтения; им пришлось ждать несколько столетий, пока не была придумана соответствующая технология изготовления.
Такое несколько затянутое вступление было необходимо, поскольку нам предстоит обратить свой взор на мальчика, который много читал при тусклом свете свечей, уже в возрасте восьми лет посещал заседания Государственного совета и изучал представленные там документы. Он свободно говорил на двух языках – немецком и шведском – и, судя по воспоминаниям одного из его современников, в возрасте 12 лет мог говорить на латыни, итальянском, французском и голландском языках. Имя этого молодого человека – Густав Адольф. Он был сыном шведского регента, с 1604 года известного как Карл IX, король Швеции, и его жены Кристины фон Шлезвиг-Гольштейн-Готторпской. Родившийся 9 декабря 1594 года в Стокгольмском дворце, Густав Адольф с легкой руки отца с самого детства был вовлечен в государственные дела и выезжал вместе с королем на театры военных действий, где Швеция, которая еще при его деде Густаве Васа в 1523 году вышла из-под датского владычества, разрешала свои конфликты с соседом. Густав Адольф поражал современников своей одаренностью. Благодаря отличному образованию, полученному у учителя Юхана Шютте, он не только читал Ливия и Цицерона в оригинале, но и блестяще играл на флейте. Тем не менее он был не книжным червем, а очень спортивным и порой безрассудно смелым человеком, что позже привело его к погибели. Энтузиазм, как назвал его поведение историк Нильс Анлунд, был для него в порядке вещей.
В молодости Густав Адольф был высоким и крепким, со светлыми волосами и такой же светлой бородкой. На удлиненном лице со слегка скошенным лбом сияли два голубых глаза, которые описывали как необычайно большие. Специалист может с первого взгляда распознать аметропию у человека с высокой степенью близорукости. Несмотря на такое описание глаз Густава Адольфа и замечания современников и биографов, степень его близорукости невозможно определить: в то время не существовало таких методов исследования, как те, с помощью которых сегодня офтальмолог определяет аметропию с точностью до четверти диоптрии.
Необычайно хорошие задатки молодого человека, его организаторский талант, здравый смысл и личное мужество очень пригодились, когда в 1611 году после смерти своего отца он в возрасте всего 17 лет под именем Густав II Адольф стал королем еще молодой страны. Его дед Густав I, или Густав Васа, правил Швецией как король с 1523 года до самой смерти в 1560 году. Швеция оказалась в бедственном положении: она практически находилась в состоянии войны со своими тремя главными соседями, Данией-Норвегией, Русским царством, которое в то время еще не имело выхода к Балтийскому морю, и Польшей, на троне которой восседал король Сигизмунд, дядя самого Густава Адольфа, также претендовавший на шведский престол. В течение следующих нескольких лет молодой король Швеции с его хорошо обученной армией, которую вскоре стали бояться и уважать как самую профессиональную армию в Европе, сумел если не ликвидировать очаги международной напряженности, то хотя бы снизить накал. Этому способствовали и многочисленные, в основном успешные, сражения и битвы, и его дипломатические способности и терпение на переговорах. После так называемой Кальмарской войны в 1613 году был заключен мирный договор с Данией (Кнередский мир) и в 1617 году с Россией (Столбовский мир). Однако конфликт с Польшей сопровождал Густава Адольфа на протяжении всего его правления. Только в 1629 году удалось заключить довольно непрочное Альтмаркское перемирие. Взглянув на карту Европы того времени, можно увидеть масштабы шведского владычества: помимо основной территории Швеции сине-желтый флаг развевался над Финляндией и большей частью стран Прибалтики. Даже прибрежный регион, который сегодня принадлежит России и в котором почти 100 лет спустя Петр Великий основал город Санкт-Петербург, был шведской провинцией Ингерманландией. Королевству еще не принадлежала самая южная часть Швеции, провинция Сконе с городом Мальмё и университетский город Лунд – тот все еще принадлежал Дании и был завоеван в 1658 году.
Готовность Густава Адольфа идти навстречу парламенту и сословному представительству способствовала не только укреплению его власти в небогатой Швеции, но и плодотворному сотрудничеству с одним из самых блестящих политиков XVII века Акселем Оксеншерна, который был всего на несколько лет старше своего короля. В 1612 году, в возрасте 28 лет, он стал канцлером империи и ближайшим доверенным лицом Густава Адольфа. Под таким руководством Швеция была коренным образом модернизирована, а Уппсальский университет получил огромное финансирование и вскоре стал одним из самых известных высших учебных заведений Европы.
Под властью Густава Адольфа Швеция укрепилась и перестала считаться периферийным регионом.
Происходящее на континенте затронуло не только Швецию, но и европейские дворы, которые все чаще обращали взоры на север и пытались выяснить, какие планы и стратегии строил король Швеции. В частности, Священную Римскую империю беспокоили грозная армия и то обстоятельство, что молодой король стал кумиром протестантов. На территории империи протестантизм был в сложном положении. Конфликт, который разразился после Пражской дефенестрации[111], 23 мая 1618 года, из локального столкновения превратился в европейскую войну, которая велась в основном на территории Священной Римской империи. Католическая лига под руководством императора Фердинанда II и Максимилиана, герцога Баварского, разбила протестантских князей, а также победоносно завершила первую иностранную интервенцию: предыдущий политический соперник Густава Адольфа – датский король Кристиан IV – потерпел тяжелое поражение от имперской армии, и та продвинулась до Ютландии. Достигнув Балтийского побережья, военачальник имперской армии Валленштейн, в награду за свои заслуги получил герцогство Мекленбург, которое император без лишних церемоний экспроприировал у прежних протестантских правителей.
Густав Адольф руководствовался двумя мотивами: религиозной солидарностью с протестантами в Германии и интересами влияния и безопасности Швеции. Потенциально враждебная держава на противоположном берегу Балтийского моря и тот факт, что Габсбурги поддерживали польских Васа, внушали ему беспокойство. В том, что император пожаловал своему генералу, чрезвычайно прогрессивному военному предпринимателю Валленштейну, звучное звание «генерала Балтийского и Океанического морей», Густав Адольф видел своего рода предупреждающий знак. В 1628 году, когда независимый город Штральзунд оказал сопротивление попытавшемуся захватить его Валленштейну, Густав Адольф осторожно вмешался в конфликт и послал на помощь Штральзунду небольшой отряд завербованных шотландских наемников. Впервые в жизни шведский король действовал совместно с датским монархом. Валленштейну пришлось отказаться от осады, и Штральзунд на следующие два столетия стал самым шведским городом Германии[112]; только в 1815 году он перешел от Швеции к Пруссии.
После долгих дискуссий в шведском правительстве и в парламенте летом 1630 года Густав Адольф уступил призывам сторонников интервенции и просьбам о помощи со стороны немецких протестантов, потерпевших военное поражение от Валленштейна и находившихся под угрозой истребления. Если он верил в дурные предзнаменования, ему следовало к ним прислушаться. Густав Адольф построил корабль, который стал гордостью его флота и носил имя его семьи: «Ваза» (согласно шведскому правописанию:
Поделиться книгой: