Сказки Освии. Магия в разрезе

На следующий день, потихоньку оглядываясь, чтобы не попасться случайно Рональду на глаза, я шла с кухни с парой яблок в карманах. Дежуривший в коридоре солдат показался мне смутно знакомым.

– Мартин?!! – на этот раз я первая заметила и узнала своего огромного, плечистого двоюродного брата. Год назад он и его пять братьев сбежали от жестокой матери, морившей их голодом, и осели где-то в столице, пристроившись подмастерьями по разным мастерским.

– Лисичка, – обрадовался он, хотел меня обнять, но побоялся сойти со своего поста. Я поняла, кого он боится.

– Василики здесь нет. Можешь присесть отдохнуть и рассказать, как вы. Я так по вам соскучилась!

Мартин садиться не стал, но предложенное мной яблоко взял и, с хрустом пережевывая, стал рассказывать.

Мартин с братьями хорошо устроились в Альмагарде. Он почти сразу по приезду попал в королевскую стражу, где и пребывал до тех пор, пока Василика не наняла его на временную службу. Заочно он проходил обучение в той самой военной академии, что и я, приезжая туда каждый месяц сдавать экзамены. Я очень удивилась, услышав это. Как получилось, что мы с ним ни разу за год не встретились, – непонятно.

Его жалования хватало, чтобы содержать всю семью, но остальные братья тоже не привыкли сидеть без дела. Каждый из них нашел себе достойное занятие. Погодки Джон и Артур пошли работать на королевскую почту. Теперь и у них были синие рубашки с вышитыми на рукавах белыми конями и сверхпреданность делу в придачу.

Викар и Сим отправились в подмастерья, один к сапожнику, другой к пекарю. Только Дэвид, самый младший, не мог нигде пристроиться. Он тоже пробовал работать у разных мастеров, но не находил занятие, которое бы ему нравилось. Так он и блуждал от одного мастера к другому.

Их матушка, тетка Котлета, совсем тронулась умом и больше никого не подпускала к своему дому, бросая в прохожих объедки и поленья. Люди совсем перестали к ней заходить, хоть и раньше не горели желанием это делать. Только почтальон, обреченный приносить ей каждый месяц деньги, которые отправляли для нее сыновья, волей-неволей навещал ее. На эти деньги она и жила, продолжая всех ненавидеть и проклинать. Я хоть и не любила тетку Котлету, но все равно пожалела ее.

– Как-нибудь зайду вас навестить, – пообещала я. – Или вы сами приходите.

Мартин засмущался. Иногда случается, что человек, очень большой и сильный, который может одним ударом свалить лошадь средних размеров, в душе оказывается добрым, сочувствующим и стеснительным. Наш разговор прервал слуга, доложив, что Рональд хочет меня видеть.

– Плохо, – сказала я.

– Он тебя обижает? – спросил меня Мартин, как когда-то уже делал, искренне переживая и желая помочь.

– Хуже. Он обо мне слишком уж заботится, – мрачно ответила я и виновато поплелась в библиотеку, а где же еще ему быть? Неужели он вчера еще не все сказал, что думает о нашей с Освальдом прогулке?

– Тебе нельзя идти на церемонию королевской проверки, это слишком опасно, – начал он без предисловий. – Геральт – сильнейший маг, будет толпа народа, он растворится в ней и сможет сделать с тобой все что захочет. Он сможет тебя украсть даже с королевского балкона, не говоря уже о карете, в которой придется туда ехать.

– Рональд, я уже пообещала Альберту. Как я ему скажу, что передумала? Да и кого он найдет вместо меня? У него времени почти не осталось, всего неделя.

Альберт будто почувствовал, что речь зашла о нем. Дверь открылась, он просунул в комнату рыжую голову.

– А что такие кислые? – поинтересовался он.

Мы рассказали.

– Брось, Рональд, – Альберт развалился в кресле. – Там будет столько стражи, что муха не пролетит незамеченной. Если ты волнуешься – можем Освальда с собой взять – пусть рядом стоит.

Рональд послал за Освальдом, чтобы услышать и его мнение, надеясь, что он поможет ему нас переубедить. Его ожидания не оправдались, Освальд принял нашу сторону. Он попытался успокоить Рональда, сказав, что вряд ли Геральт захочет безобразничать у всех на виду. Альберт подтвердил, добавив, что, скорее всего, Геральт подберет другой день и время, чтобы прикончить его невесту. Рональда это заверение почему-то не успокоило.

– Вы собираетесь рисковать жизнью из-за простой прихоти! – снова попытался переубедить нас он. – Было бы хорошо вообще перенести эту проверку на другое время, ведь под ударом может оказаться и сам Альберт, и кто угодно в толпе.

– Второй раз я подготовки к церемонии не перенесу! – наотрез отказался Альберт. Он вообще не воспринимал ситуацию всерьез. В конце он вспылил, обвинил Рональда в том, что тот все привык за всех решать и что заботится обо мне и о нем, как папочка, а от него этого никто не ждет и не просит. Мы так ни до чего и не договорились.

Спор продолжался бы и дальше, но в этот момент вошла Василика, привлеченная шумом. Настроение наемницы было непривычно мечтательным и романтичным. В руках она держала букет пестрых дорогих на вид цветов, завернутых в шуршащую бумагу. Сочетание было таким диким, что все на минуту замолчали. Это было все равно, как если бы Рональд вошел в гостиную, с гордостью держа перепачканную землей лопату.

– И кто это моей старушке подарил цветы? – шутливо поинтересовался Освальд даже без тени ревности.

– Как ты меня назвал?

Никто не ожидал, что невинная фраза Освальда может разозлить кого-либо, но Василика вспыхнула от нее с жаром доменной печи.

– Я не ошибаюсь, что ты – безродный самоучка, ставишь мне в укор мой возраст? – прошипела она сквозь зубы.

– Ты старше на четыре года, смирись с этим, – все так же спокойно ответил Освальд.

– Не указывай мне, что делать, – Василика повысила голос. – Вы, мужчины, всегда считаете себя в праве командовать. Гельмут Кривой надежно вдолбил в ваши головы идею, что женщиной можно распоряжаться, как вам вздумается! Вы искренне считаете свой пол достойным, сильным, благородным, а хочешь я расскажу тебе правду? Мужчины отвратительны в каждом своем проявление и выжили до сих пор только потому, что за ними присматривают самонадеянные дуры, верящие в чудо, такие, как эта, – она ткнула пальцем в мою сторону. – Настоящий мужчина, если бы такой где-нибудь нашелся, никогда не опустился бы до намеков о возрасте! – она перешла на крик, отшвыривая букет и доставая из ножен на поясе меч.

– Хотел бы я увидеть такого! – поддержал Освальд ее слова с энтузиазмом, так и стоя, скрестив руки на груди. Его спокойствие разозлило Василику еще больше.

– Ты бездарь, сморчок безвольный, баран кучерявый, тощий глист с руками-веревочками, не способный даже меч в руках удержать. Будь проклят день, когда я вышла за тебя! – Василика в ярости замахнулась, целя в Освальда точно и четко, даже не пытаясь сделать выпад ложным. Освальд был к этому готов. В Василику полетело замораживающее заклинание, и она, совершенно обездвиженная, застыла на месте с занесенным мечом. Освальд шагнул к ней, вынул оружие из ее рук, отбросил в сторону и приобнял жену за талию:

– Ну ты же знаешь, что я пошутил. Ты у меня молодая и прекрасная. Не обижайся. Тебе надо тренировать выдержку, иначе ты дальше простой наемницы не пойдешь, а ты ведь очень хочешь и заслуживаешь больше любого мужчины, – примиряюще сказал он и разморозил Василику, чмокнув ее в нос.

Но она не унялась, власть Освальда над ней лишала ее ума и заставляла забыть обо всех приличиях. Едва снова обретя возможность двигаться, Василика зарычала и ядовито процедила:

– Все твои старания с куполами, толстыми томами по сравнительной магии, бесконечным обучением в академиях – это просто попытка как-то прикрыть свою неполноценность, которую я, как твоя жена, каждую ночь наблюдаю в постели! Я никогда тебя не любила, и никто не любил! Разве что мамочка, наивно спутавшая твои кудряшки с мозгами.

Тут Василика сама поняла, что перегнула, но гордость просить прощения не позволила. Тогда она все еще зло, но уже немного и виновато подняла букет и меч, и пошла в свою комнату.

Сказать, что мы чувствовали себя неловко – ничего не сказать. Мои уши пылали, Рональд смотрел в пол, тактично делая вид, будто ничего не произошло, Альберт откинулся на диване и притворялся спящим. Освальд старался не показывать, но ему было больно, обидно и стыдно. Знал ли он, что от нас с Рональдом бесполезно прятать свои чувства? Вряд ли, потому что он все равно попытался. Вояки и вправду думают, что любой спор можно решить силой и напором, и добиваются того, что ранят тех, кто пришел к ним без оружия.

– Надеюсь, Рональд, у тебя есть еще одна гостевая спальня? – будто невзначай спросил Освальд. – В одной мы сегодня спать точно не будем.

Немного о красоте

Было очень обидно за Освальда. Мне и до этого Василика не нравилась, а теперь я хотела сказать ей все, что о ней думаю, и душевно оттаскать за волосы.

Василика была красивой и знала об этом. Красивые люди часто позволяют себе то, что другие просто не могут. И ей, и Комиру многое сходило с рук, им все давалось проще. Вот тебе Комир высший балл, ничего, что не доучил, ты ведь обязательно доучишь, я вижу это в твоих прекрасных синих глазах! Вот тебе Василика прощение за публичное унижение, оставайся и дальше в колледже, и ходи на занятия к избитому тобой учителю! Конечно же мы верим тебе, Комир, мало ли что болтает это сумасшедшая! Вот вам обоим прощение за несправедливость, за измену, за предательство! За что еще? Что еще можно простить человеку, который ничего не сделал, кроме как родился с правильными ровными чертами лица и стройным телом. Почти все!

Новая спальня Освальда была в соседней комнате. Я постучала ему в стену.

– Не спится? – поинтересовался он. Слышно было очень хорошо. Каменные стены не пропустили бы звук так четко, Освальд явно приколдовал.

– Почему ты на ней женился? – зло спросила я.

– Потому что люблю, конечно же…

– Просто за красоту? Уж точно не за характер.

– Ты видишь только одну ее сторону, но у нее есть и другие. Каждый человек сложнее, чем кажется вначале. Люди многосторонние, как магия. Чтобы понять человека, нужно узнать его цели, причины поведения и побочку, которую оставило в нем прошлое, и даже тогда не получишь полного представления о нем. Я хороший маг, потому что вижу каждое заклинание изнутри, будто в разрезе. С пониманием людей то же самое. Надо стараться не делать поспешных выводов и смотреть на мир их глазами. Василика не такая плохая, как хочет казаться. Она, когда никто не видит, сострадает, любит, признает свои ошибки и даже плачет. Синяки, которые причинили тебе столько боли, на самом деле должны были научить, как в бою не потерять руки.

Кроме того, по мне Василика не самая красивая женщина в мире. Я когда ее впервые увидел – она меня вообще не понравилась. Все вокруг были в восторге, а я недоумевал, что другие находят в ее худых ногах, стриженых волосах и потертом кожаном костюме.

Я не верила ушам. Было ли возможно, что Василика желала мне добра, а ее красота могла кому-то не понравиться.

– Но ты говорил, что любишь ее.

– Люблю. Уже позже я рассмотрел в ней то, чего не видел раньше. Она мне, кстати, много раз говорила, что очень бы хотела поменьше нравиться мужчинам. Ей это приносит больше неприятностей, чем пользы. Просила изменить ее внешность, но я отказался.

Я выдам тебе один ее секрет: она кроме оружия за собой всегда таскает бабушкину книгу «Сборник историй из жизни», берет ее во все поездки. Эта книга скрывает ответ на вопрос, почему Василика тяготится своей красотой.

Там есть одна история об очень красивом человеке. О мужчине, правда. Его звали Фромель. Он родился в семье кожевника. Когда Фромель подрос достаточно, чтобы местные девушки смогли рассмотреть его красоту, кончилась его спокойная жизнь.

Он поначалу пользовался преимуществом, которое досталось ему даром, провожал на сеновал то одну местную красотку, то другую. Когда очередная девушка ему надоедала – он с легкостью бросал ее. Женские слезы лились вокруг него рекой, рев стоял невообразимый. На этом, как правило, проблемы кончались.

Но однажды все пошло не так. Дочь сельского старосты полюбила его по-настоящему. Когда Фромель сказал, что она ему надоела, девушка не стала плакать или умолять. Она спокойно сказала, что если он оставит ее – она умрет от тоски. Он не поверил, посмеялся и бросил ее, как бросал до этого всех остальных.

Дочь старосты сдержала свое слово и умерла. Тихо, спокойно, просто не проснулась на утро, и все. Отец бедняжки знал, по кому она вздыхала, знал, что дочь была абсолютно здоровой и помирать не собиралась. Кроме того, он не мог не заметить, что она в последний месяц возвращается домой очень уж поздно, а порой не возвращается совсем. Он был не дурак, любил свою дочь, и хоть ему и хотелось придушить смазливого мерзавца голыми руками еще тогда, не вмешивался.

Когда дочери не стало, староста сопоставил факты, сделал выводы и больше себя в своих желаниях сдерживать не стал. Фромель, увидев его в окно, понял, что надо бежать. Староста шел к его дому со здоровущей секирой и таким лицом, что сомнений не оставалось – пощады не будет.

Фромель выбрался из дома через заднюю дверь и бежал. Бежал очень далеко, так, чтобы его не смогли найти. Дорога обратно в родные края была закрыта для него навсегда. Это оказалось неприятно, потому что он любил своих родителей и комфортную жизнь под их опекой. Кроме того, ему было жаль бедную девушку. Он любил женщин и смерти им никогда не желал, просто не думал о последствиях. Фромель решил, что с этого дня будет осмотрительней.

Теперь ему самому надо было себя обеспечивать, и он устроился на работу в конюшню к местному князю. Князь был женат. Жене его было лет тридцать, по сравнению с юным Фромелем, она была старуха.

Первое время Фромель служил на конюшне без всяких происшествий и не позволял себе даже улыбаться девушкам, которые довольно быстро нашли, что юный конюх очень симпатичный.

Когда он подводил и придерживал коня для княгини перед ее очередной верховой прогулкой, на его несчастье, она тоже успела рассмотреть его красоту. С этого дня ее верховые прогулки стали ежедневными. Она подолгу болтала с Фромелем каждый раз, прежде чем наконец отбыть. Фромель понял, что надо бежать, пока князь не догадался, что происходит. Когда княгиня уехала кататься в очередной раз, он пошел к князю, попросил расчет, и ушел со своим жалованием, прежде чем она вернулась.

Потом он сменил еще немало городов и деревень, но везде случалось одно и то же. Все женщины влюблялись в него, и ему приходилось скрываться, бросая едва насиженные места, которые даже не успевали стать для него домом. После своего восьмого побега он не выдержал и решил стать отшельником. Фромель прожил четыре года далеко от городов и сел. С людьми теперь его связывала только дорога, проходившая недалеко от дома. Он выращивал овощи, разводил кур и коз, а в свободное время мастерил что-нибудь из дерева. Он привык к своей одинокой жизни, хоть и скучал по людям.

Однажды Фромель заболел. Его била лихорадка, перед глазами плыло, а ноги подкашивались. Помочь ему было некому. Он понял, что умрет, если останется один, и на нетвердых ногах побрел к дороге. На его счастье, ему хватило сил до нее дойти, и к еще большей удаче – мимо проезжали торговцы и подобрали умирающего отшельника.

Когда он пришел в себя в лазарете и увидел вокруг людей – сначала очень обрадовался, но потом испугался: по большой палате ходили только женщины. Лазарет был при храме Матери Хранительницы. Фромель впал в отчаяние и долгое время не поднимал глаз на ходящих туда-сюда женщин, девушек и даже бабушек, на всякий случай. Но потом, к своему великому удивлению, понял, что на него обращают не больше внимания, чем на других больных. Это открытие поразило его и обрадовало. Он попросил у одной из монахинь зеркало, а когда его получил – пришел в невероятный восторг от увиденного. Он был страшен. Волосы и борода отросли и превратили его в старика. Лицо от работы под солнцем пошло пятнами, кожа огрубела и покрылась морщинами.

Теперь Фромель мог жить, как остальные люди. Он очень быстро выздоровел, поблагодарил монахинь и совершенно счастливый отправился гулять по улицам города. Там он и остался жить до конца своих дней, перевез в свой новый дом родителей, женился на толстой некрасивой дочери мельника, которая родила ему троих мальчиков и девочку. Фромель придирчиво осматривал каждого ребенка сразу после рождения, и оставался очень довольным, не заметив ни малейших признаков безупречной красоты на младенческих лицах.

Так вот, как я и говорил, секрет нелюбви Василики к собственной красоте кроется в этой книге. Только сказка про Фромеля не имеет к нему никакого отношения. Когда Василика подросла и начала приносить домой подарки от воздыхателей, бабушка брала эту книгу, лупила ее по голове, приговаривая нецензурные слова, которые, если перевести на человеческий язык, означали бы что-то вроде: «женская красота подобна летним цветам – раскрывается пышно и ярко, а увядает быстро и безнадежно, уносимая ветром времени, а зависеть от этих кобелей проклятых – последнее дело».

К слову, эта книжка была единственной в доме ее бабушки, и я подозреваю, что она не читала даже ее.

Глава, в которой мне приходится проявить все свои способности, в том числе и хитрость

Следующий день начался плохо. Дворцовые посыльные все испортили. Они принесли срочное письмо. На этот раз Альберту пришлось ехать во дворец, хоть он и не хотел. Его присутствие, по словам министров, было необходимо.

– Вот и кончился мой отдых, – обреченно сказал он и стал лениво собираться, оттягивая момент отъезда насколько возможно.

Освальд решил пойти с ним.

– Надо подправить королевский купол, – он все еще обижался на Василику и решил воспользоваться возможностью уйти из замка.

Они уехали. Я заскучала сразу, и чтобы как-то развлечься, переоделась в свою тренировочную форму. Я выбрала коричневый с карманами тренировочный костюм, почти как у Василики. Он был утыкан булавками по настоятельным советам Освальда, впрочем, как и вся остальная одежда. За голенище сапога я засунула флакончик очередки, выполнив все настояния своих надсмотрщиков, как очень хорошая девочка. Потом взяла меч, и пошла искать Рональда, чтобы попросить его позаниматься со мной еще.

Я побродила немного по опустевшему замку, осторожно открывая двери, но так и не нашла, где Рональд умудрился спрятаться. Когда не надо – он тут как тут, а когда я его ищу – попробуй найди. Чтобы хоть как-то побороть скуку, я решила проведать няню Мэлли, не к злющей же Василике идти, да еще в таком виде!

Няня Мэлли плакала. Глаза у нее покраснели и опухли, пара больших капель стекала по щекам. Это было так неожиданно. Иногда за своими проблемами забываешь, что у других людей они тоже есть. Няня всегда была очень жизнерадостной. Она никогда раньше при мне не плакала. Я завидовала ее умению сохранять хорошее настроение, но, похоже, даже у нее это получалось не всегда.

– Что случилось, няня Мэлли? – спросила я. – Если это ведьма Василика тебя обидела, я не посмотрю на то, что она начальница стражи, и накажу ее хорошенечко.

Я преувеличила свои возможности. Если бы мне и в самом деле пришлось идти ее наказывать, то наказали бы в итоге меня, позорно и безжалостно.

– Что? – не поняла няня. – А, нет, она тут ни при чем.

– А что же тогда? Кто-то умер? – в ужасе спросила я.

Мэлли на секунду даже перестала плакать.

– Нет, что ты, деточка, все живы-здоровы.

Что тогда могло так расстроить няню, я не имела понятия, но спрашивать больше не стала, если бы она хотела, то рассказала бы сама. Няня повздыхала еще немножко, нарезая соломкой морковку.

– Фермесские пирожки не получились, – всхлипывая, сказала она, решив все-таки поделиться своим горем, и снова зарыдала.

– Пирожки? – не поняла я. – Разве можно так плакать из-за пирожков?

– Я их целый месяц готовила. Сначала травы заготавливала, потом их перебирала и взвешивала, потом настаивала, потом на настое замешивала тесто. Оно подходило еще неделю, чтобы в нем образовалась специальная флора. А потом… я их… спалилаааа!!! – ее рыдания перешли на высокую ноту.

В моей голове никак не укладывалось, что можно плакать навзрыд из-за пирожков. Никогда не пойму этих взрослых, даже когда сама стану взрослой. Я неловко попыталась ее подбодрить, сказав, что еще и не такое мы портили, из-за чего няня заплакала только громче.

– Наверное, лучше я пойду, – тихо сказала я и выскользнула из кухни, оставив няню наедине со своими переживаниями, чтобы случайно не сделать еще хуже. Я подумала, что принцип Освальда – «не трогай, пока не успокоится» – может работать не только с Василикой.

Я еще побродила по замку, зашла в библиотеку. На столе лежала та самая книга, которую непонятно как подложил Геральт, пересмотренная и перепроверенная много раз. Я села за стол, прислонив к нему меч, и стала перелистывать страницы. Может, мне удастся найти что-нибудь, что пропустили остальные, какую-нибудь подсказку, которая поможет нам всем освободиться от гнетущего чувства опасности. Книга как книга, ничего необычного. Читая ее, никогда бы не заподозрил, что ее писал сумасшедший с манией величия и больным воображением. Выдать в авторе перечисленные проблемы могла только глава, посвященная подготовке материального заклинания преследования жертвы в картинках.

Быстрым шагом, очень расстроенный и взволнованный, вошел Рональд.

– У тебя тоже пирожки сгорели? – ляпнула я.

Он непонимающе на меня посмотрел. Я смутилась и спросила уже серьезно:

– Что произошло?

– Ничего опасного для жизни, но мне надо уехать прямо сейчас.

– Если это из-за фразы про пирожки, то проще меня выслать из замка, чем уезжать самому.

– Я ненадолго, к вечеру вернусь. Оставайся под куполом, что бы ни случилось.

– Возьми меня с собой, пожалуйста, – умоляюще посмотрела на него я.

– Не раньше, чем победишь Василику в честном бою.

Он поцеловал меня в лоб и постарался успокоить:

– Не переживай, со мной все будет в порядке. Главное, чтобы с тобой ничего не случилось. Василика, присмотри за ней, – сказал он через плечо непонятно откуда взявшейся начальнице стражи.

Мне не повезло. Василика так не вовремя выбралась из комнаты и вспомнила о своих обязанностях. Она-то мне точно сбежать не даст.