Круги на воде

– Велес! – шутливо проворчала Мара. – Я теперь не заставлю тебя снова лечь, так ведь?

– Ни за что, – иногда я подозревал, что она лишь притворяется слепой. Но глаза ее всегда были пусты и неподвижны. Так играть невозможно. Неужели она настолько чувствует всё вокруг?

– Хорошо, – рассмеялась она. – Беги, но не ходи далеко. Ты знаешь…

Да-да, я мог быть опасен для людей. Я слышал это. Забывшись, махнул ей рукой на прощание и, как был – в набедренной повязке, – выскочил из чума. За неделю прилично похолодало, но я не ощущал себя замерзшим. Было жарко, даже горячо. С места я рванул вперед. Сначала старался бежать легко, но чувствовал себя до того хорошо, что через несколько мгновений понесся в полную силу. Мир вокруг был ясный и четкий. Несмотря на огромную скорость, я видел каждую веточку, слышал каждый шорох в лесу, чуял пряный запах подгнившей листвы и первых снегопадов, которые вот-вот обрушатся на землю. Это было непередаваемо – настоящее, ничем не замутненное ощущение единения с лесом.

Теперь я тренировался каждый день. Иногда бег занимал почти всё время светового дня. Но больше прочего нравилось нестись по лесу во весь опор ночью. Почти не хотелось спать, появился аппетит. Мара шутила, что я ем как молодой медведь. Кален вернулся, и с ним мы стали ходить на охоту. Я предпочитал плохо прожаренное мясо, которое сочилось кровью. Легко мог съесть зайца за раз, сам удивляясь своей прожорливости. Кален предположил, что теперь это моя норма.

– Улла свихнется, – хохотнул я. – Меня теперь не так просто прокормить.

– Подобных тебе больше нет, – сдержанно ответил Кален; чувство юмора у него было паршивым. – Мы не предполагали, что тебе будет нужно столько пищи. Но уж как есть.

Он был до тоски унылым и редко улыбался – только в присутствии Мары. Когда же мы были наедине, на охоте, лицо Калена почти всегда было печально. Я хотел было спросить его, почему так, но вспомнил жену, и желание говорить пропало. Я скучал по Улле, на сердце было неспокойно. Да, наша дочь должна была родиться лишь через три месяца, но всё же. Как Улла перенесла то, что я не вернулся с охоты? Она была сильной и никогда не сдавалась, я редко видел, чтобы жена плакала или беспокоилась. Чувствует ли она, что я жив и в безопасности? Должна! Я говорил с ней в своих мыслях день за днем, даже лежа в горячке. Молился, чтобы посетить один из ее снов и сообщить хорошие вести. Но беременность всегда мешала видениям Уллы, и оставалось только надеяться на связь наших душ и сердец. Она должна знать, что я жив.

Ответ я получил через седмицу, но совсем не тот, что ожидал. Мы с Каленом, как всегда, охотились. Мелкие пушные звери, не говоря уже об оленях, почуяли опасность вблизи нашего жилища и разнесли весть по лесу. Мы шли уже час, но вокруг не было ни души. Я знал это, и Кален знал, но всё равно упрямился и не желал идти дальше. В итоге, проспорив почти до обеда, мы таки двинулись в сторону юга. Оленей гнать сил не осталось, придется довольствоваться кем поменьше и завтра вновь отправляться на охоту. А то и вовсе сидеть голодными. Зверь внутри меня заворочался, и уснувшее было раздражение приподняло голову. Злость в эти дни накатывала нечасто, и то я справлялся с ней на удивление быстро, стоило лишь вспомнить жену или сына.

Мы крались на юг уже полчаса, когда я почувствовал биение маленького испуганного сердца. Опять зайчатина! Не самое любимое мясо. Но выбирать не приходилось. Я перешел на бег, Кален бежал следом. Он сильно уступал моему новому телу в скорости. Я уже видел зверька, хотя до него было далеко – стрелять не стоило и пытаться. Но за свистом ветра в ушах и жаждой добычи я не услышал еще два сердца, с грохотом гоняющих кровь. Когда до цели было локтей пятьдесят, прямо передо мной пронеслась стрела и вонзилась в мохнатое тельце. Мне казалось, что я слышал, как острие разрывает плоть. Голод заслонил разум, остались лишь инстинкты. Я готов был броситься наперерез соперникам, что отобрали добычу, – и краем сознания уловил знакомый запах дома. Выбросив левую руку, зацепился за тонкий ствол дерева и чуть не вырвал конечность из сустава – только бы остановить несущееся тело, озверевшее от голода. Пока я царапал ногтями кору, призывая разум не сдаваться зверю внутри, меня нагнал Кален.

– Тихо-тихо, – прошептал он мне на ухо, придавливая всем весом к несчастному стволу. Парень выглядел словно мешок костей, но оказался довольно сильным и смог сдержать меня.

Какое-то время мы молча боролись, но наконец мое тело сдалось здравому смыслу и напору Калена. Резко выдохнув через стиснутые зубы, я прислонился лбом к стволу.

– Всё в порядке… в порядке… – задыхаясь, прошептал я, но Кален не обращал внимания, всё еще наваливаясь и обездвиживая.

Лишь несколько мгновений спустя, когда мое сердце вернулось к нормальному ритму, друг отступил назад. Я перевел дыхание и прислушался. Мы остались незамеченными. Охотники были так увлечены сраженным зайцем, что не видели ничего вокруг. С удивлением я осознал, что они всего лишь юнцы и с ними нет никого из взрослых. Тот, что стрелял, не промахнулся ни разу. Нужно приглядеться к нему на ежегодных состязаниях. Неужели сбежали из-под надзора и принялись самовольно охотиться, чтобы впечатлить кого-то? Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, перед кем обычно выделываются юнцы. Явно тут замешаны спор или девушка. Надрать бы им уши за то, что так рисковали. Я снова начал злиться, но тут смысл слов одного из них пробрался в мой одурманенный мозг.

– Значит, она при смерти? – спросил стрелявшего светловолосый паренек.

– Матушка говорит: если жена вождя не очнется, нужно выбирать опекуна, – бросил мальчишка с луком. Я видел, как шевелился пушок над его верхней губой, пока он произносил эти слова.

– Опекуна? – спросил белобрысый.

– Да, – закатил глаза стрелок. – Пока сын вождя не подрастет.

Он поднял тушку, вытащил стрелу и передал зайца младшему товарищу. Вытерев древко о штанину, лучник вернул ее в колчан, и они отправились дальше, пока я стоял и хватал ртом воздух. Что-то случилось с Уллой. Что-то очень плохое.

– Спокойно, – Кален поднял руки вверх, словно я был диким зверем, а он пытался то ли сдаться, то ли успокоить.

– Отойди, – тихо ответил я, но голос прозвучал глухо и угрожающе.

– Успокойся, Улак!

Я видел, что еще секунда – и друг снова навалится на меня, пригвоздив к дереву.

– Ты знал, что моя жена больна?

Лучше бы ему не врать.

Кален кивнул. Они знали – оба знали – и скрывали. «Потому что никакие они тебе не друзья, остолоп! – прозвучал внутренний голос. – Распустил нюни! А они просто используют тебя».

Я сделал обманный выпад и, когда Кален дернулся, чтобы утихомирить меня, побежал совсем в другую сторону. Сделав крюк, во всю мощь своего быстрого тела понесся к поселению. Улла пострадала или заболела. Она нуждается в моей помощи. Я не могу оставить жену без поддержки.

Кален что-то кричал вслед, но я не слушал. Главное сейчас – быть с семьей.

8. Год 445 от Великого Раскола

Я был у поселения в сумерках. Прокравшись вокруг ограждения, попытался подобраться к знахарскому чуму, что стоял у самой Рощи Перерождения. Не верилось, что Уллу выселили в общее жилище, но шкуры нашего шатра я нашел распахнутыми, а внутри никого не было. Неужели жители решили, что началось новое поветрие, и выставили чум моей семьи на очищение солнцем? Где же тогда сын?

Вокруг знахарского шатра сновали. Не заходили, но шастали мимо. Хотелось закричать, чтобы проваливали по своим делам, – тогда смог бы забраться внутрь без свидетелей. Конечно, что делать с теми, кто лежит на соседних шкурах с женой, я не подумал. Наконец шаги смолкли. Чуть позже показались юнцы, отнявшие мою добычу. Они были тяжело нагружены заячьими тушками. Упущенный мною зверек не был у них единственным – их охота удалась на славу. Мне же до голода не было дела. Сейчас волновала лишь Улла. Когда все собрались у костра на ужин, я решил рискнуть и пробраться к жене. Всеобщее молчание удивляло. Всё время, пока я наблюдал за знахарским чумом, никто ни разу не упомянул меня или Уллу. Не хотелось думать о самом страшном.

Оказавшись в чуме, принюхался. Заразой не пахло. В дальнем углу горел одинокий огонек, всё остальное огромное пространство погрязло во тьме. Я различил стук лишь одного взрослого сердца и одного детского. Они освободили для Уллы целый чум?! Немыслимо! Что здесь творится вообще?

Прекратив таиться в тени, я спокойно пошел на огонек, хоть и не нуждался в нем: мои глаза прекрасно видели и в темноте. Сын свернулся клубочком на соседней с матерью шкуре, и мне хотелось отлупить того, кто пустил ребенка в знахарский чум, но потом мой взгляд наткнулся на фигуру жены. Она лежала на спине под тонким одеялом из шерсти, которое я выменял у Путешественника и подарил ей на какой-то глупый праздник. Но шокировал меня не беспомощный вид лежащей без движения Уллы, а… ее живот. Он был до странного плоским. Нет-нет-нет, я не мог ошибиться с датами и опоздать к рождению дочери. Провел в бреду больше времени, чем думал? Кален и Мара запутали меня? Я был вдали от дома дольше, чем предполагал?

Опустившись на колени, я провел костяшками по влажной от пота щеке Уллы. Она вздрогнула, но не проснулась.

– Ш-ш-ш, Улла, – прошептал я, чтобы не будить сына. – Проснись, жена моя.

– Улак… – слабо пробормотала Улла. – Только не снова… Не сейчас…

Я настойчиво, но нежно потеребил Уллу за плечо. Очевидно, она мучилась дурным сном. Я мягко тряс ее, пока веки не приподнялись и мои глаза не встретились с рассеянным безжизненным взглядом жены.

– Улак! – шепотом закричала Улла, пытаясь сесть. Но тело не слушалось, и она лишь протянула руки, неожиданно больно вцепившись пальцами в мои голые плечи.

– Всё хорошо, хорошо, родная, – успокоил я, осторожно разжимая хватку ее пальцев, и сжал горячие мокрые ладони в своих. – Теперь я здесь. Я позабочусь о вас.

– Как ты… Они… – лепетала Улла. Я никогда не видел ее такой потерянной и беспомощной, сердце мое сжалось от тоски и боли.

– Не тревожься, душа моя, – позвал я ее, пытаясь освободить сознание жены из дурного сна. – Я рядом и заберу тебя отсюда.

Точнее, найду и убью того, кто запихнул совершенно больную Уллу в пустой, всеми покинутый чум. Еще и бросив с ней ребенка – будущего вождя племени! – и тем самым подвергнув его опасности.

– Ты не понимаешь… – медленно проговорила Улла, и взгляд ее прояснился. – Всё сбылось. Они были правы…

– О чём ты твердишь? – я не понимал ее сбивчивую речь. – Где наша дочь?

Жена, ничего не ответив, села. Действие далось с большим трудом, но она остановила меня жестом, когда я было кинулся помогать. Распрямив плечи, хоть и с усилием, она окинула меня внимательным взглядом. Я одновременно узнавал ее и не узнавал. Глаза Уллы, прежде смотревшие всегда с теплотой и любовью, были холодны, как черная промерзшая земля. Жена глядела на меня плоско, без жизни и огня.

– Значит, сбылось, – с обвинением сказала она.

– О чём ты? – я ума не мог приложить, что она имеет в виду. – О чём ты говоришь? Кто поместил тебя сюда? Где наша дочь?

– Наша. Дочь. Мертва! – отчеканила Улла. Каждое слово впивалось словно удар хлыста. Каково должно быть жене… Она просто потрясена и опустошена – вот откуда этот взгляд.

– О-о-о, родная, – я попытался обнять ее и подарить поддержку и утешение.

– Не прикасайся ко мне, – внезапно прошипела Улла, словно змея. – Это всё твоя вина! Я потеряла нашу дочь!

– Что?! – я в ужасе уставился на эту чужую женщину, что притворялась моей Уллой.

– Они нашли тело волка! – провыла Улла, и я испугался, что она разбудит сына. – Ты! Убил! Волка! Ты навлек на нас проклятие! Мы прокляты!

– Прекрати! – я обхватил ее плечи и встряхнул. – Волк напал первым! Он загрыз Йелле и Осака и разорвал мне горло!

– Неправда! – захлебывалась Улла. – Йелле и Осак убиты человеческим оружием. Ты сошел с ума! Убил товарищей, надругался над священным животным, навлекая проклятие на весь наш род!

– Улла! – ей было нужно прийти в себя, но я не мог дать ей пощечину. Я просто не мог поднять на нее руку. – Улла! Посмотри на меня! Это неправда.

Я заметил, что трясу ее как тряпичную куклу. Глубоко вздохнув, я выпустил жену из своей стальной хватки. Очевидно, всё, что ей сказали про смерть Осака и Йелле, – ошибка. Или ложь. Улла подняла заплаканное лицо.

– Посмотри, – прошептала она севшим голосом. – Вот он ты, живой. А вот я – потерявшая ребенка в ту же ночь, как ты пропал. Я думала… думала, ты тоже погиб. Но охотники сказали, что видели тебя, бегущего на север. Я не хотела… не хотела верить. И вот он ты…

Я опешил. Как такое может быть? Я помню, как волк сомкнул зубы на моей шее, как растерзал моих друзей. Помню Мару и Калена, их рассказ про обряд. Я не мог уйти с той поляны своими ногами. В ужасе я отшатнулся… Неужели… Может быть, Улла права. Я повредился умом? Придумал встречу с богом, убил своих людей, поднял руку на священное животное… Могло ли так случиться?..

Но тут я вздохнул и понял, что чувствую аромат мяса, которое едят у костра. Слышу, что сын во сне намочил штанишки, а Улла издает слабый запах страха. Тело отозвалось каждой частичкой, готовое бежать, защищаться, нападать. Всё это правда, здесь, со мной.

– Нет, Улла, – тихо и четко сказал я. – Не знаю, кто врет или со страху что увидел, но волк напал первым. Он убил Йелле и Осака и перекусил мне глотку.

– Ты… не убивал волка? – с надеждой прошептала жена.

– Убил, – нехотя сказал я, и она снова тихо завыла. – Но защищаясь. Животное было бешеным.

– И где твоя рана на шее?! – вскричала Улла, сын захныкал и заворочался, но не проснулся.

– Успокойся, – урезонил ее я. – Ко мне явился Велес и принял на службу.

– Велес? – Улла начала отползать от меня по шкурам. – К тебе явился бог?

– Понимаю, в это сложно поверить. Но я никогда не обманывал тебя. Бог явился ко мне и дал сердце волка вместо моего, которое остановилось.

В ответ Улла прекратила плакать и смертельно побледнела. А после повалилась на шкуры и начала вырывать волосы на своей голове, беззвучно крича. Почему она так? Я буду служить богу, которому мы поклоняемся, и смогу оборачиваться волком, как гласили легенды нашего племени. Отчего Улла так жутко откликается на мои слова? Я испугался, что жена повредилась рассудком от потери ребенка. Изо всех сил я пытался сдержать ее истерику, но она впилась пальцами себе в лицо. Мне стало страшно: она словно пыталась выцарапать свои глаза. Не выдержав, я силой оторвал ее руки и легонько шлепнул по щеке. Она расцарапала себе всю кожу, и теперь вместо слез по лицу ее текли тонкие струйки крови. Зверь внутри меня заворочался, требуя… Я отскочил от Уллы в испуге.

– Ты! – ткнула она в меня пальцем. – Мой отец был прав! Ты – погибель нашего народа!

– О чём ты говоришь? – с удивлением спросил я, всё еще пытаясь разобраться, чего требует зверь внутри. Кто-то из нас двоих точно сошел с ума. Разве она не слышала, что мне была оказана великая честь служить нашему богу?

– Отец предупреждал меня! – Улла всё больше впадала в неистовство. – Он говорил, что ты за создание, но я не верила!

– Что?! – всё вышло из-под контроля, я перестал понимать, о чём мы говорим.

– Моему отцу было видение, – выплюнула Улла. – Что ты уничтожишь наш народ. Убьешь священного волка, и проклятие погубит всех нас. Он устроил наш брак, чтобы я могла быть рядом и направлять тебя.

– Устроил наш брак? – потрясенно прошептал я. – Чтобы ты следила за мной?..

Всё было ложью. Вся моя жизнь – притворство. Все эти годы, наполненные, как мне казалось, любовью и смехом. Теплом. Чувством родства души.

– Ты… – я начал задыхаться. – Ты…

Ярость застилала глаза. Зверь внутри ворочался и нашептывал, что она лживая, подлая, искусная притворщица!

– Улак, – в ужасе зашептала эта женщина. – Я не верила ему… я…

Но зверь больше не слушал. Зверь повалил меня на спину и вырвался наружу. Часть меня наблюдала полную луну в верхнем стыке чума, другая же повторяла: «Рвать! Крушить! Убить!»

Извернулся. Под лапами человеческая постель. Шкуры добычи. Тепло. Тепло тут спать. Пахнет покоем. Смердит страхом. Сопят-сопят-сопят. Громкие. Вдалеке поют. И впиваются зубами в мясо добычи. Вонь! Мясо испортили. Мясо! Еда. Рвать! Крушить!

Женщина. Закричала. Визг. Утихомирить.

Прыжок. Зубами. Рвать. Еда! Мясо! Кровь!!

Лакать. Еще. Еще.

Крик. Детеныш. Детеныш. Детеныш.

Ползет навстречу. Рвать!

Нет!

Родной детеныш! Пахнет мной.

Назад.

Топот. Крики. Огонь. Огонь.

Толпа бежит.

Назад! Скрываться!

Женщина булькает кровью. Кровь! Лакать!

Нет!

– Волк… Улак… – булькает женщина, пока лапы несут меня прочь. – Волк… Улак…

Бежать. Скрыться. Больно!

9. Год 445 от Великого Раскола

Я очнулся на рассвете в овраге, полностью голый и вымазанный в крови, которая присохла к коже бурыми полосами, словно грязь – к шерсти пса, извалявшегося в луже.

У меня не получалось вспомнить, почему и как я ушел из чума после ссоры с Уллой. Острая боль от сказанных ею слов до сих пор жгла сердце. Но убегать в расстроенных чувствах было поведением не мужчины, а мальчика. Да, вначале наши отношения были устроены советом племени – экая невидаль. Но после прошло много лет в мире и покое, и пусть Улла и не любила меня так, как я ее, тем не менее я мог надеяться, что уважала и ценила. Мы дали жизнь двоим детям! Это не просто шутки…

И тут воспоминания обухом ударили меня по голове. Я закрыл лицо руками. Хорошо, что так и не встал, иначе точно бы повалился на землю. «Наша дочь мертва», – сказала Улла. Я прокручивал и прокручивал в голове то, с какой болью она выдавила эти слова, и сердце сжалось. Всё, что мне пришло в голову, – убежать, поджав хвост? Я должен был остаться и утешить ее. Понятное дело, она обезумела от горя. Улла была настоящей сумасшедшей матерью. Может быть, она и не любила меня, но ее любовь к детям не вызывала сомнений. Что же я за королобый осел? Бросил жену в непростое время!

С трудом, с третьей попытки, удалось сесть. Каждый сустав ломило. Нет, не скажу, что было больно: после обряда слово «боль» я не могу применять к таким незначительным неприятным ощущениям. Но ломота ощущалась даже после разминки. Словно перебрал вчера вина. Нашел тоже время напиваться с горя. Я готов был убить сам себя.

Наконец тело начало слушаться, и я огляделся. Как я мог остаться без набедренной повязки? На улице морозило, выпал очередной легкий снежок – предвестник наступающей зимы. Холодно мне не было, но разгуливать голышом по лесу и спать в овраге – не самое лучшее решение человека, который несет ответственность за семью и племя. Судя по деревьям, я не успел забраться в лес слишком глубоко и был недалеко от поселения. Лучше всего вернуться. Найти одежду, извиниться перед Уллой и попытаться разобраться со всем, что натворил.