Помоги проекту - поделись книгой:
«Как же замечательно быть гувернанткой! Выйти в мир; вступить в новую жизнь, проявить себя на новом поприще, продемонстрировать свои еще не реализованные возможности, испытать себя, самой зарабатывать на жизнь, утешить моих отца и мать, мою сестру, помочь им…»
Действительно, жизнь Энн в Блейк-холл, доме мирового судьи Ингхема, складывается не так тяжело, как у Шарлотты в семье Сиджвиков или у Эмили в Ло-Хилл: с родителями у нее «контакт», а вот с их шестилетним сыном и пятилетней дочерью отношения не заладились: мало сказать, что дети Энн не слушаются, не желают с ней считаться, злоупотребляют ее миролюбием, незлобивостью, – они к тому же постоянно жалуются на юную гувернантку родителям, в результате чего в конце мая Энн отказывают от места.
Все четверо детей Патрика Бронте снова дома. В самом деле, «что может быть дороже, любимее, чем домашний очаг». И других «очагов» пока не предвидится.
9
Любовь к домашнему очагу – вещь естественная, но, чтобы поддерживать в нем огонь, нужны деньги, а их у Бронте не хватает.
Весной 1840 года Энн вновь устраивается гувернанткой, на этот раз к преподобному Эдмунду Робинсону, состоятельному священнику, жившему с красавицей женой и пятью детьми в Торп-Грине, неподалеку от Йорка. Условия завидные: большой, ухоженный дом, огромный парк, вежливые, предупредительные, не чета Ингемам, хозяева. Забот с детьми хватает, но дочери – взрослые, да и младший сын уже подросток, и пеленать и кормить его необходимости нет. С детьми Энн худо-бедно справляется, а вот с извечной тоской по дому – нет, но, как и раньше, держит эту тоску при себе, о ее слезах, бессонных ночах и ностальгических стихах Робинсоны не знают, да и не хотят знать.
Пробует себя в роли гувернера и Брэнуэлл – в отличие от сестер, особой тоски по дому он не испытывает. Место для начинающего литератора (и начинающего же домашнего учителя) подвернулось лучше не бывает. Бротон-хаус, дом Роберта Послуэйта, судьи в отставке и богатого землевладельца, находится в живописном, овеянном романтикой Озерном крае, в нескольких милях от Райдл-Маунта, где живет Вордсворт. По пути на место службы Брэнуэлл – теперь в этом нет ничего необычного – напивается, однако перед своими будущими хозяевами предстает, что называется, в идеальном виде: назначением дорожит – первое время, во всяком случае.
«Видел бы ты меня сейчас, – пишет он весной 1840 года своему другу, ховортскому дьякону Джону Брауну, – и ты бы от души посмеялся, каким я кажусь со стороны. О лицемерие людское!.. Кто же я в самом деле такой? Каким меня воспринимают? На редкость спокойный, степенный, трезвый, выдержанный, терпеливый, добросердечный, добродетельный, безупречно воспитанный философ – образец добропорядочности и добронравия. Прежде чем войти в комнату, я прячу колоду карт под скатерть, а очки – в буфет. Я, поверишь ли, не пью ни капли, одеваюсь во все черное и улыбаюсь, как святой или мученик. Только и разговоров: „Ах, какой же прекрасный юный джентльмен нанят учителем к мистеру Послуэйту!“ Я сопровождаю мистера Послуэйта, когда тот едет в Алверстон, в банк, я пью чай и злословлю с дамами преклонных лет – да и с молодыми дамами тоже! Одна из них, восемнадцатилетняя, сидит сейчас со мной рядом: ангельский лик, голубые глазки, темные волосы – загляденье! Сидит и не подозревает, что дьявол от нее в двух шагах!»
«Безупречно воспитанный философ» обязанностями домашего учителя обременяет себя не слишком. Бродит по окрестностям, заучивая на ходу сонеты Вордсворта, сочиняет собственные стихи, переводит (и очень недурно) оды Горация, исправно посылает свою литературную продукцию Томасу де Квинси и Хартли Кольриджу и не очень расстраивается, не получив от мэтров ответа. На одно из его стихотворений Кольридж-младший, правда, отозвался, и весьма положительно:
«Вы, пожалуй, единственный из начинающих поэтов, кого я готов оценить по достоинству и похвалить без лести… Я был поражен мощью и энергией Ваших поэтических строк… Ваши переводы из Горация выглядят еще более многообещающими… Многие оды в Вашем переводе могут быть напечатаны с самыми незначительными изменениями…»
Брэнуэлл, увы, этого письма не получил: Кольридж, рассеянный, как все поэты, забыл его отправить, и письмо, причем недописанное, нашлось лишь век спустя в его бумагах.
Учительствовал Брэнуэлл недолго, уже летом Послуэйты вынуждены были с ним расстаться. Однажды «философа», не явившегося вовремя на урок, нашли мертвецки пьяным в близлежащем пабе, к тому же выяснилось, что он соблазнил служанку в доме, где снимал комнату, – скрывать эту связь в скором времени стало невозможно, «обнаружилось (процитируем Пушкина) следствие неосторожной любви»…
Пасторскую обитель – кто бы мог подумать! – также сотрясали бурные любовные чувства, правда, так далеко не зашедшие. По возвращении из Озерного края Брэнуэлл увлекся подругой Шарлотты Мэри Тейлор, но, убедившись, что эту интрижку Мэри воспринимает всерьез, вовремя одумался.
«Я не говорила тебе, что один мой родственник проявил интерес к одной юной леди. Когда же он убедился, что она увлечена им больше, чем он ею, то облил ее презрением», – с осторожностью, напустив должного тумана («один мой родственник», «одна юная леди»), пишет Шарлотта Эллен Насси летом 1840 года.
Влюблена и Шарлотта – кажется, впервые в жизни. И не она одна. Все сестры одновременно влюбились в викария ховортского прихода Уильяма Вейтмена, блестящего эрудита, остроумца и красавца, присланного в Ховорт прямо с университетской скамьи. Когда Вейтмен спустя два года скоропостижно умрет двадцати восьми лет от холеры, Энн будет безутешна и сочинит на его смерть длинное стихотворение, которое, впрочем, кончается скорее за здравие, чем за упокой:
Шарлотта же, не столь роматничная, как ее младшие сестры, так же быстро в преподобном Вейтмене разочаровалась, как и влюбилась, «оплакивать его безвременный уход» она, в отличие от младшей сестры, не станет.
«Ховорт – не место для него, – пишет она в августе 1840 года Эллен Насси, – человек он светский, ему нужны новые люди, новые впечатления, преодолевать трудности он неспособен. Он так легко в себя влюбляет, что вскоре ему самому надоедает, что в него влюблены. Нет, напрасно Челия Амелия пошла в приходские священники, совершенно напрасно».
(Шарлотта любит псевдонимы: Вейтмена она нарекла Челией Амелией, Эллен – Менелаем, Эмили – Майором, себя – Калибаном, а Брэнуэлла – Громовержцем[29].)
Громовержец меж тем продолжает искать себя: теперь он уже не гувернер, а скромный клерк на недавно открытом участке железной дороги «Лидс – Манчестер». Работа клерком на заброшенном полустанке – не из тех, о чем можно мечтать, но неподалеку Галифакс, а в Галифаксе – театр и яркие творческие личности. Брэнуэлл близко сходится со скульптором Джозефом Бентли Лейлендом и его братом, букинистом Фрэнсисом Лейлендом, оставившим в своих мемуарах подробное описание двадцатитрехлетнего поэта-художника – железнодорожного клерка:
«Строен, хорошо сложен, не так мал ростом, как о нем говорят, выражение лица радостное, победоносное. Голос звучный, выражается складно. Пребывает в превосходном настроении, никаких следов невоздержанности, о чем пишут многие. Брат не раз говорил мне о поэтическом даре Брэнуэлла, его образованности, о том, какой он превосходный собеседник, и я, познакомившись с ним, в этом убедился».
Выражение лица радостное, победоносное, ибо Брэнуэлл преисполнен оптимизма. В самом деле, есть кому почитать стихи, с кем выпить и поговорить по душам или «о высоком». Есть где послушать музыку, где погулять, что почитать, да и работа не пыльная, времени на творчество и на досуг хватает с лихвой. И, главное, есть где печататься. Брэнуэлл посылает в «Галифакс гардиан» несколько стихотворений собственного сочинения за подписью «Нортангерленд» и «П.Б.Б.» (Патрик Брэнуэлл Бронте), и, о радость, его стихотворение «Небеса и земля» принимается к публикации, да еще в рубрике «Оригинальная поэзия», а вслед за «Небесами и землей» берут в газету еще с десяток стихов. Наконец-то! Брэнуэлл не верит своим глазам, в написанном в августе 1841 года стихотворении есть строки, в полной мере передающие его тогдашнее радостное смятение, головокружение от успехов:
«Столь быстрый переход от борьбы к борьбе» – эти слова оказались пророческими. Не прошло и года, как борьба за публикацию сменяется борьбой за выживание: Брэнуэлл лишается и работы на железной дороге тоже. В марте 1842 года на станции Ледденден-Фут, где он служит, проходит аудит, обнаруживается недостача, и Брэнуэлла увольняют за «регулярную небрежность, заслуживающую порицания». Формулировка довольно мягкая и, зная Брэнуэлла, вполне соответствующая действительности: деньги он присваивал себе вряд ли, хотя при его страсти к спиртному и опиуму возможно и такое, а вот к своим обязанностям домашний учитель и железнодорожный клерк относился не слишком ревностно. К тому же пьянство на железной дороге карается как нигде сурово.
В апреле Брэнуэлл возвращается в родные пенаты, но сестер дома не застает. Энн по-прежнему пестует детей Эдмунда и Лидии Робинсон, а Шарлотта и Эмили уехали в Бельгию и раньше, чем через полгода, не вернутся.
10
В марте 1841 года отправилась зарабатывать свой горький гувернантский хлеб, причем уже во второй раз, и Шарлотта. Иллюзий относительно этой профессии у нее уже нет. В «Джейн Эйр» она заявит об этом, так сказать, в полный голос. В романе сестры молодого священника Сент-Джона Риверса Диана и Мэри покидают Мур-Хаус и возвращаются к жизни гувернанток:
«…обе служили в семьях, богатые и чванливые члены которых видели в них лишь прислугу и ничего не желали знать об их внутренних достоинствах, ценя только приобретенные ими знания».
Ее будущий хозяин коммерсант Джон Уайт был богат, но вовсе не чванлив, он жил с женой и тремя детьми в собственном доме в Аппервуде, в нескольких милях от Бредфорда, буквально в двух шагах от школы Вудхаус-гроув, той самой, где много лет назад отец Шарлотты познакомился с ее покойной матерью.
Не прошло и трех недель, а Эллен Насси получила от подруги вполне безысходное письмо, его смысл сводился к тому, что гувернантки из Шарлотты не получится, хотя с Уайтами и их детьми она, как ей кажется, поладила.
«Могу сказать тебе как на духу: мне тяжело дается быть гувернанткой. Я одна сознаю, как претит эта служба всей моей природе, моему миропониманию. Не подумай только, что я себя за это не корю, что я с собой не борюсь. Труднее всего мне даются вещи, которые тебе покажутся, должно быть, вполне банальными. Более всего не переношу я грубой фамильярности детей. Терпеть не могу обращаться к прислуге или к хозяйке дома, когда мне чего-то не хватает. Мне проще переносить тяготы, чем обращаться с просьбами эти тяготы устранить. Как же я глупа, и ничего не могу с собой поделать!»
Больше же всего Шарлотта, как и Энн, как и Эмили, страдает от семейной болезни – тоски по дому:
«Здесь мне лучше, чем у Сиджвиков. Я стараюсь изо всех сил держать себя в узде, но один Бог знает, чего мне это стоит… Тоска по дому изводит меня всякий день. Мистер Уайт мне очень нравится, да и с миссис Уайт мы изо всех сил стараемся найти общий язык. Мои нынешние подопечные – не такие бесенята, как младшие Сиджвики, но бывает, и с ними мне приходится нелегко…»
Нелегко, надо признать, приходится и Уайтам с Шарлоттой, ее хозяева делают все от себя зависящее, чтобы гувернантка в их доме прижилась, хвалят ее, «стараются найти с ней общий язык» (фраза, оптимизма не внушающая), потакают ей, приглашают Патрика приехать к ним в Аппервуд погостить, – но у них ничего не получается. Шарлотте-гувернантке не хватает самого главного – любви к детям, к чужим, во всяком случае, отчего эта профессия ей, по ее же собственным словам, противопоказана. Если этого чувства нет, объясняет она Эмили, жизнь домашнего учителя будет тяжкой и бессмысленной борьбой от начала до конца. Гувернантка может зарабатывать совсем неплохо (зарабатывает же Энн почти вдвое больше, чем Шарлотта), но счастливой «в людях» она не будет никогда.
И все же Шарлотта еще какое-то время продолжает тянуть лямку, да и Уайты не хотят с ней расставаться. На решительные действия у нее из-за ее повышенного чувства долга, любви к родным, ответственности перед ними нет моральных сил. То ли дело Мэри Тейлор: подруга Шарлотты заявила, что ни за что не пойдет ни в гувернантки, ни в учительницы, ни в модистки, ни в служанки. В Англии, Мэри нисколько не сомневается, хорошей работы ей не найти, а потому она собирается куда подальше – в Новую Зеландию. «За три моря» Мэри и в самом деле уедет – только гораздо позже. Пока же она решила ограничиться Европой, собирается в Бельгию, в Германию, чем необычайно увлекла Шарлотту, у нее, как и у ее героини Джейн Эйр, перемены заложены в натуре и никак не реализованы:
«Просыпалась жажда обладать зрением, которое… достигло бы большого мира: городов и дальних краев, кипящих жизнью».
Она, как и Джейн, мечтает «приобрести побольше опыта, встречаться с близкими по духу людьми, расширить круг своих знакомств, а не ограничиваться обществом тех, с кем судьба свела меня здесь».
Некоторое время назад Шарлотта вместе с Энн затеяли было открыть собственную школу – мисс Вулер готова оказать посильную помощь, предоставить помещение, и совсем недорого. А почему бы для начала не поехать, скажем, в Брюссель и поучиться там? Набраться опыта, овладеть французским – такой опыт, такие знания в любом ведь случае пригодятся. А собственная школа никуда не убежит.
И Шарлотта, не откладывая заграничные планы в долгий ящик, в сентябре того же 1841 года посылает запасливой тетушке Брэнуэлл письмо следующего содержания:
«Во Францию или в Париж я ехать не хочу. Я бы скорее поехала в Брюссель, в Бельгию. Дорога обойдется нам недорого, самое большее в пять фунтов, жизнь в Брюсселе вдвое дешевле, чем в Англии, а образование, по крайней мере, не хуже, чем в любой другой европейской стране. Не пройдет и полугода, как я бегло заговорю по-французски, подучу итальянский и, может даже, займусь немецким. Если, конечно, здоровье не подведет.
Быть может, папа сочтет этот план безумным и амбициозным – но ведь без амбиций никому еще не удавалось преуспеть в этом мире, правда? Он и сам в свое время повел себя ничуть не менее амбициозно, когда приехал из Ирландии в Кембридж. Я хочу, чтобы
Шарлотта рассказала тетушке не все. Во-первых, школьный проект откладывался до лучших времен. Во-вторых, поучившись в брюссельской школе, можно будет попытаться устроиться работать за границей, ради чего, собственно, Шарлотта и надумала ехать в Европу. И, в-третьих, под «мы все» подразумевались только двое – Шарлотта и Эмили; Шарлотта, склонная к мистике, но с умом вполне практическим, прикинула, что ее одну отец не отпустит. Энн своей работой дорожит, да и жалованье у нее приличное, полусотней фунтов в год не бросаются. Что же до Брэнуэлла, то он с его неуравовешенностью, слабохарактерностью, слабостью к спиртному спутник не самый лучший, да и есть ли в бельгийской столице мужской пансион такого уровня? К тому же и увлечения у Брэнуэлла вовсе не академические.
Сердобольная, хотя и прижимистая тетушка, как Шарлотта и надеялась, в помощи не отказала, и 8 февраля 1842 года Шарлотта и Эмили в сопровождении Патрика, провожавшего дочерей до Лондона, а также Мэри Тейлор с братом отправляются впервые в жизни за границу. И впервые в жизни оказываются по пути в Брюссель в британской столице. Останавливаются, как в свое время их отец, в Сити, в Патерностер-Роу, районе, где в восемнадцатом веке сиживала в кофейнях славная лондонская и театральная литературная братия: Сэмюэль Джонсон, Генри Филдинг, Оливер Голдсмит, Дэвид Гаррик. Веком позже литераторы больше в Патерностер-Роу не селились, зато облюбовали эти места неподалеку от собора Святого Павла издатели и книгопродавцы. Из окон небольшой гостиницы «Чептер Кофихаус», где остановился Патрик с дочерьми, открывался вид на величественное творение сэра Кристофера Рэна.
«Над моей головой, – восторгается видом собора Люси Сноу, от лица которой ведется повествование в последнем, самом автобиографическом романе Шарлотты Бронте «Виллет», – над крышами домов вознесся темно-синий в тусклом золоте СОБОР. Пока я смотрела на него, внутри у меня что-то менялось, дух мой словно бы расправил свои опутанные кандалами крылья. У меня возникло вдруг чувство, будто я, которая никогда, в сущности, по-настоящему не жила, сейчас в кои-то веки испробую жизнь…»[31].
И Шарлотта, как и ее героиня, увлекая за собой Эмили, каждый день, по многу часов, пока не пришло время садиться на пакетбот до Остенде, без устали бродит по городу, «испробовала» нежданно открывшуюся ей столичную жизнь. О соборе Святого Павла, Вестминстерском аббатстве, Британском музее, Гайд-Парке, Национальной галерее дети ховартского приходского священника знали лишь понаслышке.
11
Пансион «Эгер» (Maison d’éducation pour les jeunes demoiselles[32]), когда туда приехали учиться сестры Бронте, насчитывал уже сорок лет и примерно столько же воспитанниц, большая часть которых, впрочем, в школе не жила. Находился пансион в самом центре бельгийской столицы; окнами строгое двухэтажное здание выходило в густой сад с фруктовыми деревьями, заросшими тропинками и увитыми плющом беседками. Несмотря на то что это был центр города, в саду царила первозданная тишина, нарушаемая лишь боем колоколов да криками из закрытой школы для мальчиков по соседству.
Пансион был не только в хорошем месте, но и на хорошем счету. Супруги Эгер делили обязанности: тридцативосьмилетняя Клэр Зоэ Эгер была директрисой, следила за хозяйством, за порядком и за денежными поступлениями; ее муж Жорж Ромен Эгер отвечал за успеваемость – завуч по учебной работе, сказали бы мы сегодня. Жена учила девочек порядку и приличному обхождению, муж – литературе, французской прежде всего. В пансионе воспитанниц обучали, конечно, еще и арифметике, географии, истории, музыке, французскому и вышиванию (без чего, была убеждена Клэр Зоэ, «юной даме никак нельзя»), а также – рисованию, пению и – по желанию – немецкому. И, разумеется, – богословию, «основе основ», наставляла учениц правоверная католичка мадам Эгер.
К приехавшим в Брюссель протестанткам из английской глубинки Эгеры, однако, отнеслись в высшей степени благожелательно: сестры получили право не посещать ежедневную католическую службу (подобно тому, как у нас до революции гимназисты-евреи освобождались от уроков Закона Божьего) и спать ложились в отдельной от общей спальни комнатке за занавеской – должны же юные англичанки хотя бы ночью обмениваться накопившимися за день впечатлениями.
Несмотря на эти «послабления», жизнь Шарлотты и Эмили в пансионе «Эгер» складывалась нелегко. Во-первых, не бельгийками и не католичками во всем пансионе были они одни. Во-вторых, в свои двадцать пять и двадцать четыре года Шарлотта и Эмили считались великовозрастными, были существенно старше остальных воспитанниц. В-третьих, обеим очень не хватало французского. Эмили – особенно: никто, кроме Шарлотты, да и то недолго и нерегулярно, с ней французским не занимался; в Роу-Хэд, где она пробыла всего полгода, французский не котировался и учили ему спустя рукава. Все это не сближало англичанок ни с соученицами, ни с учителями.
С мсье Эгером, личностью, безусловно, одаренной, незаурядной, человеком широкого кругозора, бурного темперамента, очень требовательного и своенравного – во всяком случае. Вот что пишет о нем Шарлотта Эллен Насси в мае 1842 года, через три месяца после приезда в Брюссель:
«Есть тут один господин, о котором я тебе еще не писала, – мсье Эгер, муж мадам, преподаватель риторики, человек большого ума, но вспыльчивый и своенравный. Маленький, чернявый, с ежеминутно меняющимся выражением подвижного, живого лица. Иногда у него появляется сходство с безумной кошкой, иногда – с исступленной гиеной, иногда же, но очень редко, он ничем не отличается от истинного, стопроцентного джентльмена… В настоящее время он очень на меня сердит, мой перевод он оценил, как peu correcte[33]. Сам он ничего мне об этом не сказал, свой вердикт начертал на полях моей тетради. Почему, полюбопытствовал мьсе Эгер, мои собственные сочинения всегда лучше моих переводов?.. С Эмили отношения у него не складываются. Когда он уж очень свирепеет, я пускаю слезу, и тогда он приходит в себя. Эмили работает, как лошадь, но ей приходится гораздо труднее, чем мне. Тот, кто пошел учиться во французскую школу, должен был заранее озаботиться изучением французского…»
Шарлотта сгущает краски. Эгер требователен, своеволен и далеко не всегда справедлив, но сестрами он доволен. Шарлотта и Эмили увлеченно занимаются не только французским, но и немецким, Шарлотта переводит Шиллера на английский и (специально для Эгера) – на французский. Переводит на французский и английскую классику: «Леди озера» Скотта, «Чайльд-Гарольда» Байрона. Отлично справляются сестры и с любимым, очень непростым стилистическим заданием мсье Эгера: ученикам читается отрывок из произведения французского классика, потом этот отрывок обсуждается в классе, после чего учащийся должен воспроизвести свои собственные мысли в стиле прочитанного автора.
Удается сестрам и сочинение собственных эссе по мотивам прочитанных в классе отрывков из сочинений Шатобриана, Гюго, Мюссе, других прославленных авторов. И Шарлотта, и Эмили пишут давно, и такой вид работы дается обеим легко, особенно когда Эгер задает написать эссе не на заданную, а на свободную тему – вот где можно разгуляться авторам Гондола и Ангрии! Словом, сестры «не были лишены соприкосновения с блестящей, сильной, высокой духовностью»[34].
Шарлотту, правда, больше интересуют перипетии седой английской старины, а также сюжеты из Ветхого Завета; она пишет несколько таких, навеянных Священным Писанием и английской историей, эссе: «Вечерняя молитва в военном лагере», «Смерть Моисея», «Портрет Петра Отшельника». В связи с ее эссе «Смерть Наполеона» между ней и Эгером возникает настоящая эстетическая дискуссия о том, что такое гениальность.
Шарлотта: «Природа гения инстинктивна; гениальность одновременно и проста, и чудесна; гениальный человек безо всякого труда, без усилия создает то, что людям, лишенным гения, какими бы знающими и упорными они ни были, не под силу».
Эгер: «Гений без учения и без мастерства, без знания того, что уже достигнуто, – это сила без рычага, это Демосфен, блестящий оратор, который заикается и сам себе мешает… это великий музыкант, который играет на расстроенном рояле… Чтобы в полной мере себя выразить, гению необходима дисциплина и самообладание».
Эмили предпочитает рассуждения более прозаические. Одно ее эссе называлось «В защиту кошек» (которые, по мнению автора, многое переняли у людей), другое посвящено сыновней любви и сложным отношениям детей и родителей; из всех сестер Эмили – самый домашний человек, и темы у нее домашние.
В целом Эгер, повторимся, англичанками доволен, хотя, на его взгляд приверженца «острого галльского смысла», сестры пишут излишне цветисто, уснащают свои эссе лишними, необязательными подробностями.
«Когда раскрываете тему, деталям следует уделять повышенное внимание – пишет он Шарлотте на тексте ее эссе „Гнездо“ 30 апреля 1842 года. – Следует
Авторам «Джейн Эйр» и «Грозового перевала» уроки мсье Эгера, по всей вероятности, пошли впрок.
Эмили сходилась с соученицами хуже, чем Шарлотта, – слишком была она погружена в себя, слишком строптива, да и бельгийцев, как, впрочем, и ее сестра, недолюбливала.
«Если судить о бельгийцах по характеру воспитанниц пансиона, – пишет в июле 1842 года Шарлотта Эллен Насси, – то они на редкость неприветливы, эгоистичны, бесчестны и примитивны. Ко всему прочему, очень непослушны, и учителям с ними нелегко… Мы с сестрой их избегаем, что, впрочем, не составляет труда, ведь на нас лежит каинова печать протестантизма и англиканства».
А вот Эгер, несмотря на отрешенность и замкнутость младшей сестры, которая, в отличие от старшей, всегда готова вступить с учителем в спор, ставил ее – во всяком случае как автора – не ниже Шарлотты, отмечал логичность ее мышления, умение отстаивать свое мнение, что «и у мужчин-то встречается не часто».
Академические успехи обеих сестер были столь очевидны, что, когда полгода истекли, чета Эгер предложила англичанкам остаться еще на полгода, но теперь уже в качестве преподавательниц, Шарлотте прочили место учительницы английского языка за 16 фунтов в год, Эмили – музыки.
Возвратиться в Англию, в любом случае, пришлось: неожиданно умирает тетушка Брэнуэлл. После похорон сестры в Ховорте задерживаются, в Брюсселе они обрели столь необходимые профессиональные навыки, что грех ими не воспользоваться: Шарлотта начинает давать уроки французского, Эмили учит детей играть на фортепиано. А также увлеченно пишет стихи из Гондолского цикла (на что не хватало ни времени, ни вдохновения в Брюсселе), вместе с Табби Акройд, преданной, многолетней служанкой, ведет хозяйство, ездит на концерты, в Ховортском хоровом обществе слушает Гайдна, Генделя, ходит на лекции – научные (медицинская ботаника), политические (чартизм).
Эгеры, меж тем, ждут сестер обратно, мсье Эгер искренне сожалеет, что Шарлотта и Эмили в Брюссель не торопятся.
«Поверьте, сэр, – пишет он Патрику Бронте, – мы руководствуемся отнюдь не личной заинтересованностью, а привязанностью. Мы искренне желаем благополучия Вашим дочерям, относимся к ним, как к членам нашей собственной семьи, их способности, энергия, исключительное прилежание – единственная причина, которая вынуждает нас вызвать Ваше неудовольствие».
Никакого неудовольствия высокопарное, сверхвежливое письмо Эгера у Патрика Бронте не вызвало. Напротив, пастор был только рад, что дочери вновь едут в тихую, благополучную Бельгию: в Англии неспокойно, чартистские бунты вспыхивают по всей стране, в том числе и в Ховорте.
Но в конце января следующего 1843 года в Бельгию отправилась только «мадемуазель Шарлотта». Эмили, несмотря на свои безусловные успехи и лестное предложение Эгеров, возвращаться в пансион раздумала. No place like home[35] – это хорошо известное английское выражение – формула жизни Эмили Бронте.
12
Была ли связь Эгера и Шарлотты всего лишь интеллектуальной, или же их связывали отношения более близкие? Мнения биографов, для которых этот мотив в жизни Шарлотты Бронте, едва ли не самый важный, расходятся. Основываются рассуждения об этой близости исключительно на письмах Шарлотты Эгеру после ее возвращения в Англию – письма Эгера к Шарлотте не сохранились, очень может быть, их не было вовсе. Что лишь подливает масла в огонь, придает этим отношениям (если они вообще имели место) оттенок таинственности, драматизма, дает повод для пересудов и самых смелых внелитературных гипотез.
О чем можно судить наверняка? Вклад Эгера в становление, интеллектуальное и психологическое, отрешенной, неуверенной в себе, очень способной и болезненно восприимчивой молодой англичанки, по всей видимости, и в самом деле был очень значителен – особенно во время ее вторичного пребывания в Брюсселе, когда она, в отсутствие Эмили, была полностью предоставлена самой себе. И когда, как в свое время в Роу-Хэд, невзлюбила своих учениц, да и атмосферу пансиона в целом.
«Народ здесь некудышный, – с нескрываемым раздражением пишет она в мае 1843 года брату, – из сотни воспитанниц наберется от силы одна-две, которые хоть чего-то стоят… И я не привередничаю, они не могут похвастаться ни умом, ни воспитанием, ни добронравием, ни чувствительностью – решительно ничем. Ненависти они у меня не вызывают – столь сильных чувств они не заслуживают».
Во второй приезд изменилось, и существенно, ее отношение к мадам Эгер: чем тесней Шарлотта сходится с мсье Эгером, чем больше проводит с ним времени, тем меньше нравится ей его супруга. Вот и директриса недовольна, что учительница английского языка откровенно пренебрегает обществом других наставниц, держится особняком, в этом она видит вызов себе и своему заведению. Шарлотту же раздражает, что ее кумир смотрит жене в рот, не перечит ей, неукоснительно следует ее советам и пожеланиям.
«Мсье Эгер на удивление покладист, слушает мадам во всем, – пишет она в сентябре того же 1843 года Эмили. – Я не удивлюсь, если выяснится, что и он тоже неодобрительно относится к моей замкнутости. Он уже прочел мне короткую лекцию о пользе bienveillance[36] и, убедившись, что лучше я не становлюсь, махнул на меня рукой. Так что теперь я живу жизнью Робинзона Крузо – существование веду совершенно одинокое, обособленное».
Шарлотта сама себе противоречит: с одной стороны, она не желает общаться с коллегами, их сторонится, с другой обижается, что мадам Эгер не уделяет ей внимания, ее игнорирует.
«Когда все отправились на праздник, – жалуется Шарлотта Эллен Насси, – она, хоть и знает, что я осталась совсем одна, в мою сторону даже не посмотрит».
Мадам Эгер и не думает ревновать Шарлотту к мужу, ей, женщине решительной, без комплексов, такое и в голову не придет; да и до ревности ли ей: пансион, несколько десятков учащихся да еще шестеро собственных детей. Более того, в присутствии других учителей она всячески Шарлотту расхваливает, ставит в пример ее эрудицию и добросовестность. Шарлотте кажется это чистейшим лицемерием и вызывает у нее еще большее раздражение, еще большее желание поскорей вернуться домой.
«Мадам Эгер вежлива, благорасположена, обходительна, но я ей больше не верю, – пишет она Эллен Насси и на следующий день записывает в дневнике: „Брюссель. Суббота. Утро 14 октября 1843 года. Первый урок. Мерзну, камина здесь нет. Как же хочется домой к папе, Брэнуэллу, Эмили, Энн и Табби. Устала я жить среди иностранцев, какая же это безотрадная жизнь – во всем доме есть лишь один человек, который заслуживает хорошего к себе отношения. Есть и еще один, на вид этот человек – сладенький-пресладенький леденец, а на самом деле – подкрашенный кусок мела“».
Решение принято, «человек, заслуживающий хорошего к себе отношения», заранее поставлен в известность, «подкрашенный кусок мела» – естественно, тоже. И в воскресенье 31 декабря 1843 года, пробыв в пансионе «Эгер» в общей сложности без малого два года, Шарлотта с дипломом в кармане и с разбитым сердцем (мсье Эгер не стал ее отговаривать) пускается в обратный путь: Брюссель – Остенде – Лондон – Лидс – Ховорт. Про разбитое сердце Элизабет Гаскелл в своей биографии не пишет ни слова: в Ховорт, если верить автору «Жизни Шарлотты Бронте», Шарлотта возвращается из-за неважного состояния здоровья отца, с каждым днем он видит все хуже; из-за забот по дому, из-за тревоги за брата, сестер – такова официальная версия.
И не успевает приехать, как радость от возвращения домой сменяется тоской. Шарлотта – в который раз – впадает в глубокую депрессию, она, как и ее героиня Джейн Эйр, «очнулась от дивных грез и убедилась в их лживости и тщете», «вырвать из своей души ростки любви» она не в состоянии, ее жизнь «лишена красок», а будущее «сулит унылую безрадостность».
«Мне иной раз начинает казаться, – признается она Эллен Насси вскоре после приезда, – что все мои идеи и чувства, за вычетом некоторых привязанностей (
«Активным усилием», «вызовом суровой реальности» стало возрождение позапрошлогоднего проекта – открытие собственной школы, тем более что теперь у Шарлотты есть иностранный диплом о преподавании в пансионе «Эгер». Школы на дому, прямо в пасторате, что, естественно, обойдется семье гораздо дешевле. Патрик Бронте идею поддерживает, сестры преисполнены энтузиазма, Энн рвется обратно домой, Торп-Грин ей надоел, одно из стихотворений, которое она пишет в это время, так и называется «Домой» и кончается недвусмысленно: „Oh, give me back my HOME!“[37] В другом, написанном примерно в это же время, есть такие, созвучные строки:
В этом сестры Бронте единодушны, с радостью под этими словами бы подписались – впрочем, под „beloved land“ можно ведь понимать не дом приходского священника, а воображаемый Гондал, «любимую землю» Эмили и Энн. Эмили идея собственной школы тоже пришлась по душе – ей лишь бы из дома не уезжать; «Гондолских стихотворений» уже набралась целая тетрадь; преподавать в домашней школе Эмили не хочет, будет «организовывать учебный процесс». Места для учениц хватает: Энн и Брэнуэлл пока отсутствуют, и их комнаты свободны. Объявление написано и помещено в местную газету:
Проживание и обучение юных леди
Наличие мест ограничено
Дом приходского священника
Ховорт (вблизи Бедфорда)
В число предметов входят:
письмо
арифметика
история
грамматика
георграфия
вышивание
А также:
французский
немецкий
латынь
музыка
рисование.
Пользование фортепиано – 5 шиллингов за три месяца
Стирка – 15 шиллингов за три месяца
Каждая юная леди обеспечивается простыней (одна), наволочками (две), полотенцем (четыре), десертной и чайной ложкой.
Всe внушает оптимизм. Все, кроме одного: желающих учиться в «Учебном заведении мисс Бронте» не нашлось. Эмили не расстроена вовсе: она, как всегда, погружена в себя, увлечена своими стихами, Гондалом, домашним хозяйством, собаками, школа на дому в ее жизни мало что изменила бы.
«…Школы не получилось, – записывает она в дневнике в январе 1845 года. – И слава Богу, мне она совершенно не нужна, да и никому из нас тоже. Денег нам хватает, мы все здоровы – вот только у папы плохо с глазами, и у Брэнуэлла дела не ладятся, но мы надеемся, со временем и у них жизнь тоже пойдет на лад… И собой я довольна, полна энергии, не ленюсь, как раньше, научилась мириться с настоящим, и в будущее смотрю без прежнего беспокойства, всего ведь себе все равно не пожелаешь…»
Шарлотта расстроена, но не сильно: теперь все время уходит у нее на переписку с Эгером. Переписка, однако, – слово неточное: пишет Шарлотта; по непроверенным сведениям, ее письма Эгер хранил, и они были изданы его дочерью Луизой в 1913 году. Эгер же упорно не отвечает, как видно, не хочет себя компрометировать, понимает, что, стоит ему хоть раз ответить, от писем Шарлотты не будет отбоя – беды не оберешься. Впрочем, даже если Эгер изредка Шарлотте и писал, то наверняка сдержанно, в нравоучительном тоне: «Не всякий вас, как я, поймет…» Как бы то ни было, его письма, как уже отмечалось, не сохранились, иначе бы Элизабет Гаскелл в своей биографии наверняка их привела или хотя бы упомянула. Если они и были, Шарлотта, прежде чем выйти замуж, могла сама их уничтожить, или же после ее смерти сделал это за нее ее муж.
После возвращения из Брюсселя Шарлотта влюблена не на шутку. «Ни одна глупая любительница фантазий не объедалась так сладкой ложью, не упивалась отравой точно нектаром» – эти слова, сказаные про Джейн Эйр, вполне применимы и к ней.
«Нет мне покоя ни днем, ни ночью, – пишет Шарлотта Эгеру в январе 1845 года. – Если я засыпаю, мне являются кошмары, в них Вы всегда суровы со мной, мрачны, мной недовольны… Простите же, мсье, что пишу Вам снова. Моя жизнь будет непереносима, если я не попытаюсь облегчить себе страдания. Я знаю, Вы будете недовольны, когда прочтете это письмо, опять скажете, что я излишне эмоциональна, что у меня черные мысли и пр. Может, так оно и есть, мсье, я вовсе не пытаюсь оправдываться, я принимаю все Ваши упреки. Я знаю только одно: я не хочу лишиться дружбы моего учителя. Пусть лучше меня постигнут тяжкие физические страдания – лишь бы сердце не рвалось от горьких мыслей. Если мой учитель лишит меня своей дружбы, у меня не останется никакой надежды. Если же мне будет, на что надеяться, если он даст мне надежду, хоть самую ничтожную, я буду рада, счастлива, мне будет, ради чего жить, трудиться…»
Влюблена покорно, даже униженно, так и хочется в контексте этого письма перевести французское слово maître как «хозяин», а не как «учитель» – Шарлотта целиком во власти мэтра, своих чувств к нему. И она это сознает, в одном из писем Эгеру прямо об этом пишет:
«Как же тяжко и унизительно не знать, как вновь стать хозяином собственных мыслей. Как тяжко быть рабыней горькой памяти, рабыней властной идеи, которая подавляет дух».
Голова ее занята только одним – как бы вернуться в Брюссель (а ведь совсем недавно мечтала оттуда поскорей уехать). И, чтобы быть ближе к любимому человеку, она – трогательная подробность – каждый день выучивает наизусть полстраницы французского текста и переплетает французские книги, которые он ей подарил. Почти каждое ее письмо заканчивается обещанием приехать – при том что Эгер, надо полагать, вовсе на ее приезде не настаивает:
«Однажды я обязательно Вас увижу, – пишет она Эгеру спустя полгода после возвращения в Ховорт. – Вот только заработаю достаточно, чтобы добраться до Брюсселя, – и приеду. Увижу Вас снова – пусть хоть на мгновение».
Обещанием приехать и жалобами на то, что она слепнет и поэтому не может писать, как раньше, отчего ее страдания только усугубляются:
«У меня бы не было такой апатии, если б я имела возможность писать. В прошлом я писала целыми днями, неделями, месяцами – и не зря. Саути и Кольридж, наши прославленные мастера, которым я посылала свои рукописи, отнеслись ко мне вполне благосклонно… Но в настоящее время зрение мое ослабело, и, если я буду много писать, то ослепну. Если б не эта напасть, я бы написала книгу и посвятила ее Вам, моему мэтру, моему единственному литературному наставнику… Я часто говорила Вам по-французски, как я Вас уважаю, как Вам благодарна за Вашу доброту, за Ваши советы, – теперь говорю это же по-английски… Литературное поприще для меня закрыто, мне остается только преподавать…»
Поделиться книгой: