Помоги проекту - поделись книгой:
Старик. Пастор здесь живет?
Служанка. Да.
Старик. Я хотел бы его повидать.
Служанка. Он болен и не встает с постели.
Старик. У меня к нему послание.
Служанка. От кого?
Старик. От ГОСПОДА.
Служанка. От кого?
Старик. От ГОСПОДА. Господь послал меня передать ему, что жених грядет, и он должен быть готов встретить его. Что пелена спадет, и золотая чаша разобъется. Кувшин упадет в фонтан, в воде остановится колесо.
И с этими словами он повернулся и, не сказав больше ни слова, вышел. Когда служанка закрыла за ним дверь, я спросила, знает ли она его, и она ответила, что сроду этого старика не видала. И хотя я была убеждена, что, хоть ему и неведомо истинное благочестие, действует он из лучших побуждений и не желает нам зла, после того, что он сказал, да еще в такое тяжелое для нас время, я, не сдержавшись, горько разрыдалась.
Старшей, Шарлотте, меж тем, уже четырнадцать, пройдет еще немного лет, и ей придется зарабатывать на жизнь. Патрик справился с тяжким недугом, но ему уже пятьдесят три – очень немолод по тем временам. И очень занят: и проповеди, и воскресная школа, и разъезды по приходам, и всевозможные петиции, и публикации общественного и религиозного характера, и заседания ховартского Общества трезвенников: Патрик Бронте – его президент. А по вечерам – еще и концерты, Патрик – меломан, он и детей сызмальства приохотил к музыке, едва ли не каждую неделю бывает на концертах, которые уже не один десяток лет в гостинице «Черный бык» устраивает Ховартское филармоническое общество. Регулярно ходит и на органные концерты в свою церковь. А бывает, ездит, причем обычно с детьми, в Галифакс, где гастролируют такие знаменитости, как Паганини, молодой еще Ференц Лист и «король вальсов» Иоганн Штраус. Концерты посещает исправно, но часто до конца не досиживает – приходской священник ведет правильный образ жизни, позже девяти спать не ложится.
Зарабатывать на жизнь кем? Если гувернанткой, то одного года в школе явно недостаточно. Верно, домашнее образование Шарлотты не сравнить с «Школой дочерей священнослужителей», но человека, нанимающего учителя к своим детям, такое – неформальное – образование устроит едва ли.
А значит, опять придется подыскивать дочерям школу. И, обжегшись на молоке, дуть на воду.
7
Долго дуть на воду не пришлось. Школа Роу-Хэд на окраине Мерфилда, в полумиле от церкви в Хортсхэде, той самой, где в свое время читал проповеди тогда еще молодой викарий Патрик Бронте, была полной противоположностью «Школы для дочерей священнослужителей». Обучались в ней не восемьдесят девочек, а восемь-девять, и дочери не священников, а крупных местных коммерсантов и промышленников (на чьем фоне пастор Бронте выглядел довольно бледно). Разница в возрасте учениц была не столь разительной, как в Коэн-Бридже, – от двенадцати до пятнадцати лет.
Занятия в Роу-Хэд велись, особенно с новичками, индивидуально, репрессивная система, по существу, отсутствовала: самой «серьезной» провинностью считались разговоры в спальне по ночам, за что с воспитанниц взымались грошовые штрафы. Стояло трехэтажное – не чета Коэн-Бриджу – здание школы не на улице, а в большом, заросшем саду, отделявшем его от дороги в Дьюсбери. Возглавляла школу не богобоязненный ханжа вроде мистера Баклхерста, а «умная, приличная и отзывчивая» (как сказал о ней Патрик) старая дева Маргарет Вулер, одна из пяти сестер, владелиц школы. Со временем Маргарет станет близкой подругой Шарлотты, ее многолетней корреспонденткой.
Но это – со временем. В Роу-Хэд, «навстречу новым обязанностям и новой жизни» (как выразилась Джейн Эйр, отправляясь в усадьбу Рочестера по объявлению миссис Фэрфакс), Шарлотта ехала так же неохотно, как несколько лет назад в Коэн-Бридж. Несмотря на оказанный ей теплый прием, чувствовала она себя поначалу одинокой, никому не нужной, чужой; помалкивала, держалась отчужденно, почти ничего не ела, часто плакала, в общих играх и разговорах не участвовала, скучала по дому и впечатление производила – и внешностью, и выговором, и манерой держаться – эдакой дикарки, а лучше сказать «маленькой послушницы – такой старомодной, тихой, серьезной, бесхитростной»[22].
Когда Элизабет Гаскелл писала биографию Шарлотты, она дотошно собирала о ней отзывы людей, хорошо Шарлотту знавших. Списалась и с близкой ее школьной подругой Мэри Тейлор. Вот что пишет ей Тейлор в январе 1856 года из Новой Зеландии, куда она в сороковые годы переехала:
«Когда Шарлотта вышла из дилижанса в своем старомодном платье, выглядела она какой-то неприкаянной, обездоленной. В эти минуты походила она на маленькую старушку, такую близорукую, что, казалось, она все время что-то ищет – вертит головой во все стороны. Была она очень робкой и беспокойной и говорила с сильным ирландским акцентом… Лично мне – в отличие от остальных – она не казалась такой уж дурнушкой, однако хорошенькой ее уж точно было не назвать… худенькая, бледная, какая-то поникшая. Не украшало ее и темно-зеленое старушечье платье…»
Образ, прямо сказать, не слишком привлекательный: «маленькая старушка», «дурнушка», «старушечье платье». Больше же всего соучениц забавляла ее близорукость:
«Когда ей давали книгу, она утыкалась в нее носом, – вспоминает одна воспитанница. – А когда ей говорилось, чтобы она голову подняла, то вместе с головой Шарлотта поднимала, не отрывая от глаз, и книгу тоже, и это вызывало всеобщий смех».
Но долго смеяться над новенькой не пришлось, дикарка довольно быстро заставила себя уважать. Никто в школе, учителя в том числе, не знал и не чувствовал поэзию так, как Шарлотта Бронте, не владел словом так, как она, не разбирался в живописи и не рисовал так, как она, не прочел столько, сколько прочла эта неказистая, подслеповатая, понурая девочка. При этом Шарлотта своими знаниями и дарованиями не кичилась, была скромна, всегда готова прийти на помощь отстающим. И уже в конце первого семестра выдвинулась в первые ученицы, за что удостоилась серебрянной медали с выбитым на ней по-латыни назиданием: «Рвение вознаграждается». А также – специальной награды за успехи во французском: издание Нового Завета на французском языке с трогательными словами на обороте титула: «Вручается мисс Бронте с любовью и теплыми чувствами. Сестры Вулер. Роу-Хэд, 14 декабря 1831 года».
Теплые чувства испытывали к Шарлотте и соученицы, прежде же всего, ее ближайшие подруги Мэри Тейлор и Эллен Насси, обе из семей весьма состоятельных. Шарлотту часто приглашали проводить уик-энды в семье Мэри и Эллен, отказываться было неудобно, но в богатых домах Шарлотте, при всех многообразных способностях в себе неуверенной, было неуютно, она терялась, часто этими приглашениями манкировала, придумывала отговорки, и чем ехать к подругам самой, приглашала Эллен и Мэри к себе в Ховорт. Гостеприимством Шарлотты подруги также не злоупотребляли, предпочитали, когда разъезжались по домам на каникулы, переписываться.
Известно, что в переписке характер человека раскрывается порой полнее, чем в личном общении. Мы уже знаем, что Шарлотта была девушкой замкнутой, сторонящейся сверстниц; дурнушкой, сознававшей, что нехороша собой. В письмах, адресованных Эллен Насси, ее, говоря сегодняшним языком, комплекс неполноценности бросается в глаза; она, как и Джейн Эйр, «сожалела, что лишена миловидности, иногда мечтала о розовых щечках и вишневых губках бантиком».
«Мне хотелось быть высокой, статной, величественной, – вспоминает Джейн Эйр, она же Шарлотта. – Я воспринимала как несчастье, что так мала ростом, так бледна, а черты лица у меня такие неправильные и такие необычные».
Сожалеет Шарлотта и о том, что обречена на одиночество, что не вращается в обществе, что жизнь ее скучна и однообразна – другой жизни, впрочем, у таких, как сестры Бронте, и быть не могло. Она вряд ли кокетничает (иначе воспитана), когда пишет Эллен в феврале 1834 года:
«Ты ведь вращаешься в обществе, окружена друзьями и очень скоро забудешь такое неприметное существо, как я. Я же, поверь, в тиши нашей дикой горной деревушки много думаю о моей единственной, если не считать сестер, близкой подруге».
Шарлотта, девушка начитанная, старается поднять не слишком много читавшую подругу до своего уровня, составляет для нее своего рода «рекомендательный список» по литературе:
«Если любишь поэзию, – пишет она Эллен, – читай поэтов первого ряда: Мильтона, Шекспира, Томсона, Голдсмита, Поупа, Скотта, Байрона… Из романов читай одного Скотта, все написанное после него ничего не стоит. Из жизнеописаний читай „Жизнь поэтов“ Джонсона, „Жизнь Джонсона“ Босуэлла, биографию Байрона, написанную Муром[23]… Не пугайся громких имен Шекспира и Байрона, – продолжает она с позаимствованной у отца назидательностью, – это великие люди, и их книги им под стать; будешь их читать – научишься отличать добро от зла…»
Эллен Насси была не только не образованная, но и не больно-то впечатлительная. Лондон, когда она побывала в столице впервые (задолго до Шарлотты), оставил ее равнодушной, что Шарлотту, давно мечтавшую увидеть столицу, ставшую прототипом Стеклянного города, искренне удивило и даже расстроило:
«Неужели ты не пришла в трепет, впервые увидев собор Святого Павла и Вестминстерское аббатство?! Неужели не испытала жгучий интерес, побывав в Сент-Джеймском дворце, ведь там располагался двор стольких английских королей?!»
Дает Шарлотта советы подруге и чисто практического свойства, хотя и сама богатым жизненным опытом не отличается:
«Не вздумай выйти замуж за человека, – напишет Шарлотта Эллен в мае 1840 года, – которого ты никогда не будешь уважать, я не говорю
Один раз Эллен все же воспользовалась приглашением Шарлотты – и не прогадала. Приехав на несколько дней в Ховорт, она обнаружила в доме Патрика Бронте немало для себя диковинного и поучительного.
Более всего поразил ее строжайший распорядок, царивший в доме, к такой правильной, размеренной жизни она не привыкла (отчего, возможно, надолго в гостях не задержалась); впрочем, сюрпризом для нее столь упорядоченное существование не стало, Эллен неплохо знала, как складывается жизнь подруги, по ее частым письмам:
«Ты просишь меня описать тебе, как я провожу время на каникулах, по возвращении домой из школы. Один мой день в точности похож на любой другой. Утром, с девяти до половины первого, я занимаюсь с сестрами и рисую, потом до обеда мы гуляем, после обеда и до чая я вышиваю, а после чая либо снова рисую, либо что-то сочиняю – как захочется. Так чудесно, хоть и несколько однообразно, течет моя жизнь».
В этом коротком отчете о своей «чудесной и однообразной» жизни Шарлотта многое опускает. Что она сочиняет, что рисует, не уточняется, а ведь сочинительством и рисованием Шарлотта и ее брат занимаются целыми днями. Не пишет она, к примеру, что в эти годы начинает сочинять стихи и на исторические темы («Ричард Львиное Сердце и Блондель»), и на религиозные («Саул», «Святой Иоанн на острове Патмос»), и по мотивам собственных историй о Стеклянном городе. Не упоминает, что в последнее время не на шутку увлеклась живописью, пишет и рисует пейзажи и портреты – как правило, молодых и красивых людей в романтических позах, чем-то напоминающих Байрона, ее кумира. Не пишет, что позирует ей младшая сестра и ученица Энн, что нарисовала уже три портрета сестры, один – карандашом и два – акварелью.
Не пишет, что в пасторате в это время сосуществуют два параллельных литературных проекта. Младшие сестры, Эмили и Энн, совместно ведут дневник и задумали свою собственную фантастическую сагу в духе тех, что придумывают Шарлотта и Брэнуэлл. Ведет дневник, собственно, Эмили, но из солидарности с младшей сестрой она употребляет первое лицо не единственного, а множественного числа. Вот взятая почти наугад запись от 24 ноября 1834 года:
«Мы с Энн чистили яблоки – Шарлотта собирается испечь яблочный пирог… Уже полдень, а мы с Энн еще не умывались, не убирали постель, не занимались музыкой и не учили уроки – больше всего нам хочется играть… Тетушка говорит, чтобы я не тыкала ей в лицо пером. Ты что это вытворяешь, говорит, лучше б картошку почистила, а я ей говорю, тетушка, дорогая, дорогая, дорогая тетушка, завтра утром только встану, сразу возьму ножик и буду чистить картошку, пока папа не пойдет с мистером Сандерлендом прогуляться… Интересно, думаем мы с Энн, какими мы будем (если все будет хорошо) и где мы будем в 1874 году. Мне в 1874 году будет пятьдесят семь, Энн – пятьдесят пять, Брэнуэллу – пятьдесят восемь, а Шарлотте – целых пятьдесят девять лет. В надежде, что все мы будем в это время в добром здравии, мы заканчиваем на сегодня наш дневник».
Иногда подобного рода бытовые зарисовки сопровождаются рисунками. На странице дневника, помеченной 26 июня 1837 года, изображен обеденный стол, за ним сидят вполоборота Эмили и Энн, а на столе стоит жестяная коробка, в которой сестры хранят свой дневник.
Тем временем Шарлотта и Брэнуэлл продолжают сочинять истории с общей фабулой и, перехватывая друг у друга инициативу, ведут повествование по разному пути – они и соавторы, и соперники одновременно. Ашанти, Хвастуны, Хорошие люди, Стеклянный город остались в прошлом; новое время – новые песни. Теперь в центре совместного творчества брата и сестры сказочное королевство Ангрия (Англия?). Главный герой ангрийского цикла, победитель французов в «Великой битве за Ангрию», пожалован титулом герцога Заморнского, после чего провозглашается королем Ангрии и учреждает столицу – Адрианополис. В «прекрасном новом мире» Ангрии нет места наивной, простодушной невесте герцога Мэриан Хьюм, с которой он обручен в младенчестве, и она умирает от разбитого сердца. Король, по наущению своего злого гения, брата-близнеца Валдаселлы, на которого в детстве было наложено проклятие, женится на Мэри Перси, героине историй Брэнуэлла, дочери Нортангерленда, воплощения жестокости и коварства, того, с кем герцог Заморнский некогда бил французов. Спустя несколько лет, заметим в скобках, Брэнуэлл будет подписывать свои стихи этим именем. Герцог замешан во многих дурных и постыдных делах, от связи восемнадцатилетнего герцога Заморнского с негритянкой рождается бастард, безобразный карлик Финис…
Можно, пожалуй, не продолжать. Стиль жизни герцога, безбожника и развратника, мало похож на семейный уклад в доме приходского священника. Для Шарлотты и Брэнуэлла, создателей ангрийского сказочного цикла, герцог Заморнский вряд ли является идеалом, и в то же время авторам, как видно, претит пресная жизнь в Ховорте – как иначе объяснить, что они с завидным постоянством день за днем погружаются в сказочные миры, столь далекие от однообразия и постоянства их жизни? В «Светской жизни в Вердополисе» (февраль-март 1834) Шарлотта признается:
«Мне нравится светская жизнь, ее манеры, ее блеск и великолепие, светские люди, что вращаются в ее волшебном водовороте. Мне нравится раздумывать о привычках этих людей, их образе мыслей, о том, как они думают, говорят, действуют».
В более прозаической истории Брэнуэлла, литературного конкурента Шарлотты, озаглавленной «Жизнь фельдмаршала, досточтимого Александра Перси», внук Нортангерленда юный Александр штудирует древние языки и математику и учится в колледже Святого Патрика на Философском острове (прозрачный намек на Патрика Бронте и Ирландию). При этом Перси – убежденный атеист, что тоже может восприниматься как своего рода вызов пастору и родительскому религиозному диктату.
Шарлотта идет еще дальше брата. В «Моей Ангрии и ангриенцах» эта серьезная, законопослушная девушка создает – кто бы мог подумать! – едкую и меткую пародию на уклад отцовского дома и на членов своей семьи, и, прежде всего, на Брэнуэлла, выведенного в образе Бенджамина Патрика Уиггинса, записного болтуна и хвастуна. Шарлотта высмеивает непомерные амбиции брата, его претензии на величие:
«Как музыкант он был талантливее Баха; как поэт намного превосходил Байрона; Клод Лоррен уступал ему как художник; бунтарь Александр Рог не шел с ним ни в какое сравнение; фабриканту Эдварду Перси было до него далеко; как предпринимателю ему не было равных; такие завзятые путешественники, как Гумбольдт, Ледьярд, Манго Парк и все прочие, не испытали и половины тех опасностей и трудностей, какие пришлись на его долю».
Высмеивает и его снисходительное отношение к сестрам:
«– Есть три девушки, которые почитают за честь называть меня своим братом, но я отрицаю, что они мои сестры.
– Они такие же чудные, как вы?
– О нет, это жалкие, глупые создания, не стоит даже о них говорить. Шарлотте восемнадцать, нескладная, нелепая девица, она так мала, что проходит у меня под локтем. Эмили шестнадцать, тощая, как щепка, лицо размером с монетку. Ну а Энн – ничтожество, полное ничтожество».
Достается в «Моей Ангрии и ангриенцах» и Ховорту (вспомним, что в письме Эллен Шарлотта назвала свой город «дикой горной деревушкой»):
«– Я – житель Ховарда, это великий город в Уорнерских горах, который находится во владении великого и непревзойденного джентльмена Уорнера Ховарда Уорнера эсквайра (И с этими словами он снял шляпу и низко поклонился.) В городе четыре церкви и более двадцати великолепных отелей, а также улица Таан-Гейт, в сравнении с ней меркнет даже проспект Бриджнорт во Фритауне.
– Что за вздор вы несете, Уиггинс! – вскричал я. – Мне ли не знать, что Ховард – всего лишь жалкая деревушка, затерянная в болотах. В нем всего-то одна церковь и грязная пивная, которая видится вам роскошным отелем».
Произвели на Эллен впечатление и колоритные обитатели пастората. И в первую очередь, конечно, седовласый хозяин дома с его манерой высокопарно выражаться, читать нравоучения, раздражаться по пустякам и пересказывать не без мрачного юмора истории, которые он каждодневно выслушивал в церкви от своих прихожан. Гостью умиляли его пунктуальность, постоянные жалобы на здоровье и обилие дел и пугал странный обычай ложиться спать с заряженным пистолетом под подушкой и разряжать его по утрам.
А также – вечно улыбающаяся (даром что методистка, суровая пуританка) тетушка Брэнуэлл. Не успела Эллен войти в дом, как маленькая старушка в крестьянских деревянных башмаках на толстой подошве тут же, не чинясь, подошла и сунула перепуганной девочке под нос свою золотую табакерку со словами: «Табачком угоститесь».
Запомнился – не мог не запомниться – и юный Брэнуэлл. Эрудированный, остроумный, с хорошо подвешенным языком. Небольшого роста (хотя на своих автопортретах изображает себя эдаким великаном), огненно-рыжие, как в свое время у отца, волосы, высокий лоб, длинные, густые бакенбарды, лицо вечно кривится от тика. Очки, которые он то и дело роняет, строптивый нрав, непомерное самомнение, бурные эмоции по любому поводу, увлечение дальними пешими и конными прогулками (опять же в отца!). Запомнился игрой на флейте и на органе в церковном оркестре и в Ховартском филармоническом обществе. А также пристрастием к живописи и боксу; маленький, щуплый брат Шарлотты с рвением боксировал в местном спортивном клубе: «Должен же я уметь за себя постоять». Постоять за себя он так и не научится.
Кстати о живописи. Брэнуэлл уже давно решил, что станет профессиональным портретистом и обязательно, чего бы это ему ни стоило, будет учиться в лондонской Королевской академии искусств. Пишет он, в основном, маслом, заставляет сестер позировать, однажды написал семейный портрет («Три сестры»), где он сидит в окружении Шарлотты, Эмили и Энн; портрет этот, кстати сказать, находится сейчас в лондонской Национальной портретной галерее. У восемнадцатилетней Шарлотты на портрете длинные, забранные в узел волосы, платье с высоким, принятым в то время у незамужних девиц, воротником, тяжелая челюсть, высокий лоб, крупный рот, крепкосжатые, тонкие губы, темные глаза хранят неукротимый блеск. Волевой рот, тонкие губы отличают и младших сестер. Шестнадцатилетняя Эмили и четырнадцатилетняя Энн похожи, у обеих вытянутые лица, вьющиеся темные волосы до плеч, пристальный, чуть презрительный взгляд близоруких глаз.
После отъезда гостившей у подруги Эллен прошло всего несколько месяцев, и Шарлотта тоже собралась в дорогу. Не она одна; разъезжалась вся семья. Вот что пишет Шарлотта в письме Эллен от 2 июля 1835 года – дата для семьи Бронте значимая:
«Мы все едем в разные стороны, кто куда, расстаемся надолго. Эмили едет в школу, Брэнуэлл – в Лондон, а я – учительствовать. Это решение я приняла сама, поняла, что надо же когда-нибудь предпринять этот шаг, и чем скорей, тем лучше, не откладывать его, как говорится, в долгий ящик. Ко всему прочему, я же понимаю: папе с его ограниченными средствами придется теперь нелегко, если Брэнуэлл пойдет учиться в Королевскую академию, а Эмили – в Роу-Хэд. Ты спросишь, куда я еду учительствовать. Школа эта находится всего в четырех милях от твоего дома, дорогая, и нам с тобой она неплохо знакома, ибо это, представь, та самая Роу-Хэд. Мисс Вулер меня пригласила, и я сочла, что лучше воспользуюсь ее предложением, чем идти в гувернантки. Мне грустно, очень грустно от мысли, что я покидаю родной дом, но Долг, Обязанность – хозяйки взыскательные, неподчинения они не потерпят».
В пасторате, таким образом, остались лишь стар и млад: Патрик, тетушка Брэнуэлл и пятнадцатилетняя Энн, о которой списанный с Брэнуэлла Бенджамин Патрик Уиггинс отозвался, вспомним, не слишком лестно: «Ничтожество, полное ничтожество».
8
Шарлотта ошибалась: расставание оказалось краткосрочным, подолгу жить за пределами ховартской обители младшим Бронте – и Брэнуэллу, и его сестрам – не удается. С лета 1835 года, когда дети все чаще покидают отчий дом, разъезжаются кто куда, начинает все более внятно звучать основной семейный мотив – остраненность, внежизненность, неприкаянность.
А ведь складывается все, казалось бы, совсем неплохо. Шарлотту пригласили преподавать в Роу-Хэд, школу, где она совсем еще недавно училась сама и где ее – и заслуженно – обласкали. Начнет зарабатывать – деньги в семье не лишние. И присмотрит за Эмили; младшая сестра едет учиться в ту же школу, она развита не по годам, уже пишет неплохие меланхоличные стихи, в основном пейзажную лирику. По дому разбросаны крошечные листочки бумаги, исписанные ее мельчайшим почерком, – чтобы никто не разобрал? Стихи она сочиняет, сидя на полу и лаская любимую собаку – с сестрами и братом она менее ласкова, из нее, бывает, слова не вытянешь.
Да и Брэнуэллу не приходится жаловаться на судьбу. Верно, строптив, заносчив, непоследователен, амбициозен, но одарен, знает себе цену. Сочиняет стихи и прозу, вполне профессионально рисует и пишет маслом портреты местных знаменитостей, снимает под мастерскую комнату, где нередко ночует. У него далеко идущие планы: собирается в Лондон учиться живописи; подумывает в скором времени ехать в Европу – не столько других посмотреть, сколько себя показать; намеревается вступить в масонскую ложу. До Европы так и не доедет, а вот масоном со временем станет. Настойчиво – и безуспешно – предлагает себя в качестве поэта и художника модному в те годы «Блэквуд мэгазин», журналу, которым, как уже говорилось, не первый год вместе со старшей сестрой зачитывается.
Однако радужные мечты, планы и перспективы не сбываются, детям приходского священника при всей их одаренности, одухотворенности, трудолюбии птицу счастья поймать не удается.
Шарлотта едет в Роу-Хэд в новом качестве – но так же неохотно, через силу, как и несколько лет назад. И это при том, что к мисс Вулер относится с уважением, даже с симпатией, помнит, что если директриса и проявляет строгость, то строгость почти всегда справедливую, что она превосходно воспитана, сдержанна, никогда не переходит границ. Учиться Шарлотте нравилось, а вот учить – нет; учит она (сестер ли дома, воспитанниц ли в школе) исключительно из повышенного чувства долга. Ей всего девятнадцать, немногим больше, чем ее ученицам, но в приятельские отношения с ними она не вступает, они ее раздражают: нерадивы, непослушны, упрямы, делают все по-своему.
Главное же, не дают отвлечься; на любимую Ангрию, на злоключения коварного герцога Заморнского и безжалостного Нортангерленда ни времени, ни вдохновения не остается. Школа становится обузой, тяжким бременем, Шарлотте, как и ее героине, хочется свободы:
«Я возжаждала свободы, о свободе я вздыхала и вознесла краткую молитву о свободе», – признается Джейн Эйр.
Пробуждается вдохновение, всякий раз когда Шарлотта возвращается из школы домой на рождественские или пасхальные каникулы. Стихотворение «Мы в детстве свили паутину», написанное в декабре 1835 года, пронизано горькой ностальгией по Ховорту, по дому, по братьям и сестрам. Вторая строфа начинается словами:
Эти и другие свои стихи Шарлотта, ничтоже сумняшеся, посылает спустя год непререкаемому литературному авторитету, поэту-лауреату Роберту Саути и спустя почти три месяца получает отповедь великого человека: женщина должна знать свое место; у вас свое предназначение в жизни, если так уж хочется писать стихи – пишите в стол:
«Мечтания, в которые Вы погружены, грозят Вам потерей душевного равновесия… Литература не может быть делом жизни для женщины; не может и не должна. Чем больше женщина занимается своими обычными делами, тем меньше досуга у нее останется для сочинения стихов… Этими заботами Вы покамест еще не обременены, когда же это произойдет, слава будет прельщать Вас меньше… Пишите стихи для себя, ни с кем не вступая в состязание и не стремясь к славе…»
Шарлотта едва ли прислушалась к этим, как сегодня бы сочли, сексистским рекомендациям; она ответит Саути – правда, не скоро и не сама; сделает это за нее Джейн Эйр:
«И какая узость со стороны этих привилегированных счастливцев утверждать, будто женщинам положено ограничиваться приготовлением пудингов, штопкой чулок, игрой на фортепьяно и вышиванием кошелечков».
Работая в школе не за страх, а за совесть, Шарлотта только и думает, как бы поскорей взяться за перо, считает дни, когда же, наконец, наступят каникулы, и можно будет перевести дух, отвлечься от «ненавистного рабства», говоря ее словами. Куда больше, чем успех стихов, заботит ее судьба ангрийского цикла: в ее отсутствие Брэнуэлл наверняка развивает сюжет волшебной саги совсем не так, как представляет это себе Шарлотта.
«Урок грамматики завершился, в классе воцарилась мертвая тишина, – записывает она в октябре 1836 года, – и я от раздражения и усталости погрузилась в какую-то летаргию. Меня не покидала мысль: неужто лучшие годы жизни мне предстоит провести в этом ненавистном рабстве, подавляя гнев, вызванный ленью, апатией и нечеловеческой, поистине ослиной глупостью этих тупиц, или же принуждая себя изображать безграничное терпение, покладистость и усердие?»
«Тупицы» же рвутся общаться с учительницей, делятся с ней своими девичьими секретами.
«Знали бы эти девицы, как я их ненавижу, и они бы не искали моего общества с такой настойчивостью…Глупость, рутина, учебники, уроки – что может быть общего между всем этим вздором и сказочным, безмолвным и невидимым миром вымысла».
Шарлотте не хватает терпения и выдержки ее героини Джейн Эйр, которая смотрит на профессию учителя с куда большим оптимизмом, чем ее создательница:
«Меня угнетали невежество, бедность, грубость – все, что я видела и слышала вокруг себя… Я знаю, что эти чувства дурны, и я постараюсь их побороть… А через два-три месяца радость, с какой я буду наблюдать успехи моих учениц, перемену к лучшему в них, наверно, подарит меня спокойствием духа, и брезгливость, какую я ощущала сегодня, будет совсем забыта».
Эмили в Роу-Хэд тоже, как теперь принято выражаться, некомфортно. Присутствие в школе старшей сестры, ее авторитет, способности и чувство долга оборачиваются против нее. Эмили, замкнутой, погруженной в себя, мечтательной, семнадцатилетней воспитаннице (самой, кстати, взрослой в школе), завидуют, стараются держаться от нее подальше: родственные связи ученика и учителя в закрытой школе не поощряются. Расписанный по минутам распорядок дня, шумные игры не для таких тонких, отрешенных поэтических натур, как Эмили, к тому же ей не хватает младшей сестры, с которой они, вслед за старшими Шарлоттой и Брэнуэллом, также творят фантастические миры в тиши и покое ховартского дома.
«Эмили не способна была существовать в неволе, без свободы она не жилец на этом свете, – напишет Шарлотта в 1850 году в предисловии к посмертному сборнику стихов и романа сестры. – Слишком велика разница между родным домом и школой, между тихим, размеренным, но ничем не ограниченным и безыскусным домашним существованием и жестким, пусть и не злокозненным, школьным режимом. Перенести эту разницу было выше ее сил. Ее природа оказалась сильней стойкости. Каждое утро, стоило ей проснуться, как перед ее внутренним взором возникали родной дом, вересковые пустоши, и от этих видений предстоящий день омрачался, становился тягостным, безрадостным. Кроме меня, никто не знал, что ее гложет; я же понимала это слишком хорошо. В этой борьбе природы с силой духа здоровье ее стало быстро разрушаться: белое, изможденное лицо, слабость свидетельствовали о быстром угасании. И я сердцем почувствовала, что, если не отправить ее домой, долго она не протянет».
И, не проучившись в школе и трех месяцев, Эмили из страха родных, как бы хрупкая, слабая здоровьем, эмоциональная девушка не заболела всерьез, была возвращена домой, к младшей сестре, к сочинению стихов, к переводам из «Энеиды», чтению Еврипида и Эсхила. И к Гондалу, фантастическому королевству наподобие Ангрии, совместному детищу Эмили и Энн, имеющему с Ангрией немало общего. Истории и стихи из гондалского цикла, в отличие от ангрийского, в большинстве своем не сохранились, но основная канва известна. Свое вымышленное королевство со столицей Регина Эмили и Энн помещают на острове на севере Тихого океана, романтические пейзажи (заснеженные горные вершины, полуразрушенные замки, стада оленей) списаны с северной Шотландии из романов Вальтера Скотта. Власть воинственного Гондола со временем распространяется и на другие островные королевства, на Александру, Альмедоре, Элсераден, Зелону и Уну. Гондал, в отличие от Ангрии, государство феминистское (как и устремления его создательниц): женщины, начиная с королевы Августы Альмеры, – не чета Эмили и Энн, они амбициозны, коварны и властолюбивы, власть в их руках. Власть и любовь: любовная интрига в гондалском цикле занимает центральное место.
Встретиться младшим сестрам, однако же, не пришлось: на освободившееся место в Роу-Хэд Патрик незамедлительно отправляет Энн. Но и самой младшей Бронте школа мисс Вулер не пришлась по душе. Ей уже шестнадцать, из Ховорта она уезжала впервые и, по всей вероятности, без отчего дома страдала ничуть не меньше старших сестер. О ее страданиях, впрочем, знала только она одна. Тихая, послушная, прилежная, Энн не давала наставникам повода для недовольства. В ее случае стойкость взяла верх над природой, чувство долга (мое обучение стоит денег, и немалых, и эти деньги вычитаются из зарплаты старшей сестры) вынуждало ее не жаловаться и стараться не отставать от остальных. Как и Шарлотта, Энн отдавала себе отчет, что без образования зарабатывать на жизнь она не сможет. Училась Энн через силу и лавров в школе мисс Вулер, в отличие от Шарлотты, не снискала. А в 1837 году так тяжело заболела, что Патрику – смерть старших дочерей была жива в его памяти – пришлось забрать домой и младшую дочь тоже. Годом позже, не прислушавшись к уговорам мисс Вулер, покидает школу (за это время школа переехала, она уже не в Роу-Хэд, а под Дьюсбери) и Шарлотта, она устала, плохо себя чувствует, ей, девушке впечатлительной и мнительной, начинает казаться, что у нее «семейная болезнь» – чахотка; ипохондрия будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.
Три сестры вновь воссоединяются в пасторате, «школьный проект» не задался и на этот раз.
Перед отъездом в Лондон Брэнуэлл посылает в Академию искусств вопросы: «Где и кому должен я показать свои рисунки? В какое время? В августе и сентябре это возможно?» И, не удосужившись дождаться ответа (ему невдомек, что летом Академия закрыта), отправляется в Лондон, откуда, впрочем, очень быстро возвращается. То ли убедившись, что его работы слишком еще несовершенны и предстоит шлифовать мастерство. То ли потому, что он растратил на выпивку и развлечения отцовские деньги. И то сказать: молодость, ветреность, да и в столицу Брэнуэлл попал впервые, – искушение велико. Есть, правда, мнение, что Брэнуэлл вообще в Лондон не поехал – Уильям Робинсон, художник из Лидса, у которого младший Бронте одно время брал уроки живописи, его отговорил. Как бы то ни было, планы завоевать Лондон так и остались планами.
«Сердце в одно и то же время такое гордое и такое нежное, характер женственный, но тем не менее неукротимый, который всегда склоняется то к слабости, то к мужеству, то к мягкости, то к стойкости…»[25]
Описывая себя в юности, Руссо очень точно описал Брэнуэлла, его решительный, взрывной и в то же время «женственный» нрав.
По возвращении из Лондона (если он все же в столице побывал) Брэнуэлл продолжает бомбардировать письмами «Блэквуд» – безрезультатно. И, вслед за старшей сестрой, пишет живому классику – но не Роберту Саути, а Уильяму Вордсворту. Письмо с вложенными в конверт образчиками литературных достижений начинающего поэта и прозаика осталось без ответа. И это при том, что Брэнуэлл, в отличие от сестры, в самых пылких выражениях излил классику душу и воздал ему должное:
«Потребность в чтении у меня такая же, как в питье и еде… Писать для меня – то же, что говорить, то же, что думать и чувствовать… Я решился написать тому, кто внес неоценимый вклад как в теорию, так и в практику поэзии, и вклад этот столь велик, что останется в памяти потомков и через тысячу лет…»
Вордсворт не счел нужным Брэнуэллу отвечать, однако в частном разговоре отозвался о послании младшего Бронте не слишком вежливо:
«Отвратительное письмо… В нем грубая лесть в мой адрес и потоки брани в адрес других поэтов».
Брэнуэлл, как и Шарлотта, вынужден продолжать писать в стол. И безуспешно искать свое место в жизни. Он переезжает в Бредфорд, снимает студию, продолжает заниматься живописью, но вскоре убеждается, что зарабатывать этим на жизнь не сможет: и мастерства не хватает, и рынок переполнен. Сделав это открытие, начинает пить, курить опиум, влезает в долги.
Жизнь Шарлотты после ухода из школы тоже «идет не по розам». В мае 1839 года она решает пойти в гувернантки, устраивается в богатую семью Сиджвиков в Лотерсдейле, всего в десяти милях от Ховорта. Жизнь «в людях», однако, не складывается: дети, семилетняя девочка и четырехлетний мальчик, ее не слушаются, миссис Сиджвик, олицетворение «подавляющего высокомерия и обескураживающей чопорности»[26], с ней не считается, обращается как со служанкой, когда же однажды за обедом воспитанник Шарлотты начинает к ней ластиться, говорит, как он любит мисс Бронте, мать резко его одергивает: «Любить гувернантку, мой дорогой?! Что это ты выдумал?» В середине июля, не проработав у Сиджвиков и трех месяцев, Шарлотта возвращается домой.
Не доставляет ей особой радости и то, что к ней сватаются женихи, сразу двое. Тот и другой молоды, тот и другой священники, тот и другой объявляют, что это любовь с первого взгляда и что их намерения самые серьезные; к тому и к другому Шарлотта совершенно равнодушна. В связи с предложением первого жениха, брата, кстати сказать, Эллен Насси, Шарлотта пишет подруге:
«Я задала себе два вопроса. Первый: люблю ли я Генри Насси так, как должна любить жена своего мужа? И второй: тот ли я человек, который может принести ему счастье? И на оба вопроса я, по совести, ответила отрицательно…Не могу же я целыми днями сидеть перед мужем с суровым лицом – меня бы разобрал смех, я бы начала шутить и говорить что ни попадя».
У младших сестер профессиональная жизнь тоже не задается. Осенью 1838 года двадцатилетняя Эмили, вслед за Шарлоттой, идет преподавать. В школе в Ло-Хилл на окраине Галифакса ей куда тяжелее, чем Шарлотте в Роу-Хэд: трудиться приходится с шести утра до одиннадцати вечера с получасовым перерывом. О стихах и Гондоле надо забыть. В письме Эллен Насси Шарлотта называет такую работу «рабством», пишет подруге, что боится, что сестра не выдержит и на этот раз. И она оказалась права: не проработав и полугода, в марте 1839-го Эмили тоже возвращается домой. И пишет стихотворение, по своей ностальгической тональности в точности, почти слово в слово, совпадающее со стихами Шарлотты «Мы в детстве свили паутину»:
Идет служить гувернанткой и девятнадцатилетняя Энн, это ее первая работа. Как и героиня ее первого романа Агнес Грей, она преисполнена самых лучезарных надежд:
Поделиться книгой: