Русская поэзия XIX века, том 1

{558}

Послание к Р<ожали>ну

{559}

Я молод, друг мой, в цвете лет, Но я изведал жизни море, И для меня уж тайны нет Ни в пылкой радости, ни в горе. Я долго тешился мечтой, Звездам небесным слепо верил И океан безбрежный мерил Своею утлою ладьей. С надменной радостью, бывало, Глядел я, как мой смелый челн Печатал след свой в бездне волн. Меня пучина не пугала: «Чего страшиться? — думал я, — Бывало ль зеркало так ясно, Как зыбь морей?» Так думал я И гордо плыл, забыв края. И что ж скрывалось под волною? О камень грянул я ладьею, И вдребезги моя ладья! Обманут небом и мечтою, Я проклял жребий и мечты… Но издали манил мне ты, Как брег призывный улыбался, Тебя с восторгом я обнял, Поверил снова наслажденьям И с хладной жизнью сочетал Души горячей сновиденья.

₁₈₂₅

К Пушкину

{560}

Известно мне: доступен гений Для гласа искренних сердец. К тебе, возвышенный певец, Взываю с жаром песнопений. Рассей на миг восторг святой, Раздумье творческого духа И снисходительного слуха Младую музу удостой. Когда пророк свободы смелый{561}, Тоской измученный поэт, Покинул мир осиротелый, Оставя славы жаркий свет И тень всемирныя печали, Хвалебным громом прозвучали Твои стихи ему вослед{562}. Ты дань принес увядшей силе И славе на его могиле Другое имя завещал{563}. Ты тише, слаще воспевал У муз похищенного галла{564}. Волнуясь песнею твоей, В груди восторженной моей Душа рвалась и трепетала. Но ты еще не доплатил Каменам долга вдохновенья: К хвалам оплаканных могил Прибавь веселые хваленья. Их ждет еще один певец{565}: Он наш — жилец того же света, Давно блестит его венец; Но славы громкого привета Звучней, отрадней глас поэта. Наставник наш, наставник твой{566}, Он кроется в стране мечтаний, В своей Германии родной. Досель хладеющие длани По струнам бегают порой, И перерывчатые звуки, Как после горестной разлуки Старинной дружбы милый глас, К знакомым думам клонят нас. Досель в нем сердце не остыло, И верь, он с радостью живой В приюте старости унылой Еще услышит голос твой, И, может быть, тобой плененный, Последним жаром вдохновенный, Ответно лебедь запоет И, к небу с песнию прощанья Стремя торжественный полет, В восторге дивного мечтанья Тебя, о Пушкин, назовет.

₁₈₂₆

Поэт

(«Тебе знаком ли сын богов…»)

Тебе знаком ли сын богов, Любимец муз и вдохновенья? Узнал ли б меж земных сынов Ты речь его, его движенья? Не вспыльчив он, и строгий ум Не блещет в шумном разговоре, Но ясный луч высоких дум Невольно светит в ясном взоре. Пусть вкруг него, в чаду утех, Бушует ветреная младость, Безумный крик, нескромный смех И необузданная радость: Все чуждо, дико для него, На все спокойно он взирает, Лишь редко что-то с уст его Улыбку беглую срывает. Его богиня — простота, И тихий гений размышленья Ему поставил от рожденья Печать молчанья на уста. Его мечты, его желанья, Его боязни, упованья — Все тайна в нем, все в нем молчит: В душе заботливо хранит Он неразгаданные чувства… Когда ж внезапно что-нибудь Взволнует огненную грудь — Душа, без страха, без искусства, Готова вылиться в речах И блещет в пламенных очах… И снова тих он, и стыдливый К земле он опускает взор, Как будто слышит он укор За невозвратные порывы. О, если встретишь ты его С раздумьем на челе суровом — Пройди без шума близ него, Не нарушай холодным словом Его священных, тихих снов; Взгляни с слезой благоговенья И молви: это сын богов, Любимец муз и вдохновенья.

₁₈₂₆

Жизнь

Сначала жизнь пленяет нас; В ней все тепло, все сердце греет И, как заманчивый рассказ, Наш ум причудливый лелеет. Кой-что страшит издалека, — Но в этом страхе наслажденье: Он веселит воображенье, Как о волшебном приключенье Ночная повесть старика. Но кончится обман игривый! Мы привыкаем к чудесам — Потом на все глядим лениво, Потом и жизнь постыла нам: Ее загадка и завязка Уже длинна, стара, скучна, Как пересказанная сказка Усталому пред часом сна.

₁₈₂₆

Моя молитва

Души невидимый хранитель, Услышь моление мое! Благослови мою обитель И стражем стань у врат ее, Да через мой порог смиренный Не прешагнет, как тать ночной, Ни обольститель ухищренный, Ни лень с убитою душой, Ни зависть с глазом ядовитым, Ни ложный друг с коварством скрытым. Всегда надежною броней Пусть будет грудь моя одета, Да не сразит меня стрелой Измена мстительного света. Не отдавай души моей На жертву суетным желаньям; Но воспитай спокойно в ней Огонь возвышенных страстей. Уста мои сомкни молчаньем, Все чувства тайной осени, Да взор холодный их не встретит, Да луч тщеславья не просветит На незамеченные дни. Но в душу влей покоя сладость, Посей надежды семена И отжени от сердца радость: Она — неверная жена.

₁₈₂₆

Италия

Италия, отчизна вдохновенья! Придет мой час, когда удастся мне Любить тебя с восторгом наслажденья! Как я люблю твой образ в светлом сие. Без горя я с мечтами распрощаюсь, И наяву, в кругу твоих чудес, Под яхонтом сверкающих небес, Младой душой по воле разыграюсь. Там радостно я буду петь зарю И поздравлять царя светил с восходом, Там гордо я душою воспарю Под пламенным необозримым сводом. Как весело в нем утро золотое И сладостна серебряная ночь! О мир сует! тогда от мыслей прочь! В объятьях нег и в творческом покое Я буду жить в минувшем средь певцов, Я вызову их соймы из гробов! Тогда, о Тасс! твой мирный сон нарушу, И твой восторг, полуденный твой жар Прольет и жизнь, и песней сладких дар В холодный ум и в северную душу.

₁₈₂₆

Элегия

(«Волшебница! Как сладко пела ты…»)

{567}

Волшебница! Как сладко пела ты Про дивную страну очарованья, Про жаркую отчизну красоты! Как я любил твои воспоминанья, Как жадно я внимал словам твоим И как мечтал о крае неизвестном! Ты упилась сим воздухом чудесным, И речь твоя так страстно дышит им! На цвет небес ты долго нагляделась И цвет небес в очах нам принесла. Душа твоя так ясно разгорелась И новый огнь в груди моей зажгла. Но этот огнь томительный, мятежный, Он не горит любовью тихой, нежной, — Нет! он и жжет, и мучит, и мертвит, Волнуется изменчивым желаньем, То стихнет вдруг, то бурно закипит, И сердце вновь пробудится страданьем. Зачем, зачем так сладко пела ты? Зачем и я внимал тебе так жадно И с уст твоих, певица красоты, Пил яд мечты и страсти безотрадной?

<1826 или 1827>

К моему перстню

{568}

Ты был отрыт в могиле пыльной{569}, Любви глашатай вековой, И снова пыли ты могильной Завещан будешь{570}, перстень мой. Но не любовь теперь тобой Благословила пламень вечный И над тобой, в тоске сердечной, Святой обет произнесла… Нет! дружба в горький час прощанья Любви рыдающей дала Тебя залогом состраданья. О, будь мой верный талисман! Храни меня от тяжких ран, И света, и толпы ничтожной, От едкой жажды славы ложной, От обольстительной мечты И от душевной пустоты. В часы холодного сомненья Надеждой сердце оживи, И если в скорбях заточенья, Вдали от ангела любви, Оно замыслит преступленье, — Ты дивной силой укроти Порывы страсти безнадежной И от груди моей мятежной Свинец безумства отврати. Когда же я в час смерти буду Прощаться с тем, что здесь люблю, Тебя в прощанье не забуду: Тогда я друга умолю, Чтоб он с моей руки холодной Тебя, мой перстень, не снимал, Чтоб нас и гроб не разлучал. И просьба будет не бесплодна: Он подтвердит обет мне свой Словами клятвы роковой. Века промчатся, и быть может, Что кто-нибудь мой прах встревожит И в нем тебя отроет вновь{571}; Тебе прошепчет суеверно Слова мучительных страстей, И вновь ты другом будешь ей, Как был и мне, мой перстень верный,

<1826 или 1827>

«Я чувствую, во мне горит…»

Я чувствую, во мне горит Святое пламя вдохновенья, Но к темной цели дух парит… Кто мне укажет путь спасенья? Я вижу, жизнь передо мной Кипит, как океан безбрежный… Найду ли я утес надежный, Где твердой обопрусь ногой? Иль, вечного сомненья полный, Я буду горестно глядеть На переменчивые волны, Не зная, что любить, что петь? Открой глаза на всю природу, — Мне тайный голос отвечал, — Но дай им выбор и свободу, Твой час еще не наступал: Теперь гонись за жизнью дивной И каждый миг в ней воскрешай, На каждый звук ее призывный — Отзывной песнью отвечай! Когда ж минуты удивленья, Как сон туманный, пролетят И тайны вечного творенья Ясней прочтет спокойный взгляд, — Смирится гордое желанье Весь мир обнять в единый миг, И звуки тихих струн твоих Сольются в стройные созданья. Не лжив сей голос прорицанья, И струны верные мои С тех пор душе не изменяли. Пою то радость, то печали, То пыл страстей, то жар любви И беглым мыслям простодушно Вверяюсь в пламени стихов. Так соловей в тени дубров, Восторгу краткому послушный, Когда на долы ляжет тень, Уныло вечер воспевает И утром весело встречает В румяном небе светлый день.

<1826 или 1827>

«Люби питомца вдохновенья…»

Люби питомца вдохновенья И гордый ум пред ним склоняй; Но в чистой жажде наслажденья Не каждой арфе слух вверяй. Не много истинных пророков С печатью власти на челе, С дарами выспренних уроков, С глаголом неба на земле.

<1827 (?)>

С. Шевырев

{572}

Я есмь

{573}

Да будет! — был глагол творящий Средь бездн ничтожества немых: Из мрака смерти — свет живящий Ответствует на глас — и вмиг Из волн ожившего эфира Согласные светила мира По гласу времени летят, Стихии жизнию кипят, Хор тварей звуками немыми Ответ творящему воздал; Но человек восстал над ними И первым словом отвещал: Я есмь! — и в сей глагол единый, совершенной Слился нестройный тварей хор, И глас гармонии был отзыв во вселенной, И примирен стихий раздор. И звук всесильного глагола Достиг до горнего престола, Отколе глас творящий был: Ответу внял от века сущий, И в нем познал свой глас могущий, И рекшего благословил. Мир бысть — прошли века, но в каждое мгновенье Да будет! — оглашает свет, И человек за все творенье Дает творящему ответ. Быстрей, чем мысль в своем паренье, Века ответ его передают векам, Так на крылах грозы ужасной Несется гром далекогласной По неизмерным небесам От облаков ко облакам. Сим гласом жизни и свободы Наук воздвигнут светлый храм, Открыты тайны в нем природы И светит истина очам. Так мудрость малый сонм предводит Любимцев избранных ея И по ступеням бытия К началу вечному возводит. Сим гласом в роковой борьбе Муж доблести исполнен жаром, Соперник мстительной судьбе, Ответствует ее ударам. Судьба бесщадная разит И силе смертной изумилась; Над жертвой смерть остановилась; Гремит косой, и глас гремит. Ни звук времен его не заглушит. Великих нет, но подвиги их живы! Над мраком воспарил их дух, И славы дальние отзывы Потомства поражают слух. Сим гласом держится святая прав свобода! Я есмь! — гремит в устах народа Перед престолами царей, И чтут цари в законе строгом Сей глас, благословенный богом. В раздорах царств, на поле прей Велик, и силен, и возвышен, Во звуке гневного оружия он слышен! Стеклись два воинства: где глас в сердцах сильней, Одушевлен любовью, раздается, Победа там несется! Но выше он гремит, согласнее, звучней, В порывах творческого чувства, Им создан дивный мир искусства — И с неба красота в лучах Пред взором Гения явилась И в звуках, образах, словах Чудесной силой оживилась. Как в миг созданья вечный бог Узрел себя в миророжденье, Так смертный человек возмог Познать себя в своем творенье.

-

Греми сильней, о мощный глас! И ныне, и в веках грядущих Звучи дотоле, как, слиясь Со звуками миров, в ничтожество падущих, Ты возгремишь в последний раз.

<1825>

Александринский театр. Фрагмент панорамы «Невский проспект».

Литография П. Иванова с оригинала В. С. Садовникова.

1835 г.

Государственный музей А. С. Пушкина. Москва.

Глагол природы

Гром грянул! Внемлешь ли глаголу Природы гневной — сын земли? Се! духи и горе и долу Ее вещанья разнесли! Она язык свой отрешает, Громами тесный полнит слух И человека вопрошает: Не спит ли в нем бессмертный дух? Мой дух — не спи! — на зов природы Ответ торжественный воспой, Что ты, небесный страж свободы, Не дремлешь, праздный и немой. И с благозвучными громами Земные песни согласи И вместе с горними духами Ее глаголы разнеси. Проснитесь, негой усыпленны! В великий испытанья миг. О, горе! вас глагол вселенны В дремоте леностной застиг. Вы вняли, вы затрепетали, Страшитесь — не на суд ли вас? Какой бы вы ответ сказали, Когда б пробил вам грозный час? Мой дух! там он сидит за тучей! Завесу неба раздери И прямо с верою могучей К престолу славы воспари. И, в огневую багряницу Облекшись, ангелом сияй, И громоносную десницу У милосердого лобзай.

<1825>

Сон

Мне бог послал чудесный сон: Преобразилася природа, Гляжу — с заката и с восхода, В единый миг на небосклон Два солнца всходят лучезарных В порфирах огненно-янтарных — И над воскреснувшей землей Чета светил по небокругу Течет во сретенье друг другу. Все дышит жизнию двойной: Два солнца отражают воды, Два сердца бьют в груди природы — И кровь ключом двойным течет По жилам божия творенья, И мир удвоенный живет В едином миге два мгновенья. И с сердцем грудь полу-разбитым Дышала вдвое у меня, — И двум очам полузакрытым Тяжел был свет двойного дня. Мой дух предчувствие томило; Ударит полдень роковой, Найдет светило на светило, И сокрушительной войной Небесны огласятся своды, И море смерти и огня Польется в жилы всей природы: Не станет мира и меня… И на последний мира стон Последним вздохом я отвечу. Вот вижу роковую встречу, Полудня слышу вещий звон; Как будто молний миллионы Мне опаляют ясный взор, Как будто рвутся цепи гор, Как будто твари слышны стоны… От треска рухнувших небес Мой слух содрогся и исчез. Я бездыханный пал на землю. Прошла гроза — очнулся — внемлю: Звучит гармония небес, Как будто надо мной, незримы, Егову славят серафимы{574}. Я пробуждался ото сна — И тихо открывались очи, Как звезды в мраке бурной ночи, — Взглянул горе: прошла война; В долинах неба осиянных Не видел я двух солнцев бранных — И вылетел из сердца страх! Прозрел я смелыми очами И видел: светлыми семьями Сияли звезды в небесах.

<1827>

Мысль

{575}

Падет в наш ум чуть видное зерно И зреет в нем, питаясь жизни соком; Но придет час — и вырастет оно В создании иль подвиге высоком. И разовьет красу своих рамен, Как пышный кедр на высотах Ливана; Не подточить его червям времен; Не смыть корней волнами океана; Не потрясти и бурям вековым Его главы, увенчанной звездами, И не стереть потопом дождевым Его коры, исписанной летами. Под ним идут неслышною стопой Полки веков — и падают державы, И племена сменяются чредой В тени его благословенной славы. И трупы царств под ним лежат без сил, И новые растут для новых целей, И миллион оплаканных могил, И миллион веселых колыбелей. Под ним и тот уже давно истлел, Во чьей главе зерно то сокрывалось, Отколь тот кедр родился и созрел, Под тенью чьей потомство воспиталось.

<1828>

Мудрость

О мудрость, матерь чад небесных! Тобой измлада вскормлен я: Ты мне из уст твоих чудесных Давала пищу бытия. На персях девственных главою Я под хранительной рукою Невинен, чист и тих лежал; Твоими тешимый речами, Младенца чистыми устами Твое млеко я принимал, И в пламени восторгов сильных Я в мед словес в речах обильных Его чудесно претворял; Под песни твоего ученья Я сном глубоким засыпал И мира дивные виденья Недвижным оком созерцал. Под солнцем истины не знойным Полетом ровным и спокойным По стройной пропасти светил Мой дух восторженный парил, И возносился он далёко, И насыщал и слух и око. Шумели воды, вихрь и лес, Перуны падали с небес, И волновались океаны, И разверзалися волканы, Казнила мир палач-война, Упрямо резались народы За призрак счастья и свободы… И, как потопная волна, Лилась река их теплой крови. Но в каждом стоне бытия Духовным слухом слышал я Великолепный гимн любови Во славу бога и отца, И прерывалося стенанье, И всесотворшего творца Хвалило всякое дыханье. И выше, выше я парил, За грани вечные светил, В чертог духов и божьей славы, И слышал их, и видел трон, Где восседит незримый он, И сотряслись мои составы И зазвучали, как тимпан: Мне долу вторил океан, Горе мне вторили перуны: Мои все жилы были струны, Я сам — хваления орган.

<1828>

Стансы

(«Когда безмолвствуешь, природа…»)

Когда безмолвствуешь, природа, И дремлет шумный твой язык: Тогда душе моей свобода, Я слышу в ней призывный клик. Живее сердца наслажденья, И мысль возвышенна, светла: Как будто в мир преображенья Душа из тела перешла. Ее обнял восторг спокойной, И песни вольные живей Текут рекою звучной, стройной, В святом безмолвии ночей. Когда же мрачного покрова Ты сбросишь девственную тень, И загремит живое слово, И яркий загорится день: Тогда заботы докучают И гонит труд души покой, И песни сердца умолкают, Когда я слышу голос твой.

<1828 (?)>

Петроград

Море спорило с Петром: «Не построишь Петрограда; Покачу я шведский гром, Кораблей крылатых стадо. Хлынет вспять моя Нева, Ополченная водами; За отъятые права Отомщу ее волнами. Что тебе мои поля, Вечно полные волнений? Велика твоя земля, Не озреть твоих владений!» Глухо Петр внимал речам: Море злилось и шумело, По синеющим устам Пена белая кипела. Речь Петра гремит в ответ: «Сдайся, дерзостное море! Нет, — так пусть узнает свет: Кто из нас могучей в споре? Станет град же, наречен По строителе высоком; Для моей России он Просвещенья будет оком. По хребтам твоих же вод, Благодарна, изумленна, Плод наук мне принесет В пользу чад моих вселенна, — И с твоих же берегов Да узрят народы славу Руси бодрственных сынов И окрепшую державу». Рек могучий — и речам Море вторило сурово, Пена билась по устам, Но сбылось Петрово слово. Чу!.. в Рифей{576} стучит булат!.. Истекают реки злата, И родится чудо-град Из неплодных топей блата. Тяжкой движется стопой Исполин — гранит упорный И приемлет вид живой, Млату бодрому покорный. И в основу зыбких блат Улеглися миллионы: Всходят храмы из громад, И чертоги, и колонны. Шпиц{577}, прорезав недра туч, С башни вспыхнул величавый, Как ниспадший солнца луч Или луч Петровой славы. Что чернеет лоно вод? Что шумят валы морские? То дары Петру несет Побежденная стихия. Прилетели корабли, Вышли чуждые народы И России принесли Дань наук и плод свободы. Отряхнув она с очей Мрак невежественной ночи, К свету утренних лучей Отверзает бодры очи. Помнит древнюю вражду, Помнит мстительное море И да мщенья примет мзду, Шлет на град потоп и горе{578}. Ополчается Нева, Но от твердого гранита, Не отъяв свои права, Удаляется, сердита. На отломок диких гор На коне взлетел строитель{579}; На добычу острый взор Устремляет победитель; Зоркий страж своих работ Взором сдерживает море И насмешливо зовет: «Кто ж из нас могучей в споре?»

₁₈₂₉

Тяжелый поэт

Как гусь, подбитый на лету, Влачится стих его без крылий; По напряженному лицу Текут следы его усилий. Вот после муки голова Стихами тяжко разродилась: В них рифма рифме удивилась, И шумно стреснулись слова. Не в светлых снах воображенья Его поэзия живет; Не в них он ловит те виденья, Что в звуках нам передает; Но в душной кузнице терпенья, Стихом, как молотом, стуча, Кует он с дюжего плеча Свои чугунные творенья.

<1829>

Чтение Данта

Что в море купаться, то Данта читать: Стихи его тверды и полны, Как моря упругие волны! Как сладко их смелым умом разбивать! Как дивно над речью глубокой Всплываешь ты мыслью высокой: Что в море купаться, то Данта читать.

<1830>

А. Хомяков

{580}

Клинок

Не презирай клинка стального В обделке древности простой И пыль забвенья векового Сотри заботливой рукой. Мечи с красивою оправой, В златых покояся ножнах, Блистали тщетною забавой На пышных роскоши пирах; А он в порывах бурь военных По латам весело стучал И на главах иноплеменных Об Руси память зарубал. Но тяжкий меч, в ножнах забытый Рукой слабеющих племен, Давно лежит полу-сокрытый Под едкой ржавчиной времен И ждет, чтоб грянул голос брани, Булата звонкого призыв, Чтоб вновь воскрес в могущей длани Его губительный порыв; И там, где меч с златой оправой Как хрупкий сломится хрусталь, Глубоко врежет след кровавый Его синеющая сталь. Так не бросай клинка стального В обделке древности простой И пыль забвенья векового Сотри заботливой рукой.

<1830>

К***

(«Когда гляжу, как чисто и зеркально…»)

Когда гляжу, как чисто и зеркально Твое чело, Как ясен взор, — мне грустно и печально, Мне тяжело. Ты знаешь ли, как глубоко и свято Тебя люблю? Ты знаешь ли, что отдал без возврата Я жизнь свою! Когда умрет пред хладной молньей взора Любви мечта, Не прогремят правдивого укора Мои уста. Но пропою в последнее прощанье Я песнь одну; В ней всю любовь, все горе, все страданье, Всю жизнь сомкну. И, слыша песнь, каким огнем согрета И как грустна, Узнает мир, что в ней душа поэта Схоронена.

<1836>

России

(«Гордись! — тебе льстецы сказали…»)

{581}

«Гордись! — тебе льстецы сказали. — Земля с увенчанным челом, Земля несокрушимой стали, Полмира взявшая мечом! Пределов нет твоим владеньям, И, прихотей твоих раба, Внимает гордым повеленьям Тебе покорная судьба. Красны степей твоих уборы, И горы в небо уперлись, И как моря твои озеры…» Не верь, не слушай, не гордись! Пусть рек твоих глубоки волны, Как волны синие морей, И недра гор алмазов полны, И хлебом пышен тук степей; Пусть пред твоим державным блеском Народы робко клонят взор И семь морей{582} немолчным плеском Тебе поют хвалебный хор; Пусть далеко грозой кровавой Твои перуны пронеслись — Всей этой силой, этой славой, Всем этим прахом не гордись! Грозней тебя был Рим великой, Царь семихолмного хребта, Железных сил и воли дикой Осуществленная мечта; И нестерпим был огнь булата В руках алтайских дикарей{583}; И вся зарылась в груды злата Царица западных морей. И что же Рим? и где монголы? И, скрыв в груди предсмертный стон, Кует бессильные крамолы, Дрожа над бездной, Альбион! Бесплоден всякой дух гордыни, Неверно злато, сталь хрупка, Но крепок ясный мир святыни, Сильна молящихся рука! И вот за то, что ты смиренна, Что в чувстве детской простоты, В молчанье сердца сокровенна, Глагол творца прияла ты, — Тебе он дал свое призванье, Тебе он светлый дал удел: Хранить для мира достоянье Высоких жертв и чистых дел; Хранить племен святое братство, Любви живительной сосуд, И веры пламенной богатство, И правду, и бескровный суд. Твое все то, чем дух святится, В чем сердцу слышен глас небес, В чем жизнь грядущих дней таится, Начало славы и чудес!.. О, вспомни свой удел высокой! Былое в сердце воскреси И в нем сокрытого глубоко Ты духа жизни допроси! Внимай ему — и, все народы Обняв любовию своей, Скажи им таинство свободы, Сиянье веры им пролей! И станешь в славе ты чудесной Превыше всех земных сынов, Как этот синий свод небесный — Прозрачный вышнего покров!

₁₈₃₉

Киев

{584}

Высоко передо мною Старый Киев над Днепром, Днепр сверкает под горою Переливным серебром. Слава, Киев многовечный, Русской славы колыбель! Слава, Днепр наш быстротечный, Руси чистая купель!{585} Сладко песни раздалися, В небе тих вечерний звон: «Вы откуда собралися, Богомольцы, на поклон?» «Я оттуда, где струится Тихий Дон — краса степей». «Я оттуда, где клубится Беспредельный Енисей!» «Край мой — теплый брег Эвксина!{586}» «Край мой — брег тех дальних стран, Где одна сплошная льдина Оковала океан». «Дик и страшен верх Алтая, Вечен блеск его снегов, Там страна моя родная!» «Мне отчизна — старый Псков». «Я от Ладоги холодной». «Я от синих волн Невы». «Я от Камы многоводной». «Я от матушки-Москвы». Слава, Днепр, седые волны! Слава, Киев, чудный град! Мрак пещер твоих безмолвный{587} Краше царственных палат. Знаем мы: в века былые, В древню ночь и мрак глубок, Над тобой блеснул России Солнца вечного восток. И теперь из стран далеких, Из неведомых степей, От полночных рек глубоких — Полк молящихся детей — Мы вокруг твоей святыни Все с любовью собраны… Братцы, где ж сыны Волыни? Галич, где твои сыны? Горе, горе! их спалили Польши дикие костры; Их сманили, их пленили Польши шумные пиры. Меч и лесть, обман и пламя Их похитили у нас; Их ведет чужое знамя, Ими правит чуждый глас. Пробудися, Киев, снова! Падших чад своих зови! Сладок глас отца родного, Зов моленья и любви. И отторженные дети, Лишь услышат твой призыв, Разорвав коварства сети, Знамя чуждое забыв, Снова, как во время оно, Успокоиться придут На твое святое лоно, В твой родительский приют. И вокруг знамен отчизны Потекут они толпой, К жизни духа, к духу жизни, Возрожденные тобой!

₁₈₃₉

Видение

Как темнота широко воцарилась! Как замер шум денного бытия! Как сладостно дремотою забылась Прекрасная, любимая моя! Весь мир лежит в торжественном покое, Увитый сном и дивной тишиной; И хоры звезд, как празднество ночное, Свои пути свершают над землей. Что пронеслось, как вешнее дыханье? Что надо мной так быстро протекло? И что за звук, как арфы содроганье, Как лебедя звенящее крыло? Вдруг свет блеснул, полнеба распахнулось; Я задрожал, безмолвный, чуть дыша… О, перед кем ты, сердце, встрепенулось? Кого ты ждешь? скажи, моя душа! Ты здесь, ты здесь, владыка песнопений, Прекрасный царь моей младой мечты! Небесный друг, мой благодатный гений, Опять, опять ко мне явился ты! Все та ж весна ланиты оживленной, И тот же блеск твоих эфирных крыл, И те ж уста с улыбкой вдохновенной; Все тот же ты, — но ты не то, что был. Ты долго жил в лазурном том просторе, И на челе остался луч небес; И целый мир в твоем глубоком взоре, Мир ясных дум и творческих чудес. Прекраснее, и глубже, и звучнее Твоих речей певучая волна; И крепкий стан подъемлется смелее, И звонких крыл грознее ширина. Перед тобой с волненьем тайным страха Сливается волнение любви. Склонись ко мне; возьми меня из праха, По-прежнему мечты благослови! По-прежнему эфирным дуновеньем, Небесный брат, коснись главы моей; Всю грудь мою наполни вдохновеньем; Земную мглу от глаз моих отвей! И полный сил, торжественный и мирный, Я восстаю над бездной бытия… Проснись, тимпан! проснися, голос лирный! В моей душе проснися, песнь моя! Внемлите мне, вы, страждущие люди; Вы, сильные, склоните робкий слух; Вы, мертвые и каменные груди, Услыша песнь, примите жизни дух!

<1840>

«Вчерашняя ночь была так светла…»

{588}

Вчерашняя ночь была так светла, Вчерашняя ночь все звезды зажгла Так ясно, Что, глядя на холмы и дремлющий лес, На воды, блестящие блеском небес, Я думал: о! жить в этом мире чудес Прекрасно! Прекрасны и волны, и даль степей, Прекрасна в одежде зеленых ветвей Дубрава, Прекрасна любовь с вечно свежим венком, И дружбы звезда с неизменным лучом, И песен восторг с озаренным челом, И слава! Взглянул я на небо — там твердь ясна, Высоко, высоко восходит она Над бездной; Там звезды живые катятся в огне, И детское чувство проснулось во мне, И думал я; лучше нам в той вышине Надзвездной.

<1841>

Давид

{589}

Певец-пастух на подвиг ратный Не брал ни тяжкого меча, Ни шлема, ни брони булатной, Ни лат с Саулова плеча; Но, духом божьим осененный, Он в поле брал кремень простой — И падал враг иноплеменный, Сверкая и гремя броней. И ты — когда на битву с ложью Восстанет правда дум святых — Не налагай на правду божью Гнилую тягость лат земных. Доспех Саула ей окова, Саулов тягостен шелом: Ее оружье — божье слово, А божье слово — божий гром!

<1844>

России

(«Тебя призвал на брань святую…»)

{590}

Тебя призвал на брань святую, Тебя господь наш полюбил, Тебе дал силу роковую, Да сокрушишь ты волю злую Слепых, безумных, буйных сил. Вставай, страна моя родная, За братьев! Бог тебя зовет Чрез волны гневного Дуная, Туда, где, землю огибая, Шумят струи Эгейских вод. Но помни: быть орудьем бога Земным созданьям тяжело. Своих рабов он судит строго, А на тебя, увы! как много Грехов ужасных налегло! В судах черна неправдой черной И игом рабства клеймена; Безбожной лести, лжи тлетворной, И лени мертвой и позорной, И всякой мерзости полна! О, недостойная избранья, Ты избрана! Скорей омой Себя водою покаянья, Да гром двойного наказанья Не грянет над твоей главой! С душой коленопреклоненной, С главой, лежащею в пыли, Молись молитвою смиренной И раны совести растленной Елеем плача исцели! И встань потом, верна призванью, И бросься в пыл кровавых сеч! Борись за братьев крепкой бранью, Держи стяг божий крепкой дланью, Рази мечом — то божий меч!

₁₈₅₄