Помоги проекту - поделись книгой:
Список молитвы свт. Филарета
Быть может, в Гефсимании родилась его известная молитва: «Господи, не знаю, чего мне просить у Тебя? Ты один ведаешь, что мне потребно. Ты любишь меня паче, нежели я умею любить Тебя. Отче, даждь рабу Твоему, чего я сам просить не умею. Не дерзаю просить ни креста, ни утешения, только предстою пред Тобою, сердце мое отверсто; Ты зри нужды, которых я не знаю. Зри и сотвори со мной по милости Твоей; порази и исцели, низложи и подыми меня! Благоговею и безмолвствую пред Твоею святою волею и непостижимыми для меня Твоими судьбами. Приношу себя в жертву Тебе; научи меня молиться. Сам во мне молись. Аминь».
С юности, а уж с монашеского пострижения точно, он ощущал себя гражданином неба, того Царствия Небесного, которое стало для него не меньшей реальностью, чем вся мирская суетная жизнь. Потому-то святитель Филарет мерил всё и всех этой высшей, небесною мерою. Потому-то в большинстве своих проповедей он исследовал тексты Ветхого и Нового Заветов, свободно прилагая их опыт ко дню сегодняшнему. Для него мир во времени и пространстве был един, как едина Церковь, как един Бог. Но он жил все же в этих двух мирах, сознавая, что это не всем дано и не все готовы дышать чистым воздухом мира горнего, что иные даже из собратий не в состоянии понять его и поверить ему. Думается, что это вынужденное раздвоение более тяготило душу святителя, нежели все дворцовые, синодальные и епархиальные неприятности, вместе взятые.
В декабре 1842 года владыка произнес в Лавре слово по освящении храма в честь явления Божией Матери преподобному Сергию, устроенного над мощами преподобного Михея. То были равно его признание в любви к монашеству и исповедь: «…С уважением взираю на твои столпо-стены, не поколебавшиеся и тогда, когда поколебалась Россия, знаю, что и Лавра Сергиева, и пустыня Сергиева есть одна и та же и тем же богата сокровищем, то есть Божиею благодатию, которая обитала в преподобном Сергии, в его пустыне и еще обитает в нем и в его мощах, в его Лавре;
но при всем том желал бы я узреть пустыню, которая обрела и стяжала сокровище, наследованное потом Лаврою. Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз наречено здесь имя Пресвятыя Троицы? Вошел бы я в него на всенощное бдение, когда в нем с треском и дымом горящая лучина светит чтению и пению, но сердца молящихся горят тише и яснее свечи, и пламень их достигает до неба, и Ангелы их восходят и нисходят в пламени их жертвы духовной. Отворите мне дверь тесной кельи, чтобы я мог вздохнуть ее воздухом, который трепетал от гласа молитв и воздыханий преподобного Сергия, который орошен дождем слез его, в котором впечатлено столько глаголов духовных, пророчественных, чудодейственных. Дайте мне облобызать прах ее сеней, который истерт ногами святых и чрез который однажды переступили стопы Царицы Небесной…
Или это вам кажется только мечтанием воображения? О, если бы мы достойны были более очищенным оком ума созерцать сие в более существенных явлениях света духовного, а не в представлениях только собственного воображения! Но, мне кажется, лучше хотя мечтать таким образом, нежели любомудрствовать противным сему образом… А дабы и трудности преодолеть, и опасности пройти невредимо, для сего не более требуется, как только не быть нетерпеливу, не унывать, не отчаиваться, но, каково бы ни было наше положение, непрестанно
Мне же, который недолго беседую с пустынею и о пустыне и потом долго пребываю в молве и попечениях града и делах человеческих, –
Глава 5
Московские любители мудрости
Делу духовного образования и просвещения святитель неизменно придавал первостепенное значение. Особое внимание, конечно, он обращал на «свою» духовную академию. Он знал всех профессоров и преподавателей, контролировал учебный процесс и программы читаемых курсов, присутствовал на многих обычных экзаменах и обязательно на проходивших публично выпускных экзаменах, на которых читались итоговые сочинения. Митрополит не ленился сам просматривать работы выпускников, но был столь же требователен к учащимся, сколь и к учащим. После долгих колебаний он сместил с должности ректора академии архимандрита
Поликарпа (Гайтанникова), талантливого богослова, но слабого администратора. Произошло это после упорного настояния близкого знакомца митрополита Андрея Николаевича Муравьева. Дело не в том, что владыка поддавался внушению, совсем нет, он был абсолютно невнушаем постороннему мнению – если оно не совпадало с его продуманным убеждением. Но следует сказать и о Муравьеве.
А.Н. Муравьев
Высокий, белокурый красавец в ранней молодости блистал в высшем свете, был более известен, чем его братья Николай и Михаил. Но вдруг произошел поворот в его судьбе, непостижимый для большинства светских знакомых. Андрей Николаевич в двадцать три года бросает службу и 1829 году отправляется в паломничество в Иерусалим. Сердце его открылось Богу. Чувства так переполняли Муравьева, что он не мог удержать их в себе. Так появилась на свет его первая книга о путешествии в Святую Землю. В то время крайне необычным было обращение светского литератора к чисто духовной теме. Московские знакомые автора посоветовали ему прежде отправления книги в духовную цензуру показать ее митрополиту Филарету – они познакомились, сблизились, подружились.
Впрочем, то была странная дружба, в которой один выступал крайне требовательной стороной, настаивая на своих мнениях и взглядах и понуждая другого принимать их. А другой лишь предлагал свои оценки, высказывал свое отношение… Первым был Муравьев, вторым – митрополит Филарет.
Но благодаря этой дружбе Андрей Николаевич, обладавший немалым литературным даром и неустанно пополнявший свои знания о Церкви, превратился в плодовитого и интересного христианского писателя. В свет выходили одна за другой его книги: «Путешествие по святым местам русским», «История Российской Церкви», «Первые четыре века христианства», «Жития святых Российской Церкви, также иверских и славянских» в 12-ти томах, «Русская Фиваида на севере» и многие другие. Святитель терпел трудный и властный характер Муравьева, питая к нему самые добрые чувства и с очевидностью желая поддержать и укрепить на верном церковном пути талантливого литератора, который своими книгами помогал тысячам русских людей стряхнуть духовную вялость и лень, обратиться к истинным духовным ценностям.
То же благословение Московского архипастыря на труды духовные получил и Иван Васильевич Киреевский, принявшийся за издание в русском переводе трудов святых отцов, на что никак не решались синодалы. Со стороны Московского митрополита то была не дерзость, не вызов своим собратьям, придавленным тяжелым гнетом обер-прокуратуры. Он был убежден в своем праве и обязанности вершить дела, полезные для Церкви. Вот эта внутренняя свобода, ограниченная лишь верностью Богу и Церкви Его, и позволяла святителю Филарету действовать. Рамки Священного Писания и Предания вовсе не казались ему тесными, как не были они тесны и для великих отцов Церкви – святителей Василия Великого и Григория Богослова. И, подобно этим великим мужам, святитель стремился отражать угрозы Церкви и вере, которые в XIX веке усилились.
В Европе в то время широкое распространение получили сочинения немецкого либерального богослова Фридриха Шлейермахера, стремившегося заменить христианство некоей романтической религией. Сам Шлейермахер был глубоко религиозной натурой, но своей жизненной задачей он поставил критический пересмотр христианской доктрины. В 1830 году вышло второе издание его главного труда «Христианская вера», в котором, как и в других книгах, ярко выражен либеральный критицизм автора, предлагающего для понимания христианства отказаться «от всех притязаний на то, что принадлежит науке или нравственности… Идеи и принципы чужды религии… Если идеи и принципы и представляют собой что-то, то принадлежат они знанию, которое является совершенно иной сферой жизни, нежели религия». Он сводил всю религию только к чувствам и опыту, для Церкви вообще не оставалось места в его умопостроениях. Откровение Шлейермахер толковал в качестве религиозного опыта каждого человека: «Каждая интуиция, каждое оригинальное чувство проистекает из Откровения». Библия рассматривалась им как летопись человеческого религиозного опыта, а не как Откровение Бога или летопись действия Бога в истории. Иисус Христос, по его мнению, явился не для того, чтобы искупить наши грехи, а чтобы стать нашим учителем, учить нас на Своем примере и только, поэтому Его Крестная жертва, Воскресение и Вознесение, равно как и второе Пришествие, просто излишни.
Утверждения о безгневном Боге, безгрешных людях и бескрестном служении Христа были опасны, но в России наряду с либеральным подходом к вере утверждался и чисто атеистический подход. В 1845 году в популярном журнале «Отечественные записки» стали печататься «Письма об изучении природы» за подписью «Искандер» (автором их был Александр Иванович Герцен). В них, видимо по цензурным соображениям, еще упоминались христианские темы, но основной пафос автора, увлеченного философскими идеями Шеллинга и Гегеля, в целом был направлен на утверждение материалистического понимания мира. «Ни природа, ни история
В те же годы отдельные сочинители утверждали в своих трудах в качестве нового мировоззрения эстетический гуманизм, призванный потеснить христианство, а то и вовсе заменить его. Святитель Филарет слышал о кружке «любомудров», в котором молодые высокообразованные дворяне И. В. Станкевич, В.П. Боткин, М.А. Бакунин и другие, отвергавшие «оказененную Церковь» своих отцов, равно как и «мистический романтизм» своих дедов, искали истину. Молодые люди штудировали книги И. Канта, Г. Гегеля, Ф. Шеллинга, И. Фихте, но мистико-теософские идеи Фридриха Шеллинга или поворот к религии Иоганна Фихте их разочаровали. Одни из них никак не могли оторваться от Бога, а другие отказывались с легкостью. Тот же Бакунин рассуждал в 1836 году: «Цель жизни – Бог, но не тот Бог, Которому молятся в церквах, но тот, который живет в человечестве, который возвышается с возвышением человека». В. Г. Белинский, внук православного священника, также входивший в кружок Станкевича, был натурой глубоко религиозной, но его религиозные запросы не питались духом Церкви – он настойчиво отделял христианство от Церкви и этот свой подход проводил (насколько позволяла цензура) во всех статьях, пользовавшихся в силу таланта автора немалой популярностью.
Необходимо было противопоставить этому опасному течению в русской общественной мысли что-то еще, помимо обычной церковно-проповеднической деятельности. Объективно перед Церковью встала задача просвещения русского народа, его верхов и низов, в новых исторических условиях. Не все ее осознали, иные поняли, да побоялись делания, не указанного начальством. Святитель же Филарет не мог сидеть сложа руки.
«Христианство не есть юродство или невежество, но премудрость Божия», – утверждал святитель. Он не боялся испытывать веру, страшась в то же время и отхода от веры, и дремоты в ней и предостерегая от таких искушений свою паству. «Недостаточно иметь веру и хранить ее, – говорил он, – может быть сомнение в том, точно ли ты ее имеешь и как имеешь». По словам протоиерея Георгия Флоровского, он был убежден, что христианская вера «во всей полноте своего догматического содержания должна стать живым началом и средоточием жизни».
Свт. Филарет. 2-я четв. XIX в.
Вот почему, как ни был Московский митрополит по необходимости осторожен и сдержан, люди думающие из круга московского дворянства и профессуры всегда тянулись к нему, не страшась его репутации «церковного охранителя». Он не был и не мог стать среди них своим, но не был и чужим.
За благословением и за советом к митрополиту Филарету обращались профессора Московского университета С.П. Шевырев и М.П. Погодин.
Погодин аккуратно заносил в дневник свои впечатления о Московском митрополите: «Смиренное лицо у Филарета. Служит очень просто», или: «Как просто, как величественно говорит он!». После Божественной литургии в университетской церкви 12 января 1850 года Погодин записал в дневник: «Он говорил не больше четверти часа, но мне показалось, что я прослушал целый семестр божественной науки в каком-то высшем университете на горе Хориве или Сионе… Мне иногда казалось, что я на его крыльях несусь в горних пространствах, и на меня нападал страх – упаду, упаду! Так высоко и отважно парит в некоторых объяснениях наш маститый архипастырь». В той проповеди митрополит, в частности, сказал: «Благочестие не есть отрицание наук и знаний… благочестие есть жизненное, руководительное и охранительное начало истинного знания».
Стоит заметить, что сам святитель относился к своим проповедям весьма сдержанно и трезво. «У меня выпросили мои проповеди напечатать в совокупности, – писал он своему другу архиепископу Ярославскому Григорию (Постникову) по поводу первого собрания своих трудов. – Хотелось браковать их сильнее, а не печатать, но здешние сотрудники мои были ко мне очень снисходительны. Некоторые уничтожил я против их снисходительного мнения, но всех просмотреть хорошо не удалось. Не знаю, что будет. Из первой книги напечатанной, когда я был еще на Вашей кафедре, откинул я около половины… Не раскаиваюсь, что согласился на издание, по крайней мере потому, что теперь сие сделано с некоторым разбором, вместо того что после меня могло случиться издание без разбора».
Но слушатели не разделяли скептицизма проповедника. Князь М.А. Оболенский писал 17 апреля 1845 года своему знакомому В. А. Поленову: «Вот приятная новость к празднику для всех москвичей: это новое издание назидательных слов и речей нашего архипастыря, преосвященнейшего митрополита Филарета, разбросанных по разным изданиям и большею частью выходивших отдельными книжками. Кто из нас не слыхал его проповеди и кто не увлекался его назидательными беседами! Нет сомнения, что и самая словесность сделала в них значительное приобретение».
Частым гостем на Подворье был Алексей Степанович Хомяков, поэт, историк и богослов, с равной страстностью относившийся ко всем видам своей деятельности. Сблизили его с митрополитом не только искренняя вера во Христа Спасителя, но и неудовлетворенность существовавшим уровнем отечественной богословской науки, желание поднять этот уровень. «Надобно спешить, – полагал Хомяков, – а не то отцы напутают. Макарий провонял схоластикой [имеются в виду лекции архимандрита Макария (Булгакова) “Введение в православное богословие”]. Она во всем выказывается, в беспрестанном цитировании Августина, истинного отца схоластики церковной, в страсти все дробить и все живое обращать к мертвому, наконец, в самом пристрастии к словам латинским… Стыдно будет, если иностранцы примут такую жалкую дребедень за выражение нашего православного богословия, хотя бы даже в современном его состоянии». Святитель одобрял теологические штудии Хомякова, хотя полагал напрасным хлопотать о публикации его работ в России: слишком смело, непривычно, соблазнительно – синодалы ни за что не позволят.
В 1840 году по просьбе Хомякова и графа А. П. Толстого он согласился встретиться с диаконом Англиканской Церкви Уильямом Палмером. Англичанина привело в Россию страстное желание способствовать воссоединению христианских Церквей, он полагал возможным поступиться некоторыми имевшимися между ними разногласиями (которые он называл «второстепенными мнениями») ради великой цели единения. На это последовал твердый ответ митрополита Филарета:
– Я отрицаю это разделение на существенные догматы и второстепенные мнения, я полагаю, что оно противно мнению всех отцов.
На возражение Палмера, что все-таки не все предметы веры одинаково важны, митрополит возразил, что «и то и другое столь тесно соединено и практически неразделимо друг от друга, что допустить разделение совершенно несогласно с единством веры и Церкви».
Как было не ощутить сильную и твердую мысль Филарета! Несомненно, беседы со святителем сказались на апологетическом сочинении Хомякова «Церковь одна», которое он писал в 1840-е годы потаенно от всех. «Единство Церкви следует необходимо из единства Божиего, ибо Церковь не есть множество лиц в их личной отдельности, но единство Божией
благодати, живущей во множестве разумных творений, покоряющихся благодати. Дается же благодать и непокорным, и не пользующимся ею (зарывающим талант), но они не в Церкви. Единство же Церкви не мнимое, не иносказательное, но истинное и существенное, как единство многочисленных членов в теле живом…» Сочинение это увидело свет уже по окончании николаевского царствования, в журнале «Православное обозрение» в 1864 году, автор до этого не дожил.
Привечал митрополит Филарет и совсем иного по характеру и образу мыслей москвича – Петра Яковлевича Чаадаева. Смело и резко мыслящий философ не имел возможности в условиях николаевского царствования открыто излагать свои взгляды, но в московских гостиных и залах Английского клуба голос его звучал значимо. «Те много ошибаются, кто пророчества Священного Писания почитают простыми предсказаниями, предвещанием будущего, и ничем больше, – рассуждал Чаадаев. – В них заключается учение; учение, относящееся ко всем временам; столько же важная часть вероисповедания, как и все прочие». Когда же осенью 1836 года в журнале «Телескоп» появилось одно из «Философических писем» Чаадаева, содержащее непривычно смелые и критические мнения по поводу развития страны, Император распорядился наказать редактора журнала и пропустившего статью цензора, а самого дерзкого вольнодумца, дабы не превращать его в мученика идеи, объявить сумасшедшим. И по повелению власти каждодневно в дом Чаадаева на Басманной улице являлись доктор и полицейский чиновник «для освидетельствования». Император надеялся опозорить «басманного затворника», но это не получилось. Показательно, что именно после этого состоялось знакомство и сближение Чаадаева и митрополита Филарета.
Можно предположить, что немало тем они сумели обсудить во время бесед на Подворье, ведь оба обладали обширными познаниями и независимым складом мышления, хотя и не могли сойтись по многим важнейшим вопросам. В то же время святитель вполне мог одобрить такие рассуждения философа: «Какое же неизмеримое пространство между этой холодной, вялой, неподвижной, сухой философией и тою, которая говорит нам: “Царствие Божие ищите, и все прочее вам дано будет!”. Что может быть простее урока, заключенного в этих словах нашего Спасителя? “Не ищите благ для самих себя, – говорят они нам, – ищите для других; тогда неминуемо будут они и вашим уделом; без домоганий ваших найдут они вас; счастие частное не заключено ли в счастии общем?”».
Чаадаев, подобно святителю, упорно искал истину, но – уже в отличие от святителя – как будто не верил, что истина находится в Церкви. Это не помешало ему пропагандировать творчество митрополита Филарета на Западе, например, в конце 1844 года во французском журнале «Semeur» была опубликована одна из проповедей святителя в переводе Чаадаева.
Именно благодаря издательским делам завязываются тесные связи у митрополита с Оптиной пустынью и иеромонахом Макарием (Ивановым). Отец Макарий не только благословил намерение своего духовного сына Ивана Киреевского и его жены Наталии готовить новые и издавать имеющиеся в рукописях переводы святых отцов, составленные преподобным Паисием Величковским, – старец сам принимал активное участие в редактировании текстов и хлопотах по их изданию. Само же дело все совершалось в Москве и при поддержке хозяина Троицкого Подворья. «Бывши у владыки, – писала в мае 1849 года отцу Макарию Наталия Киреевская, – я сообщила ему Вашу признательность за его милостивое внимание и прочла ему несколько строк из начала и конца письма, где Вы мысленно повергаетесь к стопам его и испрашиваете святых молитв и благословения. Он выслушал это с чувством и сказал: “Напишите к отцу Макарию, что прошу Господа, и посылаю ему Божие благословение, и прошу его святых молитв”. О Ниле Сорском справлялся; разрешили напечатать и не спрашивая Синода, и вскоре Вы получите его книгу для печатания».
При встрече в октябре 1851 года с Лаврским наместником в Боровском монастыре отец Макарий в беседе заметил, что в русском переводе «Лествицы», выпущенном Московской духовной академией, замечены некоторые неточности. Отец Антоний передал это владыке, и митрополит через Наталию Киреевскую выразил пожелание, чтобы эти замечания были изложены на бумаге и доставлены ему. Ознакомившись с представленными замечаниями и помня похвалы отцу Макарию со стороны архимандрита Антония, митрополит приглашает старца в Москву для того, чтобы старец Макарий мог поправить здоровье и повидаться с митрополитом. Мало того, владыка направил письмо и настоятелю Оптинского монастыря игумену Моисею (Путилову) с просьбой не задерживать старца.
Отец Макарий прибыл в Москву 14 мая 1852 года. Едва он сошел с повозки у дома Киреевских возле Красных ворот, как явился посланный с Троицкого Подворья узнать, когда ожидают старца. И последовавшие за тем три недели отец Макарий в полной мере вкусил радушия и гостеприимства митрополита Филарета и его наместника архимандрита Антония. Старца Макария приглашали и на богослужение, и на обед, и на вечерние беседы за чаем. Сам старец по своему смирению недоумевал, какова причина оказываемой ему чести? А она была проста – жажда чистого духовного общения с живым подвижником веры.
О том, насколько сердечен и памятлив на доброе был митрополит Филарет при всей своей занятости и внешней сдержанности, свидетельствует и такое его письмо к отцу Макарию: «Преподобному отцу Макарию о Господе радоватися. Как пишу к Вам при вступлении в пост, то время просить у Вас прощения, может быть, и в больших винах, нежели та, о которой теперь думаю, – в долгом молчании. С участием слышу, что здоровье Ваше слабо. Дайте себе отдых. Не истощайте сил, которые при умеренном употреблении долее могут служить на пользу… Мир и тишина душе Вашей. Помолитесь о моей, молвою житейскою обуреваемой. Филарет, митрополит] Московский. Февр[аля] 21. 1854».
При непосредственном участии владыки были изданы книги преподобных отцов Варсанофия Великого и Иоанна, преподобного аввы Фалассия и Исаака Сирина в славянском переводе старца Паисия Величковского. Владыка, будучи в Лавре, сам сверял греческий подлинник книги преподобного Варсанофия со славянским переводом; представленный ему перевод книги аввы Фалассия не только прочитал, но и отредактировал по греческому подлиннику, причем не постеснялся просить узнать у старцев: «Угодны ли будут им мои поправки?». В богословии для митрополита Филарета не было чинов, и потому в письме он обращается к старцу, как к коллеге: «Возвращаю перевод аввы Фалассия, испещренный мною, может быть, так же некрасиво в отношении к разуму, как и в отношении к буквам. Отдаю на Ваше рассуждение. Не излишним думаю сказать, что мною сделано и почему…». И на двух страницах объясняет, почему сличал некоторые места текста с греческим подлинником и латинским переводом.
Особенно митрополит заботился об издании книги святого Исаака Сирина. Исправленный славянский перевод с толкованиями отца Макария он просмотрел («Дерзновенною рукою, – писал сам владыка старцу, – коснулся некоторых примечаний Ваших») и отослал в цензуру. На вопрос Н.П. Киреевской, будет ли книга послана в Синод, митрополит ответил:
– Нет, в Синод посылать не буду – ведь это книга святого отца, а отдам ее на рассмотрение в Комитет[11]; и если они не решатся пропустить, то потребую к себе и сам подпишу. Пусть делают выговор мне одному.
Тогда же он передал Киреевской на печатание книги сто рублей.
Вероятно, святитель Филарет полагал весьма полезным для монашествующих знакомство со «Словами» преподобного Исаака Сирина, содержащими, например, такие строки: «Никто не может приблизиться к Богу, если не удалится от мира. Удалением же называю не переселение из тела, но устранение от мирских дел. В том и добродетель, чтобы человек не занимал ума своего миром. Сердце не может пребывать в тишине и быть без мечтаний, пока чувства чем-нибудь заняты; телесные страсти не приходят в бездействие и лукавые помыслы не оскудевают без пустыни… Когда умножится в человеке благодать, тогда по желанию праведности страх смертный делается для него легко презираемым, и много причин находит он в душе своей, по которым ради страха Божия должно ему терпеть скорбь».
Видимо, близки и дороги были душе святителя поучения великого святого, аскета и подвижника, незадолго до смерти ослепшего от усиленных занятий и постов. Видимо, высоко ценил он и считал крайне нужными эти поучения древнего инока, который всю жизнь посвятил уединенному изучению души своей и поучения которого исполнены большой психологической глубины, с тонким анализом самых неуловимых состояний души.
Нельзя не сказать и о внимании, проявленном святителем к Николаю Васильевичу Гоголю, поселившемуся в конце 1840-х годов в Москве, в доме своего близкого знакомого графа А.П. Толстого на Никитском бульваре. Писатель пережил к тому времени сложный духовный кризис, осознал во всей полноте роль и значимость христианской веры для каждого человека и для народа в целом. И, как это обыкновенно случается, ослепленный светом истины, поспешил возвестить о ней всем. Когда же он открыл свои новые убеждения в книге «Выбранные места из переписки с друзьями», то встретил преимущественно искреннее недоумение и сожаление о том, что «изменил делу чистого искусства», да насмешки над его «наивным мистицизмом». Между тем Гоголь, одушевленный своей миссией христианского писателя, самозабвенно писал второй том «Мертвых душ», в котором полагал показать мучительность и благодатность «оживления» некогда «мертвых душ» своих героев.
Гоголь, натура тонкая и чувствительнейшая, в силу своей высочайшей требовательности писал и переписывал текст второго тома, добиваясь совершенства стиля и максимальной ясности раскрытия одушевлявших его идей, но и другое мучило его: вопрос спасения своей греховной души.
10 февраля 1851 года писатель, находившийся в крайне болезненном состоянии, просил графа Толстого передать рукопись второго тома романа святителю Филарету, дабы владыка решил, что можно печатать, а что нет. Обращение Гоголя к авторитету Московского митрополита не было неожиданным, он издавна чтил святителя как выдающегося мастера слова, называл его проповеди «отлично-прекрасными». В конце 1848 года по совету своей знакомой А. О. Смирновой-Россет он отправился с композитором А.Н. Верстовским на Троицкое Подворье, где познакомился с митрополитом лично. Теперь же он через посредника обращался к святителю как к духовному авторитету. Но граф отказался выполнить его просьбу, полагая, что тем самым утвердит Гоголя в беспокоившей его мысли о скорой смерти.
Однако 17 февраля 1851 года граф А.П. Толстой посетил митрополита и просил его, как одного из немногих людей, действительно авторитетных для Гоголя в церковных вопросах, убедить больного следовать указаниям врачей. Узнав о болезни писателя и принятом им на себя изнурительном посте, митрополит прослезился и просил передать ему, что спасение его не в посте, а в послушании. Митрополит также распорядился ежедневно докладывать ему о состоянии Гоголя через приходского священника отца Алексия Соколова и духовника Гоголя отца Иоанна Никольского.
Как знать, не о светлой ли судьбе Гоголя размышлял святитель Филарет, работая над проповедью, произнесенной 25 марта 1851 года в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы? Проповедь коротка и заключается энергичным и твердым призывом: «Сретайте приближающуюся благодать Божию вашим сердечным желанием. Сотворивший вас без вас определил спасти вас не без вашей воли, ознаменовывая тем высокость вашей природы даже в ее падении. Его воля, всегда спасительная, ждет вашей воли, долженствующей принять решение. Не отлагайте, не колеблитесь, решитесь твердо – вашу волю владычественной воле Божией покорить страхом в послушание, всеблагой воле Божией предать верою в надежде, наконец, соединить с оною волю вашу любовию –
В эти же годы митрополит Филарет обрел надежного сотрудника, сделавшегося продолжателем и выразителем филаретовских подходов в богословии и близким святителю человеком. То был Александр Васильевич Горский.
Сын костромского священника, он блестяще закончил семинарию и Московскую духовную академию, где и был оставлен профессором церковной истории. Горский был по характеру замкнут и сдержан до робости, но обладал сильной волей и упорством. Одна, но пламенная страсть владела им – любовь к знанию. Он читал книги с утра до вечера, пренебрегая общением с коллегами, шумными застольями, знакомством с дамами и даже забывая о вечернем чае, и постепенно накопил энциклопедически обширные познания, чем и заслужил репутацию «кладезя учености». Митрополит не мог не заметить такого «книжного инока». И вот сошлись эти два человека, разные по характеру и возрасту, но родственные по душе, сблизились и подружились – в той мере, в какой это вообще было возможно для крайне сдержанного святителя. Всем было известно, что Горский пользовался его особенной симпатией, что ему одному он открывал давние страницы своей жизни и широко пользовался справками своего ученика при подготовке многих церковно-административных бумаг.
В 1849 году митрополит поручил Горскому составить описание славянских рукописей Московской синодальной библиотеки – труд грандиознейший по обширности собрания рукописей и сложнейший по неразработанности многих вопросов ранней церковной истории и славянского языка. То был научный подвиг, но тридцатипятилетний Горский взялся за него по благословению митрополита. Работа потребовала более десяти лет (в сотрудничестве с К. И. Невоструевым), в ходе ее было сделано немало научных открытий в области не только древнеславянской, но и византийской литературы. У митрополита Филарета недоставало времени на деятельное участие в трудах Горского, однако он постоянно интересовался ходом работы.
В начале 1840-х годов стали известны критические отзывы на лекции Горского по русской, южнославянской истории и истории евангельской. Между учителем и учеником имелись расхождения: владыка почитал более полезной богословско-догматическую направленность богословского образования, а Горский придерживался церковно-исторического подхода. Митрополит изложил свои взгляды и предложил своему любимцу написать на них ответ, по прочтении которого написал: «Записку Вашу читал. Кажется полезным, чтобы она стала известна публике. Но – говорить яснее. Некоторые формы речи сделать менее сложными и от одного узла далеко протянутыми, чтобы читающему было легче разуметь и менее запутываться в некоторых Ваших изречениях. Нужно более ясности».
В этом отзыве столько же дружелюбия, сколько и требовательности к своему соработнику на ниве церковной науки. Принципа деятельной веры святитель не только придерживался сам, но и всячески поощрял его в других.
Глава 6
Архиерейское служение
День следовал за днем, и каждый с утра до вечера был заполнен разнообразными делами. Митрополит Московский, которому в 1842 году исполнилось шестьдесят лет, по-прежнему занимался делами своей епархии столько же, сколько и делами всей Русской Церкви. Голова его почти вся покрылась сединой, исхудалое лицо казалось болезненным, но остроту его взгляда все так же трудно было вынести, и трудно было забыть глубинно-сосредоточенное выражение глаз Филарета.
В Москве рассказывали, что одна благочестивая лютеранка видела митрополита, проезжающего в карете, и была так поражена его взглядом, когда он в ответ на ее поклон благословлял ее, что решила немедля перейти в Православие.
Он изредка доставал старую записную книжку, ставшую его своеобразным дневником, куда заносил самое для него важное. За 23 июля 1832 года в ней было записано: «Происхождение зла подобно тому, как если кто при солнце закроет глаза и найдет тьму». 20 марта 1853 года он записал кратко: «Преставися раба Божия Евдокия, мати моя, в 9 часов утра». 20 октября 1843 года написал: «Бодрствуй, мудрствуй, крепись, молись. Хотя Господь и всегда с тобою, но осторожность нужна». Чем порождена эта запись, каким случаем или известием? Нам остается лишь догадываться.
Свт. Филарет. 2-я четв. XIX в.
Тогда, в начале 1840-х годов, важнейшим из дел митрополита Филарета стало присоединение к Церкви униатов – десятков тысяч некогда православных украинцев и белорусов, по различным причинам подпавших под власть папы Римского. Дело это началось по инициативе духовенства четырех униатских епархий при активной поддержке государя Николая Павловича, опасавшегося поддержки Римом сепаратистских течений в западных губерниях России. После подавления в 1830 году восстания в царстве Польском один из инициаторов воссоединения униатов с Православной Церковью Иосиф (Семашко) был сделан епископом Литовским, Почаевский монастырь вновь стал православным и именовался теперь Лаврой, было закрыто пятнадцать базилианских монастырей, принадлежавших греко-униатскому ордену святого Василия Великого. В ходе воссоединения епископ Иосиф (Семашко) не довольствовался проповедью, он применял и чисто полицейские меры: униатские священники лишались приходов, высылались, заточались в монастыри.
О возникавших затруднениях многие униатские священники писали в Синод, дошло до государя. В 1834 году по повелению Николая Павловича министру внутренних дел было предложено обратиться за советом к митрополитам Петербургскому Серафиму и Московскому Филарету, «более других опытным и сведущим в делах такого обширного объема». Стоит ли говорить, что в результате появилась записка, плод работы одного митрополита Филарета, в семнадцати пунктах которой давались детальные рекомендации. В частности, владыка Филарет обращал внимание на методы возвращения униатов в лоно Православной Церкви: «11)…Не должно торопиться присоединением, когда расположение к присоединению примечается недовольно зрелым и способным выдержать противодействие. 12) Лучше не спешить открытием присоединения, когда действование тихое обещает увеличение числа расположенных к присоединению, без сильного противодействия, которое возбудилось бы ранним частным присоединением…». Православному епископу давался совет «не изгонять» обратившегося к нему униатского священника, но «с любовию преподать справедливое наставление или разрешение в виде совета с указанием основания оного в слове Божием или в правилах церковных. Не должно пренебрегать и нитей, относящихся к союзу любви: из нитей может составиться вервь и ткань».
Однако преосвященный Иосиф (Семашко) действовал скорее решительно, чем осторожно, что, впрочем, вполне соответствовало устремлениям Императора. В январе 1837 года Униатская церковь была подчинена ведению обер-прокурора Святейшего Синода, а в марте 1839 года была окончательно принята в общение с Православной Церковью. Святитель не оставлял бывших униатов своим вниманием, заботясь об укоренении среди них православной веры и верности Церкви. В 1842 году митрополит Филарет распорядился о пожертвовании преосвященному архиепископу Литовскому Иосифу саккоса и омофора золотой парчи, а также других драгоценных богослужебных предметов из кафедрального Чудова монастыря.
Почти каждый день после обеда Святославский входил в кабинет владыки и зачитывал ему присланные из консистории дела, на которые преосвященный диктовал свои краткие и решительные резолюции. Так, 11 июля 1843 года на рапорт о представленных в цензуру духовных книгах продиктовал: «Картины мытарств очень безобразны и слишком наполнены бесами. Советую внимательнее рассматривать». 19 октября на консисторском определении о разрешении дочери отставного капитана девице Елизавете Безобразовой вступить в брак с лекарем Алексеем Костылевым без согласия на то ее родителей решил: «Утверждается в надежде, что родители, вникнув в обстоятельства дела, окажут снисхождение зрело возрастной дочери, желающей супружества, дабы за отказом не последовало более скорби и несчастия». 10 декабря на консисторской справке о проверке знаний монаха Селиверста, представленного игуменом Николаевского Песношского монастыря Сергием к посвящению в иеродиаконы, определил: «Монах не знает, что христиане спасаются верою во Христа, и катехизиса не читал. Объявить игумену, что церковные правила не позволяют поставить в священнослужители человека, не имеющего понятия о начатках даже христианства. Велеть монаху прочитать катехизис и узнать, во что он верует».
Переписка с архимандритом Антонием давно стала регулярной. Писали они друг другу вроде бы по деловым поводам, но зачастую с пера митрополита Филарета срывались затаенные сердечные признания. 27 июня 1835 года: «…Благодарю, что утешаете меня, но больше учите. Не столько скорблю, сколько не знаю иногда, что делать. Личных мне скорбей, не знаю, как сказать, или нет, или они не важны. Но когда вижу меньше прежнего единодушия, тогда как для общего блага нужно больше прежнего внимания к видам человеческим, тогда как дело Божие особенно призывает к чистой ревности, такие и подобные виды приводят в печаль и недоумение…». Начало июня 1937 года: «Неприятно мне думать, что молчание мое неприятно Вам, отец наместник. Поставьте мне сие в наказание за мое молчание и не оскорбляйтесь. Не успеваю делать всего, что нужно. Хочу пройти затруднения и выйти на простор, но затруднения родятся, а силы не возрастают. Простите меня и помолитесь о моей немощи». В ноябре 1837 года: «…Вообще мне кажется, не излишняя осторожность, чтобы при общих молитвах употреблять только то, что благословлено и принято Церковию, а не вводить нового, хотя и доброго, по частному изволению, которое может отворить дорогу к нововведениям сомнительным. Мне кажется, надобно стараться не о расширении церковного правила, но о том, чтобы существующее правило совершаемо было больше, и больше степенно, и не спешно, чтобы больше давать места вниманию, размышлению, умилению и созерцанию. Отвечайте мне на сии мысли Вашими мыслями». 13 февраля 1840 года: «Вы писали, что трудно дать на Сухаревское Подворье[12] много денег. Но что же делать? Мне всегда неприятно, что я принужден жить на два дома, и много в них исходит денег, а я не имею времени и не умею заняться сокращением расходов. Отчеты рассматриваются у Вас в соборе: замечайте и урезывайте, если что находите лишнее».
Новым и важным их общим делом стало издание жития преподобного Серафима, написанного Саровским пострижеником архимандритом Сергием[13]. Поначалу владыка Филарет просто двинул житие в Синод, но робкие синодальные архиереи испугались обилия в нем чудес. Сам же святитель из бесед с отцом Антонием и чтения жития уверился в святости преподобного Серафима. «А я, хотя через порог, посмотрел в безмолвие, прочитав Житие отца Серафима, и, как Вам хотелось, поправил несколько слов, где они казались поставлены не совсем правильно, – сообщал владыка своему Лаврскому наместнику 2 июля 1838 года, – Если думать о напечатании, то затруднение представят некоторые сказания о видениях. Цензура едва ли согласится пустить в свет чудесное в жизнеописании без высшего свидетельства церковного. Но исключить из жизнеописания сказания сего рода, мне кажется, было бы похоже на святотатство. Если хотите, поговорите с цензурою». Спустя месяц – новое письмо о преподобном Серафиме: «Посылаю Вам, о[тец] наместник, просмотренные мною поучения или духовные наставления отца Серафима. Я позволил себе переменить и дополнить некоторые выражения, частию чтоб язык был правильнее, частик» чтобы мысли, не довольно полно или не довольно обыкновенно выраженные, оградить от неправильного разумения или от прекословий. Посмотрите и скажите мне, можно ли думать, что я не переиначил или не повредил где-либо мыслей старца?». Лишь после многих хлопот архимандрита Антония и митрополита Филарета в 1839 году первое житие преподобного Серафима Саровского пришло к людям.
Много времени и сил отнимала переписка с многочисленными знакомыми и духовными детьми. Приходящие к нему письма он давно уже велел сжигать после написания ответа, так делалось и в силу большого объема корреспонденции, и в силу ее характера, ибо немало очень откровенных признаний и потаенных новостей, не предназначенных для посторонних глаз, содержали адресованные митрополиту письма. Он знал, что его собственные письма нередко читаются вслух, иные и переписываются для распространения, но не запрещал этого.
Игумения Мария (Тучкова)
А читать и переписывать для памяти стоило многое из писем святителя Филарета. Вот лишь самая малая выборка из его писем к игумении Марии (Тучковой), его духовной дочери, вдове генерала А. А. Тучкова, погибшего на поле Бородина. Вдова по благословению митрополита Филарета основала Спасо-Бородинский женский монастырь и стала его первой настоятельницей. Владыка писал ей много и охотно, отвечая на вопросы как духовной, так и практической жизни. «Что делается на всю жизнь, то лучше сделать нескоро, нежели торопливо». «Невидимые, но подлинные грехи видеть иногда препятствуют человеку видимые, но мнимые добродетели. Иной, например, без истинной надобности, по собственной воле и выдумке обременит тело свое веригами и вздумает, что он уже вступил в истинный чин Христовых крестоносцев и по духу, а не примечает, что на внутренней стороне вериг написано:
ничтожество поверхностного блеска, который ныне в людях называется просвещением и образованностей), есть одна из степеней для восхождения к мудрствованию здравому и правому; кто возведен на нее, тот да благодарит Вождя невидимого». «Хорошо поет Богу не тот, кто поет искусно, а тот, кто поет разумно и усердно. Прошлым летом в Лавре в больничной церкви я слышал, как один престарелый пел один и рознил сам с собою, но вечерня была хороша…»
Митрополит Филарет присутствовал при закладке на Воробьевых горах первого, так и не построенного храма Христа Спасителя, а спустя двадцать лет оказался прямо причастным к созиданию храма с таким именем. Место для него выбрали в центре города, вблизи Кремля, для чего, правда, понадобилось перевести в район Красного Села Алексеевский женский монастырь.
10 сентября 1839 года произошла торжественная закладка нового храма Христа Спасителя. После литургии в Успенском соборе Кремля, совершенной митрополитом Филаретом, крестный ход двинулся к месту закладки. Во главе процессии шли инвалиды Отечественной войны 1812 года, за ними несли чудотворные иконы – Иверскую и Владимирскую. Далее следовали чиновники, генералы, сто диаконов и священников, девять архимандритов, три епископа и митрополит Филарет. За митрополитом верхом следовал Император Николай Павлович с наследником, великим князем Александром Николаевичем, члены Государственного Совета, министры, дворцовые чины. Звонили колокола всех московских церквей. Пели лучшие в России церковные хоры – придворный и синодальный. После краткого слова митрополита царь возложил памятную доску, и тут артиллерийские орудия, расставленные на набережной, начали пальбу, и вновь зазвенели и загудели все московские колокола. Царь уехал, храм начали строить, и митрополит Московский стал членом комиссии по его строительству.
Святитель Филарет по природе своей не мог равнодушно относиться к совершаемому им делу, тем более к делу столь значимому. В течение почти трех десятилетий он входил во все важные детали художественного убранства храма; им были составлены списки сюжетов для скульптурных композиций на фасадах и живописных композиций в самом храме, им же была предложена идея необычного алтаря – храма в храме. Он принимал активное участие в обсуждении работ известных художников В. И. Сурикова, Г. И. Семирадского, В.П. Верещагина и других. Иные талантливые живописцы долго не могли понять, что церковная живопись не должна передавать страсти человеческие, что ее назначение состоит в показе совершающегося дела Божия. Например, 19 апреля 1859 года митрополит Филарет в письме к Московскому генерал-губернатору графу А. А. Закревскому изложил свое мнение об эскизе для запрестольного образа Тайной вечери, обратив его внимание не только на несоответствие изображения евангельской истории, но и на чисто эстетические моменты, и заключил: «Эскиз не может быть одобрен».
В те годы в некоторой части общества и духовенства за Московским митрополитом прочно утвердилась репутация жестокого, упрямого и самолюбивого человека. Поводы для этого были. Так, архиепископ Амвросий (Ключарев), вспоминая свое священническое служение в Москве, отмечал, что владыка Филарет любил «сбивать ученую гордость магистров, учить смирению, школить их». Например, подавлял иных своими колоссальными познаниями, мог по несколько раз заставлять иного священника переделывать проповедь, предназначенную для произнесения в Успенском соборе. Конечно, не всем нравились его скрупулезность, доходящая до педантичности, памятливость на все, вплоть до мелочей, требовательность, граничащая с въедливостью, нередкая вспыльчивость. Он не любил, чтобы люди в своих суждениях переступали известную границу, но не любил и рабского безмолвия, угодливости, лести.
Архиепископ Амвросий рассказывает случай, когда московский городской голова Иван Артемьевич Лямин поделился с ним печалью: митрополит не дал ему своих певчих для выступления перед воспитанниками мещанских училищ. При встрече с владыкой Филаретом Ключарев, тогда еще молодой священник, вступился за Лямина.
«– Вот еще, – сказал горячо владыка, – тешить мальчишек!
– Ныне, владыко святый, – отвечал я, – мальчишек тешат всеми способами, новоизобретенными научными опытами, фокусами, музыкой и прочим, находя во всем этом способы их развития, а духовные концерты в этом отношении наиболее полезны.
Владыка остался в задумчивости и отпустил меня. На другой день слышу, что владыка пригласил к себе Лямина и сказал ему:
– Ключарев убедил меня – возьмите певчих!»
Известны случаи признания митрополитом Филаретом своей неправоты: однажды он поехал к М.М. Тучковой извиниться за излишне резко сказанное слово; на заседании московского Тюремного комитета между владыкой и добрейшим тюремным доктором Ф.Ф. Гаазом как-то завязался спор, в котором признал себя неправым.
У преосвященного Амвросия, в конце жизни написавшего воспоминания, были все основания для следующего вывода: «В великой душе митрополита Филарета было два человека: человек ума, закона, долга, правды, порядка и – человек глубоко затаенной любви, кротости и милости. Только тот, кто имел счастье заглянуть в эту внутреннюю сторону жизни великого святителя, может иметь о нем цельное и верное понятие».
Самым сокровенным оставалось для святителя его монашеское делание. То была важнейшая и тайная часть его внутренней жизни, и трудно сказать, в какой мере владыка допускал к ней даже отца Антония. Но нельзя не обратить внимания на ревностную защиту митрополитом Филаретом монастырей и монашествующих перед внешним миром.
Нельзя не отметить его особенное внимание к иноку Филарету (Пуляшкину), с 1794 года пребывавшему в Новоспасском монастыре и своей праведной жизнью и глубокой мудростью стяжавшему славу прозорливого старца.
Его духовным чадом была Наталия Киреевская. Все знали, что святитель всякий раз при посещении монастыря навещал уже престарелого отца Филарета. 16 августа 1842 года он совершил литургию в Спасо-Андрониковом монастыре, после чего заехал в Новоспасский и посетил старца Филарета. А спустя две недели митрополит сам совершил заупокойную литургию по усопшему старцу, причем во время пения антифонов на погребение иноков не удержался от слез. Вот эти слезы, вырвавшиеся у строгого владыки, дают основания полагать, что в тот день он печалился о потере не просто блаженного старца, а, быть может, своей духовной опоры. Кто знает…
Гениальный человек всегда одинок в своей внутренней жизни, но это одиночество может скрашиваться внешними условиями: поддержкой близких, солидарностью с ним коллег, сочувствием публики. Лишь в малой степени доставалось это Московскому архипастырю. Строго было николаевское время, велика была инерция покорного, безропотного служения архиереев, а общество терпело гнет государственного надзора «с каким-то трогательным умилением», по выражению Чаадаева. Менее стойкий человек, обладавший меньшей верой в Бога, чем святитель Филарет, давно сломался бы или согнулся, пребывая на Московской кафедре.
Поделиться книгой: