Помоги проекту - поделись книгой:
Москвичи в шутку говорили, что в Москве три великие достопримечательности: Царь-колокол, Царь-пушка и митрополит Филарет. Сравнение это следовало бы уточнить: владыка был столь же велик и крепок, как эти памятники старины, но в отличие от них не пребывал в покое, а энергично действовал, шел в ногу с временем, не отрываясь ни на шаг.
12 января 1855 года, в день столетнего юбилея Московского университета, в церкви святой мученицы Татианы святитель Филарет произнес в честь этого слово. Отметим прежде, что университеты в России переживали тогда не лучшие времена, в Зимнем дворце даже возникло намерение вовсе закрыть эти «рассадники вольнодумства», но ограничились сокращением числа студентов и повышением платы за обучение. И вот митрополит в юбилей Императорского университета даже не упоминает об императорах («царский» – для него лишь синоним «превосходнейшего», «истинного»), нет, он говорит о предмете куда более высоком – об истине.
«…Чего ищет наука в неизмеримом пространстве вселенной и в тайных хранилищах природы человеческой? Истины. Утвердите, что нельзя найти ее, – вы поразите науку смертельным ударом. Но можно ли действительно находить истину? Должно думать, что можно, если ум без нее не может жить, а он, кажется, живет и, конечно, не хочет признавать себя лишенным жизни… От любомудрия новейшего времени можно услышать, что ограниченное, многочастное, условное, относительное, чувственно являемое, изменяющееся, преходящее не представляет совершенной истины; что коренная и совершенная истина должна быть найдена в непреходящем, в неизменяемом, в умосозерцаемом, в отрешенном, в безусловном, в единичном, в бесконечном. В сих словах нечто слышится об истине, но не слишком ли мало в них ясности?.. И неужели к началу света надобно идти непременно темным путем? Менее ли удовлетворительно и не более ли понятно для всех, если скажем, что корень и основание истины, средоточие истины, солнце мысленного мира есть чистое умопредставление или, по-вашему, идея Бога, Творца, Вседержителя и что сия истина весьма доступна познанию всех человеков… Не скажет ли мне кто-нибудь: “Это истина Божия, предоставляем ее богословам; нам прилежит подвиг о истине естественной, полезной для человека и для общества человеческого”?.. Для чего хотят рассекать истину? Рассекать значит убивать. Нет жизни без единства. Неужели думают, что истина Божия и Христова есть нечто постороннее для истины естественной, полезной человеку и обществу человеческому и что последняя так же может жить без первой, как и в соединении с нею?.. Не ночь ли покрывает естественные способности и жизнь народов, над которыми не взошло благодатное солнце истины Божией и Христовой? Исторгните солнце из мира: что будет с миром? Исторгните сердце из тела: что будет с телом?.. Исторгните истину Божию и Христову из человечества: с ним будет то же, что с телом без сердца, что с миром без солнца…»
Святитель обращался не столько к официальным гостям в парадных мундирах и седым профессорам, сколько к молодежи. Он знал, конечно, что среди студентов господствует вольнодумство, ироничное и даже враждебное отношение к власти светской, к Церкви; они появлялись в московских храмах лишь Великим постом для получения от сговорчивого священника справки о совершении говения и причастии. Он надеялся достучаться до их сердец.
«Не попусти себе тупым взором видеть в бытиях человечества только нестройную игру случаев и борьбу страстей или слепую судьбу; изощри твое око и примечай следы провидения Божия, премудрого, благого и праведного…»
Свое слово митрополит заключил прямым обращением: «Так теки царским путем, царская обитель знаний, от твоего первого века в твой второй век… Распространяй не поверхностное образование, но просвещение, проницающее от ума до сердца; и да будет плодом знания добродетель и истинное благо, частное и общее. Подвизайся образовать подвижников истины и правды, веры и верности к Богу, царю и Отечеству, которые бы жили истиною и правдою и готовы были за них пожертвовать жизнию. Ибо истина, когда за нее умирают, бывает особенно животворна. Аминь».
То был прямой завет святителя Филарета, продуманный и выстраданный всей его жизнью, обращенный не только к внимающей ему аудитории, но и ко всей России – тогдашней и будущей.
Глава 7
Россия на перепутье
В середине 1850-х годов Россия по воле впавшего в самодовольное ослепление Императора Николая Павловича оказалась втянутой в войну. Восточная (или Крымская) война 1853–1856 годов показала всему миру слабость русской армии и государства. Столкнувшись с лучше подготовленными и лучше вооруженными армиями Англии и Франции, русские войска на Дунайском театре военных действий и в Крыму могли вести отдельные успешные бои – благодаря храбрости и стойкости солдат, матросов и офицеров, – но выиграть войну не могли. Храбрость и стойкость вынуждены были отступать перед нарезным оружием и отличным снабжением западных армий. Феодальная Россия, в которой сохранялся крепостной строй, не могла противостоять сильным капиталистическим державам, в которых в те годы в разгаре была промышленная модернизация. Таков был конец николаевского царствования.
Трагичной оказалась кончина государя Николая Павловича 18 февраля 1855 года. Его сменил на престоле наследник – Александр II Николаевич. После заключения Парижского мира, который большинство русского общества сочло позорным, молодой государь и его страна должны были определиться, как дальше жить: двигаться ли по инерции предыдущего царствования или приступить к переменам, которые уже не могли ограничиться какой-либо одной сферой жизни. «Менять надобно все!» – кричали радикалы. Александр Николаевич слушал всех, но свое решение открыл стране весной 1856 года: необходимо отказаться от крепостной системы. Заволновались сотни тысяч помещиков-душевладельцев и 22 миллиона крестьян, забурлила вся Россия. Началась известная
Ветры перемен доносились и до Троицкого Подворья. Ответ митрополита Филарета радикалам прозвучал в проповеди, произнесенной им 17 апреля 1855 года в Пудовом монастыре: «Есть еще воззрение на события в мире и между человеками, которое изобрела мудрость, но не богомудрая, а мудрствующая по стихиям мира. Она полагает, что всё в мире, от великого до малого, с точностию определено законами вещей и действием причин и потому бесполезно думать о каких-либо чрезвычайных распоряжениях Промысла, которые только возмутили бы порядок и стройное движение мира и его частей. О мудрецы машинальные! Вы хотите полную жизни вселенную с ее свободными существами превратить в мертвую машину… к которой бы великий Художник, ее устроивший… не смел прикоснуться для исправления или улучшения какой-либо части… Причины естественные разве могут воспрепятствовать действованию Причины причин сверхъестественной?..».
26 августа 1856 года состоялось коронование государя Александра Николаевича. Перед входом в Успенский собор Московского Кремля митрополит Филарет встретил его речью. И без того слабый голос святителя был едва слышен на огромной площади, заполненной народом, но его слова разнеслись по всей России: «Молитвою любви и надежды напутствует тебя Россия. С молитвою любви и надежды приемлет тебя Церковь».
У святителя Филарета лишних слов в речах никогда не бывало. Дважды повторенное слово «надежда» ярко свидетельствовало о том, что он сам ожидал перемен, преобразований от молодого государя. Впрочем, к намерениям освободить помещичьих крестьян и наделить их землей за выкуп митрополит Филарет отнесся скептически. Этот аскет и затворник Троицкого Подворья хорошо представлял себе реальное положение дел в империи, состояние помещичьих хозяйств и уровень жизни крестьян. Он предвидел, что реформа, за образец которой был принят австрийский вариант, окажется равно невыгодной и помещику, и мужику. Поэтому святитель, насколько мог, противился втягиванию священников в дела общественные: «Может случиться, что мы не угадаем мысли правительства, еще не довольно раскрытой, и в таком случае напрасно сойдем с церковной дороги, чтобы на дороге политической оступиться в яму», – писал он 21 февраля 1859 года епископу Тульскому Алексию (Ржаницыну).
«Мы призваны быть служителями не только правды, – говорил митрополит Филарет в проповеди 6 декабря 1856 года, – но и милосердия, быть не только священниками, но, когда нужно, и жертвами за спасение ближних. Еще не велико требование, когда от нас требуется правда. Какая правда? Правда в молитве, чтоб она была от сердца, а не по внешнему только обряду; правда в церковном служении, чтобы оно не изменяло общепреданному уставу; правда в учении, чтобы оно было верно истине Божией и не льстило бы страстям человеческим; правда в попечении о пасомых, чтобы мы имели в виду и в намерении питание и безопасность стада, а не млеко и волну его; правда в жизни, чтобы наша жизнь не была ложью против нашего учения…» Этому завету, обращенному им к церковным собратьям, сам он был верен всю жизнь.
А во взбаламученном подготовлявшимися реформами русском обществе стали появляться новые соблазны. Митрополит открыто осуждает широко распространившееся в высшем обществе увлечение стологаданием (спиритизмом), попытки открыть тайны будущего. В проповеди, произнесенной 25 марта 1857 года, он сказал: «Можно ли горстью исчерпать море? И если бы и возможно было сие, потому что море имеет пределы и меру глубины, то все же невозможным оставалось бы – малым сосудом разума человеческого исчерпать бездну премудрости Божией, которой широта беспредельна и глубина безмерна. Посему премудро и праведно возбранено нам дерзновение испытывать тайны Божии, а повелено чтить оные и прилепляться к ним верою, и в вере положена для нас надежда блаженства…».
Однако когда в правящих кругах стало преобладать течение охранительное, консервативное и в Государственном Совете был поставлен на обсуждение вопрос «о современных идеях», проводимых в журналах и газетах, святитель 27 августа 1858 года в посланной им в Совет записке вступился за современность: «Многие недоразумения нынешнего времени происходят от того, что частное превращают в общее… Воюют против современных идей. Но разве идеи Православия и нравственности уже не суть современные? Разве они остались только в прошедших временах? Разве уже все мы язычники до одного? Не время виновато, а мысли неправославные и безнравственные, распространяемые некоторыми людьми. Итак, надобно воевать против мыслей неправославных и безнравственных, а не против современных».
Обсуждение реформы закипело в Петербурге и в созданных по воле государя дворянских комитетах. К концу 1860 года были определены основные условия освобождения крестьян, наделения их землей и их новые отношения с помещиком. В январе 1861 года в Москву со срочной и тайной миссией прибыл чиновник министерства внутренних дел М.И. Топильский. Он явился на Троицкое Подворье и изложил митрополиту Филарету настоятельную просьбу государя: написать высочайший манифест об освобождении крестьян.
Митрополит был отчасти обижен: могли бы и раньше к нему обратиться за советом, отчасти польщен, но все же отказался написать манифест по «несочувствию к тому, как намереваются провести преобразование». Пораженный Топильский отправился за помощью к Московскому генерал-губернатору П. А. Тучкову, который адресовал его к Лаврскому наместнику – единственному человеку, способному повлиять на митрополита. И старец-митрополит сдался на уговоры. В несколько дней им был написан текст манифеста, который 19 февраля подписал государь Александр Николаевич, а спустя неделю огласили с церковных амвонов по всей России.
В этом программном государственном документе, одном из важнейших за тысячелетнюю историю России, торжественным, но ясным слогом от имени Императора излагается история вопроса: «Призвав Бога в помощь, Мы решились дать сему делу исполнительное движение. В силу означенных новых положений крепостные люди получат в свое время полные права свободных сельских обывателей…». По просьбе государя митрополит вставил фразу о «ревности благородного дворянского сословия» в деле освобождения, хотя он, как и вся Россия, знал о яростном сопротивлении этому со стороны большинства помещиков, предвидел, что от этого проистекут немалые трудности в будущем. От себя митрополит Филарет вставил такую фразу: «Полагаемся и на здравый смысл нашего народа». Незабываемы заключительные строки манифеста: «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами Божие благословение на твой свободный труд – залог твоего домашнего благополучия и блага общественного».
В конце мая из Петербурга прислали на Троицкое Подворье специальную золотую медаль «За труды по крестьянскому делу» с профилем Императора Александра II и одним словом: «Благодарю».
В мае Император приехал в Москву, и митрополит встречал его на крыльце Успенского собора Кремля: «У древнего народа Божия седьмое лето было летом законного отпущения из рабства. У нас не было рабства в полном значении сего слова, была, однако, крепкая наследственная зависимость части народа от частных владельцев. С наступлением твоего седьмого лета ты изрек отпущение. Обыкновеннее сильные земли любят искать удовольствия и славы в том, чтобы покорить и наложить иго. Твое желание и утешение – облегчить твоему народу древние бремена и возвысить меру свободы, огражденной законом… Молим Бога, чтобы добрый дар был разумно употреблен, чтобы ревность к общему благу, справедливость и доброжелательство готовы были всюду для разрешения затруднений, иногда неизбежных при новости дела…».
Авторитет Московского митрополита поднялся на еще более высокую ступень. Со стороны Императора он ощущал постоянное внимание и искреннее почитание. В том же году митрополит Филарет и использовал царскую благосклонность для решения одного важного дела.
Из рассказа архимандрита Антония владыка Филарет узнал о смуте, возникшей в Дивеевской женской обители, основанной преподобным Серафимом Саровским. Подробности рассказал специально приехавший в Лавру Н.А. Мотовилов. Самочинно объявивший себя духовным наставником обители лжеученик Серафимов Саровский монах Иоасаф стал там насаждать свои порядки, добился замены настоятельницы общины, хотя его поддержали всего сорок сестер, а четыреста были против. Его неожиданно стал поддерживать назначенный в Нижегородскую епархию преосвященный Нектарий (Надеждин), раздраженный непонятной «странностью» этой обители. Отец Антоний поведал митрополиту Филарету и о пророчествах преподобного Серафима, предупреждавшего дивеевских сестер:
– Мой источник-то возмутится грязью, от кого он возмутится, тот человек всю обитель возмутит у вас!
Вспомнил отец Антоний и просьбу преподобного, адресованную ему лично в 1831 году:
– Сестер моих дивеевских не оставляй!
Владыка Филарет 12 марта 1858 года без колебаний написал обер-прокурору Синода графу А. П. Толстому: «На добром основании созданное Дивеевское общежитие колеблется… Епископу Нектарию говорил я, что Иоасаф, пользуясь доверием, слишком расширил произвол своего действования и едва ли может быть далее полезен обители. Но Иоасаф подкрался к нему и получил влияние на общежитие». Владыка предлагал удалить Иоасафа в другую епархию. Монаха удалили из Дивеева решением Святейшего Синода, но он, опираясь на поддержку преосвященного Нектария, вновь стал распоряжаться в Дивеевской общине. Митрополит вновь писал об этом 27 марта 1861 года графу А. П. Толстому, но окончательное решение дела тормозилось необъяснимым образом.
Сложность ситуации для святителя состояла, во-первых, в том, что дело касалось не Московской, а чужой епархии, а во-вторых, в том, что малограмотный, но честолюбивый и пронырливый отец Иоасаф сумел заручиться высокой поддержкой: за него стояла сама Императрица Мария Александровна, введенная в заблуждение своей фрейлиной. Императрица была поражена чудесным исцелением своей дочери, великой княжны Марии, от тяжелой болезни после наложения на больную привезенной из Сарова мантии преподобного Серафима. Мантию же привез в Петербург отец Иоасаф. Этим обстоятельством объяснялась и его поддержка со стороны епископа Нектария.
Воспользовавшись пребыванием в Лавре Императорской четы, митрополит Филарет 6 июня 1861 года пригласил их к чаю после литургии.
За главным столом в митрополичьих покоях сидели царь, царица и митрополит, за соседним столом – свита. Воспользовавшись минутой, митрополит решился заговорить о волновавшем его дивеевском деле и изложил все обстоятельства. «Ия сомневался в истине слов отца Иоасафа, когда Императрица просила за него», – сказал Александр Николаевич и распорядился провести самое строгое следствие.
На следующий день владыка Филарет изложил содержание беседы с государем в письме к графу А. П. Толстому, заключив письмо следующим образом: «Благоговение к памяти старца Серафима и желание мира присным душам побудили меня написать сие Вашему сиятельству. Господь да покажет Вам путь умиротворения и да устроит все ко благу душ, ищущих Его верою и любовию».
Свт. Филарет.
2-я пол. XIX в.
В то же время, со свойственной ему целеустремленностью, владыка Филарет не оставлял своим попечением Дивеевскую обитель. Летом, осенью и зимой 1861 года этому посвящены восемь его писем к обер-прокурору, четыре донесения в Святейший Синод, письма к первенствующему члену Синода митрополиту Исидору (Никольскому). Дело завершилось благополучно в январе 1862 года, после того как обитель была передана под управление
Тамбовского епископа Феофана (Говорова), будущего затворника Вышенского. 16 февраля 1862 года митрополит написал архимандриту Антонию: «Не без участия узнаете Вы, отец наместник, что молитвы отца Серафима победили».
Так в бурные годы переустройства России на новых основах святитель Филарет оказался непосредственным участником двух важнейших дел – в сфере государственной жизни и в сфере жизни монашеской. Но была еще одна сфера, в которой в те же годы совершалось еще одно значительное дело – дело всей жизни святителя.
Воспользовавшись собранием в Москве на коронации Александра II четырех митрополитов, четырех архиепископов и еще двух членов Святейшего Синода, святитель Филарет поднял вопрос о русской Библии. Сначала он обговорил этот вопрос с собратьями частным образом, а потом поднял его на официальном заседании. К удовлетворению владыки «потребность перевода Священного Писания на русский язык в принципе была признана всеми…», – рассказывал он позднее своему биографу Н. В. Сушкову. Возникли лишь сомнения в том, с чего начинать перевод, полагали, что полезнее с Псалтири. Митрополит Филарет настоял, во-первых, на том, чтобы переводить Библию с подлинника, то есть Ветхий Завет – с еврейского, а Новый Завет – с греческого; во-вторых, начать с Пятикнижия для приобретения переводчиками опыта. Как водится, Московскому митрополиту предложили написать проект определения Синода по этому делу, что он и сделал 10 сентября 1856 года. Казалось, дело решено, ведь авторитет святителя
Филарета стоял на небывалой высоте: сам Император, только что получивший из его рук корону, едва ли мог в чем-нибудь отказать ему. Но верны слова: «Чем более благое дело совершаешь, тем больше возникает искушений».
Против перевода Библии «для домашнего назидательного чтения» неожиданно выступил соименник Московского святителя митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров), получивший поддержку обер-прокурора графа А. П. Толстого. Киевский владыка полагал, что «теперь надобность состоит не в переводе Библии на русский язык, а в прилежном изучении славянского языка». Раздались критические голоса, осуждающие идею перевода Ветхого Завета с древнееврейского языка. И государь, которому сообщили, что идея перевода есть личное желание одного Московского Филарета, заколебался.
«Печально это, – писал митрополит отцу Антонию в апреле 1857 года, – Спорить не хотелось бы, но, если не спорить против возражений, как защищать истину? А мне кажется, истина на стороне синодального определения. Помолитесь о единомыслии служителей Слова Божия».
Видимо, святитель Филарет сознавал, что ему предоставляется вторая, и последняя, возможность приблизить к людям слово Божие. Он не стал обращаться к царю, уверенный, что столь значимое общецерковное дело должно совершаться при общем мире и согласии. Он взялся убеждать сомневающихся и колеблющихся синодальных архиереев. 21 июня 1857 года он пишет подробное возражение на доводы своего киевского соименника, 18 августа – адресует обер-прокурору еще и специальную записку: «Прискорбно мне, что я вынужден был входить в состязание с суждениями досточтимого мужа. Но уважение к истине не должно быть поставлено ниже уважения к лицу».
И правда победила: 5 мая 1858 года Император высочайше соизволил разрешить «приступить к переводу на русский язык книг Священного Писания на изъясненных в определении основаниях». Тексты Священного Писания были распределены между духовными академиями, окончательная редакция принадлежала Святейшему Синоду, то есть прежде всего митрополиту Филарету. Надежным помощником и советчиком владыки оставался Александр Васильевич Горский, рукоположенный в 1860 году в сан священника.
Это была победа, но ее следовало довести до конца. И святитель выступает в защиту своих принципов перевода. В издании Московской духовной академии весной 1858 года митрополит публикует свою давнюю записку «О догматическом достоинстве и охранительном употреблении греческого семидесяти толковников и славянского переводов Священного Писания», затем там же печатает записку архимандрита Макария (Глухарева) с обоснованием важности как греческого, так и еврейского текста для понимания Ветхого Завета. В 1862 году Синод согласился с его доводами, и митрополит составил специальную записку для переводчиков при согласовании древнееврейского и древнегреческого текстов. Он пригласил к себе из Петербурга профессоров университета и духовной академии для обсуждения вопросов перевода, предложив им использовать при переводе труды протоиерея Герасима Павского и архимандрита Макария (Глухарева). И работа закипела.
Переводы петербургской группы стали с 1861 года публиковаться для всеобщего сведения в журнале «Христианское чтение». Проще обстояло дело с Новым Заветом: имелся перевод 1823 года, в котором Евангелие от Иоанна было переведено самим Филаретом, тогда еще молодым архимандритом. В 1860 году было издано Четвероевангелие, в 1862 году – Апостол. Святитель согласился с редакционной правкой своего давнишнего перевода, сам заменил некоторые явно архаичные обороты на более современные, в целом же перевод был оставлен им без изменений.
Самое главное и самое важное дело жизни митрополита Филарета было завершено, он теперь был спокоен: русская Библия будет. Но какую же тяжкую усталость чувствовал он! О ней говорит такая фраза в письме к его ученику епископу Алексию (Ржаницыну): «Что еще живу по долготерпению Божию, то верно, а на пользу ли кому-нибудь, не знаю…».
И в то же самое время он по-прежнему тянул лямку епархиального архиерея, занимался важными синодальными делами, продолжал переписку с близкими людьми – словом, жил и действовал как всегда. Он реже, но произносит проповеди в Чудовом монастыре; пишет замечания на сочинение «О состоянии протестантства в Германии в настоящее время», предлагает гофмаршалу Двора провести бракосочетание великого князя Николая Николаевича не в Мясопустную неделю, а, во избежание соблазна, на неделю раньше; с радостью освящает новые храмы; излагает мнение о подготовке национального духовенства для болгар… «Не знаю, что мне делать с тем, что меня недостает для дела и я во многом опаздываю, – жалуется он в письме к отцу Антонию 8 марта 1858 года, – Кажется, не худо было бы, если бы меня отставили. Помолитесь обо мне». Тело владыки слабело, все чаще отказывалось служить ему, но дух его был бодр.
Уже не стало его заочного оппонента в споре об отношениях государства и Церкви государя Николая Павловича, но и сыну его владыка Филарет продолжал втолковывать: Церковь выше всего. В речи к Императору Александру Николаевичу 19 августа 1862 года уже слабым, едва слышным голосом он наставлял царственного слушателя: «Что было началом огражданствления и просвещения России? Что объединило ее после княжеского раздробления? Что не допустило ее пасть под чуждым игом и исторгло из-под ига? Что из разрушительного междоусобия воссоздало ее сильно сосредоточенную монархию? Не паче ли всего – православная вера?.. Молим Царя веков, Бога, да споспешествует тебе во всем благом и полезном для России, первее же всего – в охранении и на грядущие веки православной веры, охраняющей Россию».
Между тем многое печалило святителя. В царстве Польском возбуждались мятежные настроения, подогреваемые из Парижа и Лондона. В Петербургском и Московском университетах бурлила молодежь, требуя все больше прав и отказываясь починяться начальству, подстрекаемая журнальными статьями отечественных либералов. В невской столице страшные пожары уничтожили несколько кварталов, поджигателей не смогли найти. «Варшавские вести печальны, но и домашние не лучше, – писал он 4 ноября 1861 года архимандриту Антонию, – Неблагонамеренные хитры, смелы, взаимно соединены; защитники порядка недогадливы, робки, разделены».
Когда же в декабре 1861 года митрополит Филарет позволил священнослужителям на литургии по окончании сугубой ектении добавлять специальное прошение о милости Божией, вдруг возник слух, что митрополит считает положение России затруднительным и предсказывает какую-то предстоящую беду. Министр внутренних дел П.А. Валуев направил запрос Московскому генерал-губернатору П.А. Тучкову, который, в свою очередь, потребовал от Московского владыки разъяснений. И в который раз в жизни святителю Филарету пришлось объясняться…
8 мая 1865 года митрополит пишет письмо новому обер-прокурору, А. П. Ахматову: «Да будет всем известно, что если бы начальство рассудило уволить меня от дел и поставило на моем месте деятельного, надеюсь, я принял бы сие с миром и, может быть, с пользою для меня; только бы сие было не от моей воли, а по рассуждению власти». Но власть, а вероятнее – сам Император, рассудили оставить на кафедре почитаемого всей Россией святителя.
5 августа 1867 года в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре состоялось торжественное празднование пятидесятилетия служения митрополита Филарета в епископском сане. Сам юбиляр по слабости сил не смог быть на литургии в Успенском соборе, но после нее принимал депутации.
Высочайшим рескриптом за непрерывные заботы о духовном преуспеянии паствы, о развитии и приумножении благотворительных и воспитательных учреждений, о насаждении и утверждении единоверия, о благоустройстве духовных учебных заведений епархии, за щедрую поддержку оных, многочисленные пастырские писания, глубокую опытность в делах высшего церковного управления, пастырскую попечительность о высших интересах Православия и живое внимание к судьбам православного мира, простирающееся далеко за пределы Отечества, предоставлено было митрополиту Филарету право, по киевскому обычаю, предношения креста при священнослужении, ношения креста на митре и двух панагий на персях. При этом всемилостивейше была пожалована ему украшенная драгоценными камнями панагия на бриллиантовой цепочке и настольные портреты трех императоров, на царствование которых выпало его служение, осыпанные бриллиантами и украшенные императорской короной.
Ответную речь святителя зачитал его викарный епископ преосвященный Леонид (Краснопевков): «Прежде всего удивляюсь тому, что вижу нынешний день. Скудные и в ранних летах силы при немалых трудностях служебной деятельности не обещали мне поздних лет. Неисповедимою волею Божиею ниспослан мне дар пятидесятилетнего служения высшему строению тайн Божиих. Знаю только, что это дар не воздаяния, а неизреченного милосердия и долготерпения… Господи, сотворивший для меня день сей! Твое да приидет слово, благое и действенное! Благослови и благословляй святую ко Святой Церкви любовь благочестивейшего самодержца нашего, и да будет она всегда охранительною силою для благоденствия царства его и народа… Да будет, Господи, в Российской Церкви Тебе слава вовеки!».
17 сентября 1867 года митрополит Филарет находился в Лавре. Пришедшему к нему архимандриту Антонию он открыл, что видел ночью вещий сон: пришел к нему его умерший отец, Михаил Федорович, и сказал: «Береги девятнадцатое число».
– Я думаю с этого времени каждое девятнадцатое число причащаться Святых Таин.
– Это желание доброе, – ответил отец Антоний.
19 ноября на Троицком Подворье в Москве митрополит отслужил свою последнюю Божественную литургию и скончался.
Филарета не стало.
Упразднилась великая нравственная сила. Обрушилась громада церковной славы. Угас яркий светильник мысли. Смолкло мудрое слово.
Московская кафедра скоро будет занята другим, но место, которое занимал святитель Филарет, навсегда пребудет пусто. Заменить его в последующие эпохи будет некому.
Нам же святитель оставил огромное богатство своих богословских трудов и неисчерпаемых по мысли и чувству проповедей, немалый опыт церковного управления. Не полностью оценен еще вклад святителя Филарета в формирование современного русского языка, его влияние на формирование разных сфер русской национальной культуры. Мы отдаем должное и его участию в государственной жизни России. Главное же – святитель Филарет оставил нам высокий образец смиренной жизни в Церкви и с Богом, пример веры сильной, милосердной и деятельной.
Литература
Поделиться книгой: