Помоги проекту - поделись книгой:
«30 мая 1831 года… Каким цветом красить перила в церкви – это решить я не умею, особенно заочно. Пусть решит Вифанский архимандрит» (то есть сам отец Антоний). «2 марта 1832 года… В одном из писем Ваших, о[тец] наместник, именно от 10 февраля, видна какая-то забота. Если это от моего молчания, то знайте, что я молчу иногда долго по немощи и по спутанности моими делами и что молчание сие в тягость мне самому, а того вовсе нет здесь намерения, чтобы оно было в тягость Вам. Дела официальные имеют право первенства пред частною перепискою, а они у меня всегда есть – вот почему часто неисправен я в переписке. Если Вас озаботило какое-нибудь необтесанное слово мое в резолюции по делу, то знайте, что и сие бывает у меня только для того, чтобы дать выразуметь силу дела, и что, говоря такие слова, я бываю, как и в другое время, мирен с Вами. Будьте спокойны и свободны. Будем уповать на Господа, что Он всегда будет мир наш». «17 марта 1832 года… Старинные печи исправить без переборки едва ли надежно. Повреждены спайки, некоторые изразцы также повреждены. Впрочем, делайте как знаете».
Переписка обретает почти дружеский характер. При всей закрытости и замкнутости святителя Филарета, в письмах к отцу Антонию он позволяет себе наибольшую степень откровенности, делится сомнениями, просит советов.
В 1834 году вновь возник конфликт с Императором. В конце Тверской улицы к тому времени были воздвигнуты по воле Николая Павловича Триумфальные ворота, причем закладку ворот освятил сам Московский митрополит в 1829 году.
Теперь же Император прибыл в Москву после своей очередной поездки по России с явным намерением присутствовать на освящении самих ворот, формально посвященных победам его покойного брата, Александра Благословенного, но фактически ставших памятником триумфальному николаевскому царствованию.
Николай Павлович на второй день своего пребывания в Москве послал дежурного флигель-адъютанта на Троицкое Подворье с вопросом:
– Какое время будет угодно Его Преосвященству назначить для освящения ворот?
– Слышу, – ответил сидящий в кресле митрополит царскому посланнику.
Недоумевающий флигель-адъютант повторил вопрос погромче, но услышал тот же ответ:
– Слышу.
– Да что же мне передать Его Величеству? – недоуменно спросил он.
– А то, что слышали, и передайте, – тихо ответил митрополит.
Когда святителю Филарету объявлено было министром Двора князем П.М. Волконским, что предстоит освящение Триумфальных ворот, он впал в печаль и уныние. Тут же отправился в Лавру и открыл отцу Антонию, что находится в борьбе помыслов. Совесть говорит ему: «Не святи!», ибо ворота, согласно проекту архитектора О. И. Бове, украшены изображениями языческих богов, а все московские знакомые твердят: «Святи!».
– Ты что скажешь? – спросил митрополит своего духовного отца.
– Не святить.
– Будет скорбь.
– Потерпите.
И владыка решился отказаться от исполнения царской воли, но в то же время открыто царю не возражать.
Когда государю передали филаретовский ответ «слышу», Николай Павлович оказался понятливее своего адъютанта и сказал: «А, так, я понимаю. Приготовьте лошадей, я сегодня уезжаю». Император был крайне разгневан. Фактически Московский митрополит унизил его в глазах общества, ибо всем была понятна цель его приезда в Москву. Ворота без особой церемонии освятило военное духовенство.
Спустя день владыка появился в Лавре крайне смущенный.
– Вот какая скорбь пришла, – сказал он наедине своему духовнику.
– Это и прежде видно было.
– Да уж хорошо ли я поступил: раздражил государя? Я не имею достоинств святителя Митрофана.
– Да не берите их на себя, а помните, что вы епископ христианский, пастырь Церкви Христовой, которому страшно одно – разойтись с волею Иисуса Христа.
До глубокой ночи толковали, вспоминал впоследствии отец Антоний, но владыка оставался в смущении. «Поутру рано присылает за мной. Я испугался, ибо знал, что смущение уже перешло в телесную болезнь. Однако прихожу и невольно улыбнулся, взглянув на владыку.
– Что ты?
– Да виден орел по полету.
Владыка, уже сияющий, сказал мне:
– Пойдем, поблагодарим преподобного Сергия. Он мне явился чувственным образом. Я заснул, а был уже час пятый, как послышался шорох в двери. Я чуток, проснулся, привстал.
Архим. Антоний
(Медведев)
Дверь, которую я обыкновенно запираю, тихонько отворилась, и вошел Преподобный – старенький, седенький, худенький и росту среднего, в мантии без епитрахили – и, наклонясь к кровати, сказал мне: “Не смущайся, все пройдет”. И скрылся. Спасибо, – сказал мне владыка, – ты говорил мне против всех.
И оправдались слова Преподобного!»
В самом деле, что значил гнев даже самодержавнейшего Императора Всероссийского по сравнению со следованием воле Божией и заповедям Церкви? Ничто.
А Николай Павлович был злопамятен. Это видно по формулярному списку митрополита Филарета: царь перестал его награждать. В 1837 году на торжествах по случаю двадцатипятилетия Отечественной войны 1812 года он не раз встречался с Московским митрополитом, но был крайне сух. Виделись они и на закладке нового храма Христа Спасителя на набережной Москвы-реки вблизи Кремля, митрополит был назначен членом комиссии по построению храма и успел высказать много дельных мыслей по этому поводу, но Император был с ним вежлив и только. Лишь в 1839 году в связи с тридцатилетием пребывания владыки в монашеском сане князь А.Н. Голицын, бывший в то время канцлером российских орденов, напомнил государю о Филарете. Последовал высочайший указ, по которому «за долговременное служение Церкви и Отечеству, ознаменованное разнообразными и многотрудными занятиями ко благу Церкви, и за неутомимое трудолюбие по разным частям высшего духовного управления» митрополит Филарет был награжден – орденом святого равноапостольного князя Владимира 1-й степени, хотя формально после ордена святого Андрея Первозванного он не мог получать орденов статусом ниже. Лишь в 1849 году, когда недовольство Императора остыло и гнев забылся, митрополит Филарет был награжден как положено: алмазными знаками к ордену святого Андрея Первозванного.
Глава 4
Путь через тернии
Дело перевода Библии на русский язык не было забыто митрополитом Филаретом. Сам он за перевод не брался, занятый текущими делами сверх всякой меры, а главное – сознавая напрасность своих попыток. Между тем сознание важности и неотложности этого дела постепенно крепло в церковном мире. Церковнославянский язык оставался темным для большинства читателей Библии; люди со светским образованием давно уже обратились к французским и немецким переводам. Некоторые священнослужители брались за перевод уже частным образом.
Протоиерей Герасим Павский, уволенный в 1836 году с должности законоучителя наследника престола великого князя Александра Николаевича и царских дочерей Марии, Ольги и Александры Николаевен (отчасти вследствие отрицательного мнения владыки Филарета о его богословских статьях), был оставлен при Дворе с саном протопресвитера Таврического дворца. Освободившееся время он посвятил научным занятиям. В журнале «Христианское чтение» регулярно публиковались его статьи: «О богословии святого Григория Богослова», «Учение о Боге и опровержение Евномия и его последователей», «О Mipe и Ангелах», «О бессмертии и судьбе по смерти». Он продолжал переводить Библию и в ходе чтения лекций в Петербургской духовной академии знакомил студентов с переводом Ветхого Завета, доведенным до пророческих книг. Цель была проста: облегчить по возможности понимание священных книг. Списки его переводов переходили с курса на курс и сделались широко известны. Наконец лучшие из списков были литографированы в количестве 150 экземпляров. Примеру питерцев последовали студенты Московской и Киевской духовных академий. Отметим, что организация дела проводилась втайне от начальства.
Но вот в конце 1841 года митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров), будучи в Петербурге, получил письмо без подписи, посланное из Владимира и осуждавшее литографированный перевод Павского: «Высокопреосвящен-нейший Владыко! Мысль, что Господь поставил Вас стражем Своей Церкви, дает смелость мне, последнему служителю Его, обратиться к Вашему Высокопреосвященству и представить Вашему вниманию некоторые из отступлений перевода от истины…». Разобрав некоторые сомнительные места перевода, аноним восклицал: «На русском языке едва ли когда являлось такое богохульство, как в литографированном переводе. Змий начал уже искушать простоту чад Святой Православной Церкви и, конечно, станет продолжать свое дело, если не будет уничтожен блюстителями Православия, которым Господь вручил водительство Своей Церкви…». В то же время ревнитель чистоты Православия не предлагал подвергать переводчика осуждению Церкви и отлучению, но – наложить на него «временную епитимию». «Самое действенное средство воспрепятствовать распространению перевода, – заключал аноним, – состоит в том, чтобы удовлетворить общему чувству нужды верным переводом, обнаружить в полном свете саму истину, которая имеет довольно силы состязаться с ложью и одержать над нею победу».
Митрополит Киевский передал письмо и приложенный к нему экземпляр перевода обер-прокурору Святейшего Синода графу Н. А. Протасову со своим заключением: «При самом поверхностном обозрении сего нечестивого творения нельзя не видеть с глубоким прискорбием, какое важное зло для Православной Церкви и Отечества нашего может произойти от распространения его в духовных учебных заведениях и в народе».
Обер-прокурор граф Н.А. Протасов
Граф Николай Александрович Протасов, уже несколько лет, с 1836 года, старавшийся навести в церковной жизни России жесткий порядок, возликовал. Он не сомневался, что тихий и послушный Владимирский архиепископ Парфений (Чертков) не имеет никакого представления об анонимном письме. А вот почему к нему, как к обер-прокурору, сразу не обратились Петербургский митрополит Серафим и Московский митрополит Филарет, которые также получили анонимные письма, – был вопрос. С престарелым владыкой Серафимом Протасов почти не считался, а с Московским Филаретом часто конфликтовал по самым разным поводам, зная о нерасположении государя к Московскому владыке. Теперь же у него в руках оказывался отличный повод для смирения слишком самостоятельного митрополита Московского, ибо митрополит Серафим поспешил отговориться болезнью. Протасов поручил провести закрытое расследование. Результаты ему доложили 10 февраля 1842 года, и лишь 11 февраля из Москвы пришел рапорт митрополита Филарета.
«Получив в одном из трех экземпляров известный Святейшему Синоду из Владимира неподписанный донос о существовании литографированного неправильного перевода некоторых книг Ветхого Завета с примечаниями, далеко уклоняющимися от истинного разума слова Божия и толкований святых отец… немедленно почувствовал себя озабоченным в отношении ко вверенной ему епархии, чтобы не насеялись плевелы…» Митрополит сообщает, что распорядился провести «скромным образом дознание» в академии. Как не вспомнить здесь один из советов святого Григория Богослова: «Не надобно иметь ни справедливости неумолимой, ни благоразумия, избирающего кривые пути. Лучше всего – во всем мера»!
Обращают на себя внимание два обстоятельства. Во-первых, Московский митрополит явно медлил с рапортом в Петербург, видимо, надеясь, что дело как-нибудь уладится без шума. Он не мог не иметь представления о высоком филологическом уровне перевода протоиерея Герасима Павского и, очевидно, главную ошибку переводчика видел в том, что дело производилось слишком неформальным образом. Во-вторых, он единственный, кто не постеснялся назвать анонимный донос доносом, несмотря на все видимые благие намерения анонима.
Позднее открылось, что им был бакалавр Московской духовной академии иеромонах Агафангел (Соловьев). И ему можно было бы задать вопрос: почему же он открыто не обратился к своему епархиальному архиерею – митрополиту Филарету? Святитель знал почему: в сознании многих людей боязливых он по-прежнему связывался с распущенным по царской воле Библейским обществом и сомнительными знакомыми-мистиками. Узнал он и о мнении митрополита Серафима, умолявшего в своем письме обер-прокурора, «чтобы никто ни под каким видом и предлогом не отваживался посягать на переложение Священного Писания, долженствующего оставаться в том виде, в каком оно принято нами от наших благочестивых предков и доныне служило залогом нашего благоденствия». Мог ли он один переломить этот господствовавший в Церкви дух «боязливого неделания»?
В ходе многомесячного расследования чиновники не сумели проследить судьбу каждого экземпляра литографированного перевода, которые разошлись частью между лицами светскими. Выяснилось, что их имели десятки священников и даже некоторые архиереи – Литовский архиепископ Иосиф (Семашко), Тульский епископ Дамаскин (Россов), Саратовский Иаков (Вечерков), Харьковский Иннокентий (Борисов).
Между тем некто донес графу Протасову, что два Филарета, Киевский и Московский митрополиты, в частной беседе сошлись на том, что для лучшего понимания церковнославянского текста Библии все же полезно издать ее с комментариями и толкованиями. Граф не постеснялся поинтересоваться у владыки Филарета (Дроздова), говорил ли он такое? Святитель Филарет подтвердил. Граф проверил истинность его слов у другого Филарета (Амфитеатрова) и предложил Московскому митрополиту изложить суть их беседы на бумаге.
Вероятно, святитель сознавал, что увязает все более в трясине бюрократической интриги, но вырваться оказалось уже невозможно. Он написал бумагу, которую граф поспешил передать митрополиту Серафиму, нашедшему намерения своих собратьев «излишними» и «опасными».
Обер-прокурор Святейшего Синода с видом добросовестного служаки тут же передал Императору «мнение», подписанное одним Филаретом (Дроздовым), и отзыв на него первоприсутствующего в Синоде митрополита Серафима.
Реакция Николая Павловича оказалась для графа Протасова вполне ожидаемой. Николай Павлович видел Церковь частью обширного государственного аппарата Российской империи и любое действие в обход законной церковной власти полагал подрывной акцией, угрожающей авторитету церковной власти, а значит – власти вообще и стабильности государства. В «деле о литографированном переводе» его возмутило именно это, а проблемы текстологии Библии его нисколько не занимали. В начале марта 1842 года Император высочайше одобрил отзыв митрополита Серафима и повелел, чтобы со всею строгостью было дознано и донесено Его Величеству, кто именно между начальствующими в Святейшем Синоде виновен в соучастии по этому делу, а также чтобы были «усилены меры к охранению книг Священного Писания в настоящем их виде неприкосновенно…». О протоиерее Павском и речи не было.
После изложения обер-прокурором повелений Императора члены Синода замерли в недоумении. Митрополит Киевский настаивал на том, чтобы в протокол непременно была занесена справка, что в Синоде вообще не было суждения об исправлении славянской Библии, что разговор об этом был в частной беседе двух товарищей на дому!
Святитель Филарет (Дроздов) сразу понял, против кого направлен удар. Бороться он не собирался, быть может, вспомнив евангельскую заповедь… Он мало-помалу успокоил соименника и убедил его не заводить тяжбы в Синоде на великий соблазн Церкви, не воздавать оскорблением за оскорбление, не гневаться, покориться. Чего стоило ему самому это смирение?
Однако в мае перед отправлением в свою Московскую епархию митрополит Филарет наедине высказал обер-прокурору свой взгляд на столь неожиданно и круто завернувшееся «дело о литографированном переводе», которое, по его мнению, следовало обычным порядком провести через Синод. Теперь же, после открыто заявленного государем неудовольствия, он лишился уверенности в полезности своего присутствия здесь.
– Что ж, вы разве не вернетесь в Синод? – спросил самодовольный граф.
– Прикажет государь – не могу ослушаться. А сам по себе не вернулся бы, – ответил митрополит.
– Почему? – опешил от такой откровенности обер-прокурор.
– Потому что так дело вести нельзя и опасно.
Но государь Николай Павлович больше не призовет его в Синод, хотя все же оставит за излишне самостоятельным митрополитом звание члена Святейшего Синода. А гордый граф, добившийся удаления двух строптивцев, вскоре все равно окажется вынужденным в синодальных делах прибегать к помощи и искать советов у московского Филарета Мудрого.
Владыка Филарет прибыл в Москву 18 мая 1842 года и сразу погрузился в епархиальные дела. Пришлось возражать жандармскому генералу Л. В. Дубельту, защищая право монашествующих и послушников на сбор подаяния как в своей, так и в чужой епархии. На запрос графа Протасова о вскрытии для медицинских целей тел людей, умерших в больницах по Причащении, митрополит ответил, что правил церковных на сей счет нет, но препятствие к вскрытию есть благоговение к Таинствам, а потому не дозволять вскрытие в день причащения или соборования елеем, вскрытия же тел священнослужителей не допускать вовсе.
Приехавший в Москву Андрей Николаевич Муравьев стал побуждать его к изданию собрания проповедей, заявив, что нашел для них издателя. Владыка не был уверен в необходимости публикации: «Все писал за один раз, в несколько часов, – объяснял он Муравьеву».
Неизвестно было и то, как воспримут это издание в Синоде… Но согласился. Издержки по изданию добровольно принял на себя московский купец А. И. Лобков.
После выхода первого тома в Синоде спохватились и поспешили предложить митрополиту издать его проповеди в Московской синодальной типографии. На это святитель Филарет ответил: поступил бы так, но «несколько из слушателей моих неоднократными настояниями убедили меня предоставить им сделать издание оных на их счет, и сего издания значительная часть уже напечатана. Справедливость требует оставить сие издание вне состязания с другим современным, дабы благорасположенные издатели не имели затруднения в возвращении своих издержек». На эту вежливую оплеуху ответа уже не было.
Он помнил о другом переводчике Священного Писания, архимандрите Макарии (Глухареве), в глуши Сибири не оставляющем пера, но помнил о нем и обер-прокурор.
Михаил Глухарев был одним из даровитейших и талантливейших выпускников Петербургской духовной академии при владыке Филарете. Приняв монашеский постриг и отправившись с миссионерской миссией на Алтай для просвещения языческих народов, отец Макарий с особенной силой осознал потребность в русском тексте Библии. Его проповедническая ревность смущалась тем, что новообращенные российские подданные из язычников, мусульман и иудеев, не зная церковнославянского языка, оказывались не в состоянии черпать наставления в христианском учении и христианской жизни из главного источника веры – Священного Писания. Он искренне не понимал причин остановки перевода Библейского общества и отказа от этого дела владыки Филарета.
В 1834 году отец Макарий прислал своему бывшему наставнику митрополиту Филарету письмо, в котором доказывал важность для Российской Церкви перевода всей Библии на русский язык и просил довести его мнение до церковного начальства. Владыка рассудил здраво и письму алтайского миссионера ходу не дал. Но пламенный проповедник сам принялся за перевод и начал с книги Иова, до которой довело свой перевод Библейское общество. Затем он решил перевести весь Ветхий Завет, взяв за основу еврейский текст Библии и используя переводы Библейского общества и известный ему перевод протоиерея Герасима Павского.
Архим. Макарий
(Глухарев)
В 1837 году он послал часть своей работы в Петербург с письмом на имя государя Императора, искренне полагая возможным убедить царя в важности предпринятого им труда. Конечно, его послание до Зимнего дворца не дошло, осев в Комиссии духовных училищ, о чем узнал митрополит Филарет. И 23 августа 1837 года он пишет архимандриту Макарию письмо столь же осторожное, сколь и откровенное, о полном переводе Библии на русское наречие: «Вы употребили немало труда на изложение сих мыслей, но посев Ваш пришел не на готовую землю и не во время сеяния. Сомнения о полезности перевода, доселе сделанного, и прекословия о достоинстве его или не прекратились, пли возникли вновь, так что продолжение сего дела более угрожало бы умножением сомнений и прекословий, нежели обнадеживало бы умножением плода духовного… Действуйте в уповании на Бога средствами, которые Он дал и которыми можно сделать довольно доброго…».
Однако отец Макарий пылал таким энтузиазмом и так твердо убежден был в правильности предпринятого им труда, что ослушался наставлений митрополита и продолжил перевод. 20 января 1839 года он направляет на имя государя новопереведенные книги и еще одно письмо, простодушно полагая, что первое где-то затерялось. На следующий год он приехал в столицу для лечения глаз и тут-то узнал, что переводы его находятся на рассмотрении у цензора. Вызванный в Синод, отец Макарий твердо заявил: «Я совершенно убежден в том, что полная Библия на русском языке для церковных миссий весьма благопотребна».
Более того, он утверждал, что гнев Божий обрушился на русский народ именно за прекращение перевода Библии, и в качестве примера приводил наводнение в Петербурге в 1824 году, внезапную смерть Александра I в 1825 году, холеру 1830 года и страшный пожар в Зимнем дворце в 1837 году.
11 апреля 1841 года состоялось определение Святейшего Синода: архимандрит Макарий преступает пределы своего звания и противоречит высшей власти, обоснования предпринятого им труда неосновательны, погрешительны и нелепы, но, взирая со снисхождением на его дерзновенный и нелепый поступок, Святейший Синод оставляет его на миссионерском служении с назначением молитвенной епитимии с поклонами по силе и усмотрению преосвященного епископа Томского. По возвращении отца Макария заставили в наказание каждый день служить литургию в продолжение шести недель, что он принял за милость Божию и был очень доволен такою епитимией. Дела перевода он, конечно, не оставил.
В ноябре 1841 года он отчего-то направил на имя Московского генерал-губернатора князя Д.В. Голицына рукопись извлечений из книг Ветхого и Нового Завета, предназначенных для новообращенных, с просьбой оказать содействие в публикации. Князь Голицын знал порядки и потому отослал рукопись обер-прокурору графу Н.А. Протасову. 13 ноября 1842 года на заседании Синода обсуждалась уже отрецензированная рукопись отца Макария. Решение по поводу неугомонного алтайского миссионера, столь же упрямого, как и его идейный наставник, было подготовлено графом Протасовым и послушно принято синодалами. Святейший Синод постановил: вновь подтвердить архимандриту Макарию через преосвященного Томского, что «если он и впредь будет преступать долг смирения перед церковной властью с произвольным объяснением Священного Писания и по таковым совершенно духовным предметам обращаться мимо духовного начальства к посторонним властям, то за сие подвергнется неминуемо законному взысканию». На следующий год Синод перевел отца Макария с Алтая в Орловскую епархию, назначив его настоятелем третьеклассного Волховского Оптина монастыря.
Негативное отношение к святителю Филарету в то время преобладало не только в Святейшем Синоде. Епископ Рижский Филарет (Гумилевский) писал 17 октября 1844 года профессору Московской духовной академии А. В. Горскому: «Правда ли, что владыка решился издать слова свои? “Москвитянин” [журнал, издаваемый М.П. Погодиным] возбудил ожидания, и меня спрашивают даже немцы. Они глубоко уважают его. А русские? Бросают в него грязью. Будет время, когда сильно будут каяться, но – без пользы для Церкви».
Случайно ли именно в эти нелегкие дни митрополит Филарет созидает близ Лавры Гефсиманский скит?
Архимандрит Антоний (Медведев), самозабвенно отдавшийся трудам по благоустройству Лавры и поддержанию доброго образа жизни братии, скоро стал уставать. Откровенно написав митрополиту, что при таком виде служения он опасается за свое спасение, наместник усомнился, нужен ли он на этом месте. 28 мая 1838 года владыка написал в ответ: «Яблони и вишни, если находите благонадежный случай, посадите. Но теперь, думаю, прошло уже время. Разве осенью? Безмолвие, конечно, вещь хорошая. Но думаю, кто призван служить в обществе, не должен уходить от сего без особенного указания от провидения Божия. Если будет угодно Богу, поговорим о сем усты ко устам». 3 февраля 1840 года в ответ на прямое прошение наместника об уходе на покой митрополит Филарет ответил кратко: «Дни лукавы. Делателей мало. Во время брани как не удерживать воинов на местах, требующих защищения и охранения?».
Тогда для обновления и освежения сил отец Антоний задумал создать скит в восточной части Сергиева Посада, где была роща Корбуха, излюбленная еще митрополитом Платоном. Он сообщил о своем намерении владыке. Митрополит Филарет написал ему в ответ 18 сентября 1841 года: «Мысль о ските очень вожделенна, но требует немалого размышления… Желаю говорить о сем более лично». После обсуждения и осмотра ими места митрополит все еще колебался, не уверенный, есть ли на то воля Божия. Наместник сообщил, что он рассказал об их намерении посетившему Лавру митрополиту Филарету (Амфитеатрову), и он вполне одобрил выбор места. 3 сентября 1843 года митрополит Филарет написал: «Добре было бы, если бы Матерь Божия благословила быть Гефсиманскому скиту».
Гефсиманский скит. Сер. XIX в.
Намерение отца Антония сильно понравилось и ему, всегда мечтавшему о тишине и уединении, но начать дело законным путем означало бы утопить его в бесконечных согласованиях и многолетней переписке с Синодом. Поэтому поначалу было заявлено об устройстве в Корбухе монастырского кладбища и часовни при нем. Наместник узнал о готовящемся сносе неподалеку, в селе Подсосенье, старой, но еще крепкой деревянной церкви и купил ее для скита. Храм был освящен 28 сентября 1844 года митрополитом Филаретом. При храме построили один дом с помещением для владыки и двенадцати человек братии, а другой дом – для отца наместника.
По желанию святителя Филарета скит отличался простотой убранства. Устав для скита заимствовали частью из афонских, частью из молдавских монастырей. Скит был закрыт для посещения женщинами. Отец Антоний озаботился, чтобы в богослужении были усвоены некоторые напевы любезной ему Саровской пустыни. При ските за прудом выкопаны были пещеры, в которых первым поселился известный юродивый Филиппушка, впоследствии схимонах Филипп.
Как знать, не приходила ли на память святителю Филарету судьба святого Василия Великого, неутомимого в своей архипастырской деятельности, но мечтавшего об аскетической уединенности, и его друга Григория Богослова, вопреки своей воле ставшего епископом? «Возвышайся более жизнью, нежели мыслью, – писал, однако, Григорий Богослов. – Жизнь может сделать тебя богоподобным, а мысль доведет до великого падения. И жизнь устраивай не по малой мерке. Как бы высоко ни взошел ты, все равно будешь еще стоять ниже заповеди». В тишине небольшой кельи, неспешно, не отрываясь на людей и дела, читал святитель Григорий труды святых, занимался переводами.
Спустя годы владыка писал отцу Антонию: «Гефсиманского скита не было бы, если бы на Вашем месте был другой, даже из пользующихся моим доверием, потому что, не доверяя себе, не имел бы я довольно доверия к тому, что дело сделается порядочно, не будет затруднения в способах. Только полное доверие к Вашему духовному рассуждению и к чистоте намерения расположило меня решиться на дело, не принимая в расчет возможных неприятностей за несоблюдение форм перед начальством».
Необходимо подчеркнуть, что создание скита стало их общей тайной. Лишь 4 декабря 1850 года митрополит, сообщая отцу Антонию о намерении жены одного богатого купца пожертвовать скиту земли и лавки, приносящие доход около тысячи рублей серебром, заключал: это будет принадлежать собственно скиту, а не Лавре; скит, таким образом, обретает «твердость, независимую от произвола моих преемников. Мне кажется, что можно предоставить Святейшему Синоду такую просьбу и при том скромно рассказать происхождение скита, с возможною предосторожностию против могущего быть прещения за основание его без разрешения. Скажите мне Ваше мнение».
Согласие церковной власти было получено, и скит начал быстро расти. В него приходили иноки – ревнители подвижничества, желавшие одиночества и безмолвия. Трое состарившихся иноков пожелали большего уединения, и в пяти верстах от скита возникла пустынь Параклита.
Свт. Филарет в келлии Гефсиманского скита. 2-я четв. XIX в.
Скит стал любимым местопребыванием митрополита Филарета. Уединенность от людского шума и столпотворения, красота природы, возможность полной сосредоточенности в молитве и неспешных раздумий – все это было то, чего так жаждала его душа. Здесь можно было без помех читать и перечитывать любимого им святителя Григория Богослова: «Бога имей началом и концом всякого дела… Самая лучшая польза от жизни – умирать ежедневно… Светильником всей своей жизни признавай разум… Смотри, чтобы из-за видимости не ускользнула у тебя действительность…».
Главное и самое сокровенное в личности митрополита Филарета состояло в том, что он был прежде всего монах, вместе с черными одеждами принявший монашеские обеты смирения и послушания. И как бы дерзко и высоко ни взмывала его смелая мысль, как бы ни пламенело праведным огнем веры его сердце, он смирял себя и подчас в мучительных испытаниях искал прежде всего волю Божию.
Поделиться книгой: