Помоги проекту - поделись книгой:
Это назначение, как и предыдущие, произошло без воли самого Филарета, он покорялся воле царской, а Александр Павлович в то время к нему крайне благоволил. Безусловно, имелись и другие кандидаты, и недоброжелатели Филарета утверждали, что он чрезмерно молод и неопытен для подобного назначения. Однако и доброжелатели Филарета не молчали. Сам он писал своему московскому знакомому графу С. П. Потемкину: «Сохрани меня Бог, чтобы я, как говорите, отвергал вас, то есть Москву. Я отвергал сам себя. Но отречение мое не помогло. Жребий, который мне выходил и который я опять хотел положить в урну, вынут рукою, от которой уже нельзя не принять его. Теперь не отвергните меня вы».
13 августа 1821 года архиепископ Филарет прибыл в Москву уже в качестве главы епархии.
На следующий день в Успенском соборе Московского Кремля он произнес слово при вступлении в управление Московской епархией: «Итак, единая для нас надежда мира с Богом есть милость Бога мира, по которой Он не только не хочет мстить нам за греховную против Него вражду, но и хочет нас освободить от порабощающих нас сею враждою врагов Его и наших; не только не взыскует от нас невозможного с нашей стороны удовлетворения Его правосудию, но и приемлет на Себя удовлетворение оному за нас ходатайством и Крестным подвигом Единородного Сына Своего; признаёт нас достойными наслаждаться
Новый владыка заводит новый уклад жизни на Троицком Подворье, что находилось на Самотёке вблизи шумного московского торжища. Он сам принимает всех просителей, даже самых неприглядных юродивых. В августе на Подворье появляется А.П. Святославский, сначала в качестве писца, а затем – секретаря владыки и служит ему до самой своей кончины в 1856 году. Установлен иной, чем ранее, порядок рассмотрения церковных дел в консистории: теперь все дела посылаются на просмотр владыке, который утверждает или не утверждает решения консистории. В октябре отдается распоряжение о начале капитального ремонта в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре. Духовную семинарию владыка переводит с московской окраины Перервы в Москву, в Заиконоспасский монастырь, что вблизи Кремля.
Владыка Филарет не забывает о родных. Вместе с ними скорбит в конце 1821 года о кончине дедушки, Никиты Афанасьевича Филиппова.
Его регулярно вызывают на зимнюю и летнюю сессии Святейшего Синода, где работы много, и он работает не покладая рук, за себя и за всех остальных членов Синода.
Святитель вспоминал позднее: «Преосвященный Серафим прежде был ко мне расположен, а тут неудовольствие вышло из-за Катехизиса. Может быть, мои несколько горячие объяснения усилили его». Это сдержанное самопризнание о «некоторой горячности» стоит многого. Видно, пламенный характер Московского митрополита в те годы приводил к прямым и ожесточенным спорам. Впрочем, на текущих делах эти конфликты не сказывались. Первоприсутствующий в Синоде митрополит Серафим (Глаголевский), как правило, даже не просматривал всех решений, предлагаемых Московским владыкой, а прямо подписывал их, за ним подписывали и другие члены Синода.
Владыка Филарет, уделяя много внимания текущим делам, не упускал из виду и важнейших дел церковного устроения, например церковной проповеди. Из общения с простыми молящимися в Петербурге и из поездок по разным епархиям с ревизиями он знал о крайне низком подчас уровне церковного просвещения народа, доходящем до того, что верующие едва понимали содержание произносимого ими Символа веры, а священнослужители довольствовались совершением богослужения. Поэтому еще в марте 1820 года он настоял на обязательности катехизических поучений священниками в сельских церквах. В феврале 1822 года на заседании Комиссии духовных училищ архиепископ Филарет рекомендовал ввести в обязательном порядке в духовных школах произнесение проповедей для научения будущих пастырей. Ректорам и преподавателям предлагалось также произносить в воскресные дни речи с толкованием Священного Писания, для назидания и размышления, языком простым и вразумительным, в форме беседы. Предлагалось также ввести в семинариях и академиях регулярное чтение трудов отцов Церкви, для чего переводить их с древнегреческого и латинского на русский язык.
Новый владыка знакомился с Москвой дворянской и купеческой. Особенно дружеские отношения у него сложились с князем Сергеем Михайловичем Голицыным, известным своей добротой, богатством и древностью рода столько же, сколько неудачами в семейной жизни и щедрой благотворительностью. Они сотрудничали в нескольких благотворительных комитетах, в Тюремном комитете, и нередко вечерами карета архиепископа, запряженная шестеркой лошадей, стояла во дворе особняка князя на Волхонке: владыка заезжал попить чаю и побеседовать. Хозяйкой в доме была сестра князя, тишайшая княжна Анастасия Михайловна.
Князь поддержал инициативу архиепископа Филарета, и в декабре 1823 года при Чудовом монастыре было открыто Попечительство о бедных духовного звания. 10 августа 1824 года при участии преосвященного в Москве был открыт первый Дом трудолюбия, где неимущим людям давалась возможность заработать на хлеб. В ноябре 1824 года после сильнейшего наводнения в Петербурге архиепископ Филарет направил председателю комитета по оказанию помощи пострадавшим князю А. Б. Куракину письмо и три тысячи рублей. Позднее по его призыву в Московской епархии на эти цели было собрано около тридцати пяти тысяч рублей.
В торговой и промышленной жизни Москвы тон задавали старообрядцы, которых владыка Филарет иначе как раскольниками не называл. Поэтому он был особенно внимателен к тем представителям купеческого сословия, которые оставались верными Церкви, а также к единоверческим общинам.
Впрочем, сам владыка Филарет не обманывался видимым благочестием иных молящихся, хорошо зная и силу соблазнов мира, и слабость души человеческой. В феврале 1824 года на Москву и окрестности обрушилась настоящая снежная буря. Владыка привык осмыслять все происходящее с христианской точки зрения и в те дни в письме к архимандриту Афанасию писал: «Между тем и общее время что-то вдруг хмурит брови; кажется, слышится: “Горе живущим на земли”; а живущие на земли отягчают сердца свои объедением и пьянством и не думают о грядущих на вселенную…».
Определился и порядок служения архиепископа в московских храмах. Приглашали его с оглядкой, опасаясь всем известной строгости Филарета, но знали, что владыка особенно любил ездить на освящение новых храмов и тут редко отказывал. Чаще всего он служил в кафедральном Чудовом монастыре Московского Кремля, основанном святителем Алексием. Московский народ полюбил проповеди владыки Филарета. В его службу дворяне, купцы, простонародье теснились к амвону, чтобы не пропустить ни слова из проповеди, обыкновенно читаемой архиепископом мерным, несильным голосом.
5 марта 1822 года, в неделю Крестопоклонную, владыка Филарет произнес проповедь, в основе которой лежал призыв отнестись серьезно к своей жизни. «Кто бы ты ни был, слушающий сие, надобно и тебе подумать о пути. В видимом и временном мире, в котором ты живешь, нет ничего неподвижного, но все идет и проходит. И твоя жизнь идет и проходит. Ты покоишься иногда по-видимому телом, но твои сокровенные помышления, твои тайные желания непрестанно в движении, а потому если ты не идешь путем спасения, то верно идешь путем погибели, или: если не идешь, то падаешь – падаешь из жизни духовной в плотскую, из жизни человеческой в скотскую, и не приметишь, как обрушишься в жизнь адскую, в смерть сугубую – невозвратно! Подумай же о своем пути».
Привычные, для иных уже и надоевшие слова о грехе, о жизни вечной, о спасении в устах владыки Филарета обретали новое звучание. Он будто обмывал волшебной водой эти слова, с них сходила осевшая пыль, они обретали истинный, первозданный смысл, трогали души людей, заставляли задумываться, иногда потрясали до слез.
15 мая 1822 года в Архангельском соборе Московского Кремля архиепископ произнес слово в день памяти святого царевича Димитрия: «Во всех, и самых благодетельных, силах природы открыты источники страдания и разрушения… Человек родится, живет и умирает также под законом страдания и еще более прочих тварей покорен сему закону… Страдать не хочется, но страдать надобно!..».
В мае владыка Филарет отправился в свою первую поездку по епархии и начал с посещения родной Коломны. Порадовался с матушкой, отслужил панихиду на могилах отца и дедов, повстречался с братом, сестрой и младшими родственниками. В Неделю всех святых в Успенском соборе Коломны он отслужил литургию и произнес проповедь. Проповедь впервые прозвучала неудачно. Он не написал ее, понадеявшись, что дома и стены помогают, но в храме стоял громкий гул, у западной стены какие-то возгласы раздавались: понятно, коломенцы переживали радостное событие – прибытие так небывало вознесшегося земляка, которого многие помнили еще мальчиком. И сам архиепископ расчувствовался, мысли сбивались… Кое-как договорил, а на будущее поставил себе за правило: проповеди всегда предварительно заносить на бумагу. Этому правилу он был верен всю оставшуюся жизнь.
Летом 1824 года архиепископ Филарет вновь отправился в поездку по епархии, для него поездки стали своеобразным отдыхом после напряженных трудов. А уставал он сильно.
Архиерейское служение на самостоятельной кафедре, тем более Московской, при видимом блеске и почестях оказалось трудным. Сил и упорства было еще немало, помогали викарный епископ Кирилл (Богословский-Платонов), многие священники, настоятели монастырей, чиновники консистории, но немало имелось и людей косных, равнодушных, ленивых… Крайне угнетали его события в Петербурге, где нарастала волна гонений на Библейское общество и тормозилось дело перевода Библии, ставшее для него самым заветным делом. Руки опускались, и горечь отчаяния приливала к сердцу.
В одной из проповедей, произнесенной 12 июня в маленькой церкви города Волоколамска, он не захотел сдержать голоса своего сердца: «Какой бы ты ни предпринял благочестивый подвиг, в какой бы ни начал упражняться добродетели, не изменяй принятому однажды благому намерению; и хотя бы предстояли тебе препятствия, хотя бы казалось тебе, что успех не соответствует ожиданию твоему, не отчаивайся, не малодушествуй; и, напротив того, хотя бы показалось тебе, что ты довольно успел в добром деле и подвиге, не обленяйся, не будь беспечен… в трудности подвига уповай на Господа и терпи о Господе; в успехе дела не полагайся на себя и паки терпи о Господе».
Год 1826 начался трауром. Архиепископ Филарет встретил гроб с телом покойного Императора Александра Павловича у Серпуховской заставы и сопровождал его до Кремля, где отслужил литургию. Весной скончалась и супруга покойного Императора Елизавета Алексеевна. Гроб с ее телом владыка встретил 26 мая в Можайске и сопровождал до Москвы, по дороге отслужил четыре заупокойные литургии, несколько панихид и литии.
Продолжился год торжествами. В июле в Москве был отслужен благодарственный молебен (после казни 13 июля пятерых мятежников-декабристов) в память избавления Отечества от крамолы. 22 августа состоялось торжество коронации Императора Николая I, в которой участвовали митрополиты Новгородский Серафим (Глаголевский), Киевский Евгений (Болховитинов) и Московский Филарет. Ему и выпала честь говорить слово к новому государю.
Радость царская обернулась для владыки Филарета и радостью личной. Ему 22 августа был дарован не только сан митрополита и белый клобук с крестом из драгоценных камней, но и средства на постройку нового корпуса для Вифанской семинарии – любимого детища митрополита Платона. А б сентября митрополит Филарет читал и перечитывал полученный им указ Святейшего Синода: «Поручить Вашему Преосвященству, дабы Вы, пересмотрев составленные Вами прежде сего Пространный и Краткий христианские катехизисы Греко-Российской Церкви… составили из них две книги». Его оправдали! Его Катехизис возвращают! Какая радость может быть больше?
Годы служения могли бы протекать счастливо и безоблачно, если бы митрополит Филарет обладал качествами царедворца: вовремя смолчать, не противоречить воле высшей власти, проявить гибкость… Но когда он узнал, что один из любимцев царя, флигель-адъютант А. П. Мансуров, в нарушение церковных канонов вступил в брак со своей двоюродной сестрой княжной А. И. Трубецкой, правда с ведома великого князя
Михаила Павловича и с согласия самого Императора Николая Павловича, – заявил протест.
Он вступился не за «мертвую букву закона», как пытались доказать ему московские доброжелатели, а за честь Церкви. Церковное право нарушать нельзя – в этом был уверен непоколебимо. В таком духе владыка Филарет написал резкое по тону письмо в Петербург к князю А. Н. Голицыну, которого новый государь уважал и с мнением которого считался. В ответ ему сообщили о недоумении и недовольстве Императора, предложившего забыть это дело. Митрополит не пошел на компромисс и в декабре 1828 года написал Николаю Павловичу прошение об отставке, об уходе на покой. «Ну что делать с этим упрямцем?» – недоумевал Император. Мансурову с молодой женой предложили отправиться на время за границу. И надо же так случиться, что молодая супруга за границей вдруг занемогла и скончалась. Таким образом, скандальное дело завершилось естественным путем без нарушения церковных канонов.
Так начиналось служение святителя Филарета на Московской кафедре.
Глава 2
Митрополит и царь
Служение Московского митрополита состояло прежде всего из обыденных обязанностей. После раннего пробуждения и совершения утреннего правила владыка шел в свою домовую церковь на Подворье; после ранней литургии (если не предстояло ему совершать богослужение в каком-либо из московских храмов) легко завтракал и принимался в кабинете за дела.
Троицкое Подворье на Самотёке, что в Троицкой слободе. 1820-е гг.
Секретарь А. П. Святославский излагал содержание прошений, присланных консисторией решений, пришедших из Синода и других государственных учреждений официальных бумаг. Владыка недолго размышлял и диктовал резолюцию, хотя иные бумаги просматривал сам, а некоторые откладывал для последующего обдумывания. После обеда принимал просителей. Уделял некоторое время чтению книг и газет. В иные дни отъезжал с Подворья на заседания в благотворительных обществах, вечерами – в гости. Обыкновенно же вечерами, когда все обязательные дела были закончены и на Подворье наступала тишина, митрополит вновь садился за работу: читал письма и писал ответы своим многочисленным адресатам, набрасывал содержание будущих проповедей. Далеко за полночь он совершал вечернее правило и гасил свечу.
По несколько месяцев в году митрополит Филарет проводил на берегах Невы, на заседаниях Синода. Его осторожные попытки после возвращения его Катехизиса вернуться к переводу Библии на русский язык встретили ожесточенный протест митрополита Серафима, сказавшего:
– Если вы будете настаивать на продолжении перевода Священного Писания, я выйду в отставку.
Конфликт внутри Церкви виделся митрополиту Филарету чрезмерной платой даже за самое дорогое его сердцу дело.
– Перевод был бы полезен для Церкви, – ответил он, – потому что наши духовные не столько еще образованны, чтобы могли в нужных случаях обращаться к самим подлинникам. Впрочем, не дошел я до такого безумия, чтобы считать служение Вашего Преосвященства излишним для Церкви.
Что на Троицком Подворье в Москве, что на Троицком Подворье в Петербурге – главным оставалась работа за письменным столом. В это время зрение митрополита ухудшилось, пришлось заказать две пары очков для чтения. Ни высокий сан, ни почести, ни естественная усталость не сказывались на его отношении к делам, неизменно вдумчивом и основательном. Он написал возражения на присланный от Императора проект «Об улучшении духовного управления». Рассмотрев по поручению Синода книгу Я.М. Гиновского «Оглавление законам Греко-Российской Церкви», митрополит написал свою резолюцию: «Книга сия не знает различия между законом и распоряжением, между постановлением, высочайше утвержденным, и случайным предписанием Святейшего Синода, между неопределенными понятиями гражданскими и учением церковным и догматическим». Он предложил книгу исправить и только после этого допустить к публикации.
Ежедневный и непрестанный труд был для него естественной формой существования. Несколько лет назад, в 1822 году, на праздник Благовещения Пресвятой Богородицы он произнес слово, в котором заговорил о покорности воле Божией, ярчайший пример чему дала людям Пречистая Дева Мария, как наилучшей возможности устроения человеком своей жизни: «Преданность Богу есть такое расположение духа, по которому человек всего себя, все, что ему принадлежит, все, что с ним случиться может, предоставляет воле и провидению Божию, так что сам остается только стражем своей души и тела как стяжания Божия…». Но тут же со свойственной ему смелостью мысли обратил внимание слушателей на недостаточность самодовольного покорства: «Говорят, что это значит сложить навсегда руки, сесть и ожидать своего спасения. Совсем нет! Если кто в самом деле такое составил себе понятие о преданности Богу и поступает по сему понятию, тот в заблуждении: он предается не Богу, но лености… преданный Богу не тем отличается, что не действует, но тем, что не действует по собственной воле и разуму… преданность Богу не исключает действования – действования по воле Божией и по Духу Божию… Так желающий стяжать душу свою предает сие сокровище Искупителю душ и упокоевается в
Нем верою, надеждою и любовию; но в то же время всеобщему Стяжателю все свои способности и силы представляет в деятельные орудия к совершению великого оборота, чрез который ценою земного, тленного, ничтожного должно быть приобретено небесное, нетленное, Божественное».
Были дни, в которые он считал для себя обязательным служение литургии и произнесение проповедей: Господские и Богородичные праздники, дни памяти святителя Алексия и преподобного Сергия, а также царские дни – годовщины восшествия на престол, дни рождения и тезоименитства Императора и Императрицы. Содержание проповедей по-прежнему было разнообразно и никогда не было казенно-официальным. Начав с толкования евангельского чтения, митрополит нередко переходил к иной теме, раскрытию которой и посвящал основное содержание своего слова.
Так, в слове на день рождения Императора Николая Павловича 25 июня 1829 года он размышлял о мнимости величия человека в мире сем: «Дабы усмотреть, как много человек обманывается, если думает положить себе основание величия или какого-нибудь превосходства и совершенства и потом радости и благополучия только в себе самом и в окружающих его вещах, в удалении от Бога и в забвении о Нем, – для сего довольно взять в соображение простую истину, что человек есть тварь, а Бог – Творец его. Что такое тварь сама в себе, вне Бога? Ничто…».
Все проповеди Московского митрополита спустя день-другой после произнесения становились известными в Петербурге, их посылали не только почитатели «московского Златоуста» своим знакомым, но также и агенты III Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии – своему начальству. Святитель Филарет знал это, но не страшился обратить свое гласное слово и к царю, видя в том свою роль христианского пастыря. Без риска ошибиться можно предположить, что сам Николай Павлович, впавший в состояние самодовольства от воцарившегося в империи покоя и одержанных русской армией побед над Турцией и Персией, был раздражен такой вовсе не сладко-именинной проповедью, а строгим поучением, но смолчал. Его коробило обращение Московского митрополита к делам политическим, но он не мог не оценить глубины и важности предлагаемого Филаретом Мудрым осмысления текущих проблем.
Европа оказалась в 1830 году взбаламученной волной революционных переворотов под благими лозунгами: «Свобода, равенство, братство!». Московский митрополит не преминул в своей обязательной проповеди по поводу дня рождения Императора отозваться на европейские события, с очевидностью имея в виду и печальные события декабрьского мятежа: «Желаете избавления людям от зол и бед – естественное и человеколюбивое желание!.. Но молясь о благоденствии царя и народа, о безопасности всех и каждого, не останавливайте помышлений и желаний на благе только видимом, телесном, земном, временном, а простирайте оные к невидимому, духовному, небесному, вечному; желайте паче всего служить Богу святостию и добродетелию… Братия! В наши дни есть особенная надобность указывать на столь очевидную обязанность служения Богу и Его Царствию.
Но в пределах Российской империи дела шли своим чередом. Спокойное течение московской жизни было нарушено осенью 1830 года, когда до старой столицы с юга дошла страшная болезнь – эпидемия холеры. Надежные способы ее лечения в то время еще не были известны, а меры борьбы – примитивны: оцепление мест, где обнаружилась болезнь, устройство карантинов для проезжающих, окуривание их и их вещей дымом костров. В начале сентября отметили первые случаи заболевания холерой, а с каждым следующим днем все возрастало число смертельных исходов болезни.
В Москве возникла паника. Выезд из города закрыли. «Мрачные толпы народа стояли на перекрестках, – вспоминал А. И. Герцен, – и толковали об отравителях; кареты, возившие больных, шагом двигались, сопровождаемые полицейскими…» По призыву князя Д.В. Голицына составился комитет из богатых помещиков и купцов. В несколько дней было открыто двадцать больниц на пожертвованные деньги. Купцы давали даром все нужное: одеяло, белье, теплую одежду. Учащихся гимназий и университета распустили по домам, но студенты-медики добровольно пошли работать в больницы. Многие лавки и рынки закрылись. Привычная светская жизнь замерла. Большинство москвичей заперлось в своих домах, с ужасом поглядывая в окна: не едет ли там страшная повозка с телами умерших?
Митрополит Филарет поначалу выказывал спокойствие и по обыкновению в проповеди осмыслял происходящее. 18 сентября на освящении храма святого Василия Великого на Тверской улице он произнес слово, в котором сказал: «Царь Давид впал в искушение тщеславия, хотел показать силу своего царства и повелел исчислить всех способных носить оружие… Еще не кончилось исчисление народа, как царь почувствовал в совести своей обличение греха и страх наказания от Бога. В самом деле явился пророк и по повелению Божию предложил Давиду на выбор одно из трех наказаний: войну, голод, мор… Открылось наказание греха, и совершилось покаяние Давида… Отложим гордость, тщеславие и самонадеяние. Возбудим веру нашу. Утвердимся в надежде на Бога и на имя Иисуса Христа, Ходатая Бога и человеков, Спасителя грешных и погибающих. Исторгнем из сердец наших корень зол – сребролюбие. Возрастим милостыню, правду, человеколюбие…».
Вероятно, митрополит имел в виду столько же Императора Николая Павловича, сколько и каждого из молящихся, ибо всякий из них был «царем» в своем доме и мало кто мог удержаться от греховных страстей тщеславия и сребролюбия. Проповедь быстро стала известна в Зимнем дворце. Самолюбивому Николаю Павловичу подсказали, что оппозиционный митрополит Московский обвиняет его как причину массового бедствия. И царь очень обиделся.
Не зная о том, митрополит Филарет занимался текущими вопросами. 20 сентября он издал предписание правлению Московской духовной академии и духовной семинарии принять необходимые меры к охранению от болезни. 25 сентября по его благословению во всех московских церквах были отслужены молебны о избавлении от холеры. Сам владыка отслужил молебен в Успенском соборе и принял участие в крестном ходе вокруг Кремля. Но число заболевших выросло до многих сотен, каждый день умирало несколько десятков человек и в роскошных дворцах, и в бедных домишках. Угроза смерти нависла над каждым. 26 сентября владыка Филарет направил предписание о мерах осторожности в московских монастырях.
Николай Павлович пригласил его приехать в столицу, но митрополит отказался. «Я отложил путь в Петербург, чтобы умирать со своими», – написал он архимандриту Афанасию в Лавру. Матери в Коломну написал помягче: «В Петербург ехать я отложил, почитая долгом в сомнительное время быть у своего места». В это время от холеры умерли брат государя великий князь Константин Павлович, фельдмаршал И. И. Дибич и многие еще…
А поздно вечером 28 сентября Император неожиданно для всех прибыл в Москву. Утром 29 сентября он появился в Иверской часовне, а затем в сопровождении несметной толпы народа отправился в Кремлевский дворец. На ступенях Успенского собора его встретил митрополит Филарет со словами: «Благословен грядый на спасение града сего… Цари обыкновенно любят являться царями славы, чтобы окружать себя блеском торжественности, чтобы принимать почести. Ты являешься ныне среди нас как царь подвигов, чтобы опасности с народом твоим разделять, чтобы трудности препобеждать».
Думается, митрополит верно оценил смелый порыв государя, пожелавшего быть со своими подданными в минуту реальной опасности. Но, в свою очередь, и Император Николай Павлович не мог не понять искренности своего верноподданного, высокопреосвященного Филарета, дерзавшего открыто поучать царей и не таившего камня за пазухой.
3 октября, в день святителей Московских, в Успенском соборе владыка Филарет произносит проповедь, в которой утверждает: благочестивейший государь наш «не причиною нашего бедствия, как некогда был первою причиною бедствия Иерусалима и Израиля Давид (хотя, конечно, по грехам и всего народа), однако с Давидовым самопожертвованием приемлет он участие в нашем бедствии». Это явно вынужденное самооправдание, но каков его характер? В нем служитель Церкви вновь позволяет себе судить царя.
Стоит ли говорить, что в условиях жесткой цензуры и полного отсутствия гласности, невозможности публичного обсуждения разных проблем общественной жизни многие москвичи, и не только москвичи, горячо обсуждали эти две филаретовские проповеди. В них искали политических намеков. В том году вспыхнул мятеж в Польше, бывшей тогда частью Российской империи, произошли революции в Бельгии и во Франции, причем во Франции свергли законного короля Карла X.
20 ноября, в день фактического (не формального) восшествия на престол Николая Павловича в Чудовом монастыре митрополит Филарет произнес проповедь, в которой уже не было ни слова о царях, никаких намеков на политические проблемы. Он предложил в ней свой ответ на вопрос более важный: о причинах постигшего страну бедствия. «Если думают, что бедствие пришло не путем истины и милости Господней, наказующей зло и обращающей к добру, то спрашиваю: как же пришло в мир бедствие? Украдкою? Нельзя. Бог всеведущ. Насильственно? Нельзя. Бог всемогущ. По слепому движению сил природы? Нельзя. Ими управляет Бог премудрый и всеблагий. Куда ни обращайся с догадками, отовсюду принужден будешь возвратиться к одной неоспоримой истине, что если как-нибудь допущено в мир бедствие, то допущено не иначе, разве как средство провидения, наказательное и исправительное, а иногда испытательное и усовершительное, – как истина и милость путей Господних».
Казалось, Император и митрополит Московский равно поняли друг друга. Николай Павлович отбыл в Петербург, весьма милостиво простившись с владыкой. Однако сопровождавший его в поездке А.Х. Бенкендорф, начальник III Отделения, в своем портфеле имел записку чиновника М.Я. фон Фока, в которой говорилось: «В последние годы прошлого царствования мистики и сектаторы овладели совершенно всеми путями, ведущими к власти: одна [группа] мистическая, под начальством Филарета, называемого вообще русским иезуитом; другая так называемая православная, под начальством известного Фотия [Спасского]. Мистическую покровительствовал князь А. Н. Голицын, а православную, под конец, граф [А. А.] Аракчеев, которая и одержала победу… Ныне, по случаю открытия заразы в России, мистики снова подняли головы. Мистики смущают легковерных предсказанием бед на Россию. Имя Филарета снова раздается между мистиками, и последняя речь его обнаруживает его планы. Речь сия такова, что изумила всех. Один военный генерал, прочитав эту речь, воскликнул: “Если б я был военным губернатором в Москве, то на свой ответ запер бы в монастырь этого якобинского пророка! Это совершенно манифест против Государя, рекрутского набора [в армию], войны”».
Видимо, такого рода доносов было немало. Люди думающие в николаевское царствование не смели громко сказать свое слово, а кричали боязливые охранители, раздраженные тревожащими, а не усыпительными проповедями Московского митрополита и видевшие серьезную угрозу самодержавию в его свободных рассуждениях. Неудивительно, что в представленном царю в декабре 1830 года годовом отчете III Отделения, в частности, говорилось: «Партия мистиков усиленно старалась воздействовать на легковерных. Знаменитая речь митрополита Филарета по поводу появления холеры в Москве возмутила всех, а сектанты ей втайне радовались».
А в январе 1831 года генерал князь А. Б. Голицын направляет специальную записку на имя Императора. В ней ревностный не по уму защитник самодержавия утверждает, что в России зреет обширный заговор тайного общества иллюминатов, и открывает страшную тайну: «Главный из них был нынешний митрополит Московский Филарет, вся Россия его уже понимает, как он есть, несмотря на его моральную скрытную наружность и постное лицо… Все его так называемые высокие проповеди дышат эклектическою бестолковщиною и нетерпимым мистицизмом, простые же имеют направление не монархическое… Он есть начальник духовного правления и неутомимый покровитель учености, дает ход разлитию по всей России немецкого рационального учения и философии Вейсгаупта[7]».
Таким образом, самому Императору предлагалось сделать выбор, с кем он: с дальновидными сторонниками перемен или с ревностными охранителями старых порядков и покойной жизни. К чести Николая Павловича, он избрал первых. Не всем было известно, что еще в 1826 году молодой Император не только вызвал опального А. С. Пушкина из ссылки и простил его, но и поручил поэту составление записки о состоянии образования в России и перспективах его развития. Точно так же не все знали, что в подведомственное еще великому князю Николаю Павловичу Инженерное училище он приглашал лучших преподавателей столицы, нередко имевших репутацию «вольнодумцев». Так что едва ли он мог счесть тяжкой виной обвинение митрополита Филарета в «неутомимом покровительстве учености». А упреки в мистицизме, вероятно, отвел митрополит Серафим.
Не случайно Николай Павлович приблизил к себе генерала П.Д. Киселева, зная, что тот еще в 1816 году представил Императору Александру записку «О постепенном уничтожении рабства в России», в подведомственных ему войсках создает начальные школы для солдат и благодаря этому обрел в обществе репутацию «реформатора».
В 1830 году секретный комитет закончил работу по критическому рассмотрению идей декабристов и предложил Императору план преобразований, прежде всего – изменение положения помещичьих крестьян. Слухи об этом бродили в обществе, усиливая раскол между сторонниками реформ и консерваторами. Сенсацией стали внезапный приезд Императора в
Москву ночью 7 марта 1830 года и столь же таинственное отбытие его в полночь 12 марта. А. С. Пушкин писал 16 марта князю П.А. Вяземскому: «Государь, уезжая, оставил в Москве проект новой организации, контрреволюции революции Петра… Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных – вот великие предметы». Нет ясных данных о том, что Московский митрополит виделся государю Николаю Павловичу советником в государственных преобразованиях, но такое не исключено. Сам по себе стремительный вояж в Москву напоминает описанное выше столь же внезапное обращение Императора Александра Павловича к владыке Филарету с тайным поручением. Как бы то ни было, Император повелел организовать новый секретный комитет для рассмотрения положения крепостных крестьян, а своему доверенному лицу генерал-адъютанту П.Д. Киселеву – подумать над политическими реформами в контролируемых русской армией Молдавии и Валахии, что могло стать моделью общероссийских преобразований.
Не был забыт и Московский митрополит. 19 апреля 1831 года «за ревностное и многодеятельное служение в архипастырском сане, достойно носимом, а притом за многолетние похвальные подвиги и труды на пользу Церкви и государства, постоянно оказываемые при всяком случае» он был награжден высшим в империи орденом – святого Андрея Первозванного. Казалось, митрополит Московский вновь в фаворе, и на Троицкое Подворье заспешили с поздравительными визитами официальные и неофициальные лица. Но сам владыка Филарет помнил, что нрав царский переменчив.
Глава 3
На Троицком Подворье
Дела по-прежнему требовали постоянного внимания, и их количество не убывало, а возрастало. О разнообразии вопросов, решавшихся митрополитом Филаретом на протяжении 1829–1831 годов, дает представление их краткий обзор.
Потоком шли консисторские текущие дела. Так, на прошении диакона Успенской церкви о возведении его во священника в церкви Странноприимного дома графа Шереметева с приложением одобрения от прихожан Успенской церкви митрополит наложил резолюцию: «Вразумить диакона, что одобрение нужно от тех прихожан, к которым просится, а не от тех, которые одобрением желают выпроводить его от себя». На прошение заштатного священника Стефанова о предоставлении ему штатного места: «Если священник лгал, прося увольнения по преклонности лет, когда он еще в силах был служить, то и должен был подвергнуться последствиям своей лжи, тем более что прихожане жаловались на его ссоры и сына его иметь не захотели. Почему и оставаться ему на пропитании сына его, диакона». На прошении старосты Преображенской церкви о разрешении учредить в Крестопоклонную неделю нового празднества с водоосвящением в память пожертвования нового кипарисного креста: «Не вижу причины отступать от общего церковного чиноположения». На рапорте архимандрита Серпуховского Высоцкого монастыря о том, что какой-то монах Корнилий затянувшуюся свою отлучку из монастыря объяснял болезнью во время пребывания у матери: «А я знаю, что он бродил далее Москвы без нужды и приличия. Запретить архимандриту отпускать его по билетам без разрешения начальства».
После посещения митрополитом публичных экзаменов и рассмотрения сочинений студентов шестого курса Московской духовной академии он направил правлению академии свои замечания:
«1) По классу богословскому с одобрением усмотрено, что, когда, по немаловременном продолжении испытания на латинском языке, для удобнейшего занятия посетителей потребовано, чтобы студенты далее говорили на русском, они, несмотря на неожиданную перемену языка, продолжали излагать требуемые истины без приметного затруднения.
2) По классу философскому в вопросах учащих и в ответах учащихся замечена точность, которая, показывая, что учащие с особенною силою владеют вниманием учащихся, может быть поставлена в пример некоторым другим классам.
3) По классам словесности желательно видеть более указания примеров и разбора образцов изящной словесности…
5) В рассмотрении сочиненных студентами проповедей частию примечена невнимательность, пропускавшая без замечания погрешности, частию неумеренное снисхождение, которое, осыпая похвалами слабые сочинения, более могло прельщать, нежели поощрять сочинителей…».
В Синод митрополит направляет отзыв об опубликованных статьях протоиерея Герасима Павского, своего недавнего сотоварища по переводу Писания, полагая, что от них «опасаться должно соблазна».
В январе 1829 года утверждает назначение своего брата по плоти иерея Никиты Михайловича Дроздова настоятелем Успенского собора в городе Коломне с должностью благочинного.
В октябре 1829 года митрополит Филарет, находившийся тогда в Петербурге, направил протест Московскому генерал-губернатору князю Д.В. Голицыну в связи с его намерением показать в Москве в большой восковой галерее изображения из Ветхого и Нового Завета: «Если выставление священных и Божественных предметов на позорище для суетного любопытства противно чувству благочестия, то выставление оных, так сказать, на одной доске с предметами низкими, презрительными и отвратительными противно всякому чувству приличия».
В декабре 1829 года владыка Филарет направляет письмо своему питомцу архимандриту Макарию (Глухареву), начавшему миссионерскую деятельность на Алтае, с советом «употребить осмотрительность и осторожность» в деле просвещения инородцев.
Сам он в высшей степени был осмотрителен и осторожен, внимательнейше обдумывая рассматриваемые дела и свои решения. Но случалось, и митрополит не мог удержать горячность и пылкость своего характера.
А.С. Пушкин
Так, в январе 1830 года на одном из вечеров у князя С.М. Голицына приехавшая из Петербурга Елизавета Михайловна Хитрово, дочь фельдмаршала М.И. Кутузова, прочитала недавно опубликованные в альманахе «Северные цветы» стансы А. С. Пушкина «Дар напрасный, дар случайный…». Владыка поразился силе отчаяния, прозвучавшего в стихах поэта, масштабы таланта которого он сознавал, и лишился покоя. По приезде на Подворье он взялся за перо и написал свой ответ:
Поэт был поражен, получив стихотворное послание от князя Церкви. Пушкин по достоинству ценил значение митрополита Филарета в русской жизни, не мог не сознавать и вклад Филарета в формирование самого русского языка. В стихотворном послании митрополита не было ничего нарочито нравоучительного, то был искренний голос друга, на который поэт не мог не откликнуться. 19 января Пушкин пишет новые «Стансы» и публикует их 12 февраля в «Литературной газете». Имя Филарета в печати не появилось, но многие знали, к кому обращены стихи:
Митрополит Филарет работал без выходных дней. Он был неутомим, что поражало окружающих. Он помнил все и был внимателен к каждому делу, что заставляло всех подвластных ему стараться. Он был крайне требователен, меряя всех по высокой мерке, что не всем нравилось.
30 мая 1830 года он получил письмо от ректора Московской духовной академии архимандрита Поликарпа (Гайтанникова), известного ему как очень талантливый богослов, но весьма посредственный администратор. Содержание присланных при письме студенческих сочинений огорчило владыку и подтвердило его мнение об отце ректоре. Тон филаретовского ответного письма оказался жестким: «…Правление академии имеет объявить отцу ректору, что сочинения, два года готовимые, без окончания представлять неприлично и цензуровать неоконченные неудобно. Рассуждение о мученичестве занимает 124 страницы в четверть листа, кроме того, что в нем еще недостает по предположенному плану пятой части; вступление оканчивается на 16-й странице, а первая часть исследования составляет 5 страниц. Сей материальный счет уже доказывает, что сочинитель погрешает против самых известных правил сочинения. Кто слыхал вступление академической речи с лишком в 15 страниц? Слушатель будет измучен вступлением и потеряет внимание в начале бесконечного рассуждения. Отец ректор допустил сие в явную противность как правилам науки, так и особенному предложению, данному мною при окончании прошедшего академического курса, чтобы не утвердившимся в силе и искусстве соображения не позволять пускаться на сочинения обширные, но занимать их краткими, в меру их силы соображения…».
Заменить ректора!.. Митрополит решил это для себя, но открытие своего решения отложил на будущее время.
Та же степень требовательности видна и в письмах святителя, в которых ощутимы также чуткость и деликатность. В ответ на просьбу архиепископа Екатеринославского Гавриила (Розанова) сказать свое мнение о его проповеди, предназначенной к публикации, пишет: «Если я не скажу Вам правду, кто скажет?.. Что за проповедь в 70 страниц? Кто мог ее выслушать? А если это несколько проповедей, то зачем обманывать православный народ и называть одною?.. “Это также есть вещество понятия, или, по крайней мере, за умственное вещество умственно приемлется”. Помилуйте, что тут поймет народ?.. “Тит и Тимофей рукоположены от Павла обратно же” – как обратно? И Павел рукоположен от них? “Обратно” не значит “преемственно” или “далее по преемству”.
Серьезнейшую проблему для митрополита Филарета создала кончина 23 февраля 1831 года после недолгой болезни архимандрита Афанасия, его многолетнего наместника в Лавре. Отец Афанасий во многом не удовлетворял требовательного владыку: он оказался вял, малоинициативен, излишне доверчив и непрактичен в делах. Но в то же время он был истинным монахом, внимательно следил за повседневной жизнью братии, поддерживал ослабевших, наставлял оступившихся. В основном же все дела вершились собором старцев Лавры.
Проблема осложнялась не только тем, что необходимо было найти достойного человека для заполнения вакансии. Желалось обрести в новом наместнике соратника, соработника в лаврских делах, требовавших серьезных улучшений во всем – от состава братии до ремонта келий и храмов. Себе митрополит мог признаться, что желалось ему еще большего: найти такого наместника, который смог бы поднять общее состояние Лавры до самого высокого уровня, чтобы увеличился приток паломников в обитель преподобного Сергия, но который также мог бы достойно принять высоких и высочайших паломников… Где же найти такого?
После недолгих размышлений владыка отказался от мысли назначить кого-либо из своей лаврской братии. Днями напролет он перебирал в памяти десятки имен известных ему лично монашествующих.
Первым пришел на ум Игнатий (Брянчанинов), только недавно, после нескольких лет послушничества принявший монашеский постриг.
Он являл собой удивительное сочетание прекрасных качеств родовитого русского дворянина и пламенного монаха-аскета, обладал талантами литературными, правда, был слишком молод и не имел опыта начальствования – но это дело наживное… И владыка Филарет написал прошение в Синод о переводе в Московскую епархию инока Игнатия. Ему не повезло. При утверждении текущих синодальных дел государь Николай Павлович вспомнил хорошо знакомого ему Брянчанинова, некогда одного из лучших юнкеров Инженерного училища, и сказал: «Нет, я его Филарету не отдам!». Высочайшим указом иеромонах Игнатий был возведен в сан игумена и назначен настоятелем Свято-Троицкой Сергиевой пустыни вблизи Петербурга.
Вспомнился владыке Филарету и другой монах, Антоний (Медведев), несколько лет назад по пути в Киев посетивший Подворье с просьбой о благословении. Он тогда понравился и запомнился владыке своей сдержанностью и немалыми познаниями, угадывались в нем твердость характера и сила воли, запомнилось на удивление благородное лицо этого сына повара из нижегородского села. Митрополит навел справки у своих московских знакомых. Открылось, что, по слухам, Андрей Медведев на самом деле был незаконным сыном знатного и богатейшего князя Егора Александровича Грузинского.
После неудачи с Брянчаниновым владыка подумывал об иеромонахе Антонии, тридцати девяти лет от роду, служившем настоятелем Высокогорской пустыни в Нижегородской епархии, но медлил. Всякий мог спросить, почему он избрал не своего, почему из чужой епархии? Хотелось быть действительно уверенным, что его выбор – не своеволие, а воля Божия… В это время, вспоминал он сам позднее, «явился странник, который и назвал мне наместником Лавры отца Антония. В этом указании, совпадавшем с моею мыслию, я видел указание провидения».
26 февраля владыка направил письмо отцу Антонию с приложением просьбы к Нижегородскому преосвященному Афанасию (Протопопову) о скорейшем увольнении иеромонаха Антония (Медведева) от должности строителя Высокогорской пустыни и отправлении его в Москву. «Преподобный отец строитель! – писал митрополит иеромонаху Антонию. – Мысль, которую я вчера имел, но не успел сказать, сего дня, предварив меня, сказал мне другой, и сие внезапное согласие сделалось свидетельством того, что она пришла недаром. Сия мысль есть надежда, что, при помощи Божией, благоугодно Богу и преподобному Сергию можете Вы послужить в его Лавре, где упразднилось место наместника мирным преставлением благия памяти брата и служителя нашего архимандрита Афанасия. Призвав Бога и взыскуя Его воли, а не моей, приглашаю Вас в служение сие. Да будет Вам к принятию сего звания благим побуждением то, что это не Ваша воля и что я Вас призываю как послушник преподобного Сергия, который о Вашем ему чрез меня послушании будет благий пред Богом о Вас свидетель и за Вас предстатель. Призываю от Господа благословение Вам и сему начинанию споспешение…»
Сам же отец Антоний позднее рассказывал, что это избрание было предсказано ему за два месяца преподобным Серафимом Саровским, к духовной помощи которого он постоянно обращался. Так впервые открыто переплелись дела двух великих русских святых[10].
10 марта прибыл иеромонах Антоний в Москву и явился к митрополиту на Троицкое Подворье. 11 марта в домовой церкви митрополита он был приведен к присяге, а 15 марта в церкви преподобного Сергия на Подворье был возведен в сан архимандрита, став также настоятелем Вифанского монастыря. 19 марта архимандрит Антоний прибыл в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру и приступил к исполнению своих обязанностей, которые он деятельно и терпеливо нес на протяжении сорока шести лет.
Так митрополит Филарет обрел своего духовного отца и друга, верного помощника до конца своих дней. Между настоятелем Лавры и его наместником сразу же налаживается регулярная переписка. Первые письма митрополита Филарета благодушны по тону, но проникнуты требованием полного отчета во всех делах Лавры, до мельчайших событий, и утверждения на Троицком Подворье любого нововведения и даже изменения в лаврской жизни. Мало-помалу тон этот меняется, темами писем становятся уже события не только лаврской жизни, митрополит постепенно передает все текущие дела на усмотрение своего наместника.
Поделиться книгой: