Помоги проекту - поделись книгой:
28 февраля 1816 года князь Голицын сообщил членам Синода мысль государя. При этом князь добавил, что особой новизны тут нет, ибо несколькими годами ранее Константинопольский патриарх Кирилл особой грамотой одобрил народу чтение Нового Завета на новогреческом языке вместо древнегреческого. Само собою разумелось, что церковное употребление славянского текста оставалось, как и прежде, без всяких изменений.
Члены Синода заволновались. Старые архиереи страшились любой новизны, тем более связанной с текстами Писания. Еще жива была память о возникновении раскола, связанного с исправлениями церковных книг Патриархом Никоном, еще не для всех стала привычной Елизаветинская Библия, выпущенная в свет в 1751 году с некоторыми исправлениями. Они боялись взять на себя ответственность за исполнение повеления царя, но и отвергнуть его никак не могли. Наконец осторожные архиереи нашли решение, снимавшее с них всю ответственность, но не ставившее их в положение ослушников царской воли. Было решено готовить переводы на русский язык в столичной духовной академии под контролем Комиссии духовных училищ, а изданием русской Библии предложить заняться Библейскому обществу.
16 марта 1816 года Комиссия духовных училищ положила: «Поручить дело сие ректору Санкт-Петербургской духовной академии отцу архимандриту Филарету с прочими членами академии…». Сам отец Филарет взял на себя перевод Евангелия от Иоанна – самого трудного с богословской точки зрения и самого значимого духовно. Ему же принадлежит составление правил для переводчиков и вступительных статей к первым изданиям Четвероевангелия и Нового Завета с русскими текстами.
Вступительная статья к русскому Четвероевангелию была подписана тремя именами, но стиль Филарета трудно не узнать: «Словом Божиим все сотворено, и все сотворенное держится силою слова Божия. Для человека слово Божие есть нетленное семя, от которого он возрождается из естественной в благодатную жизнь; есть хлеб, которым он духовно живет, и вода, которою утоляет духовную жажду; есть светильник, сияющий в темном месте, пока придет рассвет и заря взойдет в сердце, и есть самый дневной свет, то есть живое и блаженное познание Бога и чудес Его во времени и в вечности. Без слова Божия человек мрачен, гладей, жаждущ и мертв духовно».
Было предложено переводить с греческого языка как первоначального преимущественно перед славянским. В переводе надлежало стремиться к точности и ясности выражений, а также к чистоте языка. «Величие Священного Писания, – указывал архимандрит Филарет, – состоит в силе, а не в блеске слов; из сего следует, что не должно слишком привязываться к славянским словам и выражениям ради мнимой их важности». Однако все добавления славянского текста, внесенные ранее в текст Елизаветинской Библии для пояснения греческого оригинала, сохранялись в квадратных скобках.
Параллельно он продолжал читать лекции в академии и контролировал академическую жизнь; раз в месяц произносил проповеди, неизменно привлекавшие общее внимание; по повелению царя составил особый чин благодарственного молебствия «за избавление державы Российской от нашествия галлов»; составил методические указания о преподавании богословских наук в духовных учебных заведениях; провел в Московской, Новгородской, Тверской и Ярославской епархиях ревизию деятельности духовной академии, семинарий и духовных училищ; написал по просьбе князя Голицына книгу с апологетикой Православия; издал свои комментарии на первую библейскую книгу, книгу Бытия, и для юношества – краткие «Начертания церковно-библейской истории».
Казалось бы, такого рода непрерывная и разноплановая деятельность иссушивает сердце, но отец Филарет не зря получил имя святого Филарета Милостивого. Он легко отзывался на всякого рода просьбы. Все возраставшее его жалованье быстро разлеталось от пожертвований на православные обители на Востоке, от постоянных раздач нищим и бедным у ворот Александро-Невской Лавры; нередко он отдавал свои деньги на неотложные нужды академии. Вслух об этом не говорилось, а делалось как-то само собой.
Спустя несколько десятилетий стала известна история с одним из лучших воспитанников академии Михаилом Глухаревым, ставшим позднее архимандритом Макарием, известным просветителем Алтая и местночтимым святым. Как-то вечером он входит в кабинет ректора академии с просьбой купить за двести рублей часы одного молодого человека, его товарища (тому очень нужны были деньги).
– Хорошо, что на этот час могу уделить на часы деньжонок, только не по вашей оценке, – ответил ректор.
– Как знаете, – покорно молвил Глухарев.
– Они дороже стоят. Вот, возьмите, – и протянул пятьсот рублей.
Как узнал отец ректор, что некий молодой человек очутился в трудных обстоятельствах? Но узнал и помог выпутаться.
В личностном плане период работы над переводом Евангелия также оказался очень непростым. Архимандрит Филарет сблизился с верхушкой столичной аристократии и литераторами, например, помог Г. Р. Державину провести через цензуру его стихотворение «Христос». Все это отнимало у него время и силы. А однажды статс-секретарь А. Н. Оленин пригласил его выступить с речью на торжествах по поводу открытия Публичной библиотеки. Однако после произнесения им в Большой церкви Зимнего дворца проповеди с осуждением любви к суетному миру, вызвавшей неудовольствие вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, его перестали приглашать во дворец. А 18 января 1816 года в
Коломне скончался его отец, протоиерей Михаил Федорович Дроздов…
Словом, работа над евангельским текстом шла не в отрешенной тишине монашеской кельи, а среди множества дел и забот. Быть может, так и нужно было.
Перевод был завершен за год, просмотрен некоторыми членами Синода и издан параллельно со славянским текстом в конце 1817 года десятитысячным тиражом. В отчете Библейского общества за 1818 год говорится: «Евангелие на российском языке, ожидаемое с нетерпением, принято с чрезвычайным удовольствием и умножило еще более желание читать слово Божие… Нельзя не упомянуть здесь о той радости, с какою приемлются единоплеменниками нашими сии книги словес Господних на природном, вразумительном для всякого языке, ни изъяснить той пользы, какой от того ожидать можно; таковая польза наиболее предвидится для юношества, которое снабжается сими книгами. Поистине можно сказать, что дело перевода сего есть величайшее благодеяние для российского народа, издревле наклонного к благочестию и всегда жаждущего просвещения духовного, Божественного…».
Читали книгу с жадностью. Знакомые по церковным службам тексты воспринимались яснее и сильнее, ведь переводчики сочли возможным использовать современную лексику, встречались даже такие слова, как «кафтан», «верста», «воробьи», «снопы», «глупые девы». Перевод был обращен прежде всего к мирянину и предназначен для семейного чтения. Более полное знание содержания облегчало понимание текстов, читаемых в церкви при богослужении. В 1819 году вышло уже третье издание Евангелия вместе с книгой Деяний Апостольских. Но тут возникли сложности.
Вся деятельность обер-прокурора Святейшего Синода по распространению христианских идей в России основывалась скорее на энтузиазме, чем на верном понимании Православия. С объединением в 1817 году Синода и министерства просвещения князь Александр Николаевич Голицын превратился в «светского архиерея», Синод был низведен до положения одного из департаментов нового ведомства, а само оно всячески поощряло деятельность разнообразных мистических течений, вплоть до открыто сектантских. Почти официально под религией стало пониматься нечто универсальное, свободное от вероисповедных различий, а стало быть, не ограничивающееся точными рамками Православия, которое размывалось в неопределенностях мистического тумана. Вся религиозная жизнь сводилась к пленительным и томительным «переживаниям сердца», причем именно эта «внутренняя жизнь сердца» объявлялась важнее всех догматов и даже церковных Таинств и подкреплялась ссылками на Евангелие. Любые открытые протесты против формирующейся некоей космополитической религии властью преследовались. Тем не менее благодаря покровительству обер-прокурора Святейшего Синода Библия на церковнославянском языке расходилась по стране, продолжалась работа по переводу Священного Писания на русский язык. В жизни вообще нередко случается, что к доброму делу примешиваются опасные искушения.
Стоит ли говорить, что архимандрит Филарет никак не мог разделять мистических мечтаний князя Голицына? Филарет читал все, что читал тогда весь просвещенный Петербург: Юнга-Штиллинга, Франсуа Фенелона, Карла фон Эккартсхаузена; общался с известными мистиками и масонами И. В. Лопухиным, А. Ф. Лабзиным, графом А. К. Разумовским и обсуждал с ними, например, аллегорические толкования Священного Писания немецкого мистика-богослова Мейстера Экхарта – ведь все эти люди входили в правление Библейского общества. Филарет мог находить общий язык даже с заезжими американскими квакерами, его интересовали самые разные случаи проявления духовной жизни. Но при всем том, подчеркивает протоиерей Георгий Флоровский, «Филарет оставался церковно твердым и внутренне чуждым этому мистическому возбуждению».
Стоит заметить, что эту твердость он проявлял не только по отношению к идеям. «Князь Александр Николаевич был мой благодетель, – вспоминал позднее святитель Филарет, – но я позволял себе не во всем соглашаться с ним».
Однако благодаря своей активной деятельности в Библейском обществе и переводу Евангелия он в глазах столичного общества выглядел «человеком Голицына» и потому стал объектом разнообразных слухов и сплетен. Для него лично ситуация осложнялась тем, что против его покровителя-князя при Дворе сформировалась партия во главе с генералом А. А. Аракчеевым, соперничавшим с князем Голицыным за близость к Императору. В показной и реальной борьбе за чистоту веры противники обер-прокурора впали в иную крайность, чем он сам: Голицын покровительствовал различным религиозным течениям, размывавшим границы Православия, а его противники, напротив, требовали сузить эти границы, прекратить всяческие искания в духовной жизни, страшились любых новаций и даже отказывались издавать творения святого Исаака Сирина, усматривая в них опасный мистицизм.
Следует отметить, что в закрутившейся на несколько лет дворцовой интриге вопросы церковной жизни, Библейского общества и перевода Писания на русский язык использовались прежде всего для компрометации обер-прокурора и удаления его от Императора. Аракчеев привлек крайне экзальтированного архимандрита Фотия (Спасского), пугавшего царя возможностью заговора под прикрытием мистических идей, опирался на поддержку адмирала А. С. Шишкова и митрополита Серафима (Глаголевского), ставшего в 1821 году столичным архиереем. Обер-прокурор, в свою очередь, нашел двух провинциальных священников, которые в столичных гостиных пропагандировали идеи его «двойного министерства»[5].
Отец Филарет держался в стороне от соперничества дворцовых партий, хотя по-житейски не мог не сознавать, что с падением князя Голицына его положение может ухудшиться. Путь интриганства был не по нему. Однако и на путь открытой борьбы он не встал. Когда его друг архимандрит Иннокентий (Смирнов) начал кампанию по разоблачению неправославных идей заезжих проповедников и новомодных авторов, Филарет пытался его удержать. «Нам, двум архимандритам, не спасти Церковь, если в чем есть погрешность», – говорил он и действовал иначе: боролся не
В мистической взволнованности общества он ощущал подлинную духовную жажду и считал, что следовало утолить эту жажду православным наставлением и просвещением. Он начал составление краткого изложения православной веры в форме Катехизиса – вопросов и ответов.
В 1817 году Филарет был возведен в сан епископа, в 1821 году назначен на почетнейшую Московскую кафедру в сане архиепископа, в 1823 году награжден орденом святого Александра Невского за труды по составлению Катехизиса, по которому основы православной веры могли постигать миллионы россиян. Тем не менее он не обольщался столь высокими отличиями, зная, что воля царская переменчива, и помня совет святителя Григория Богослова: «Смотри, чтобы не обманула тебя суетная слава, – это западня для людей, недалеких умом».
Сам автор Катехизиса знал о глубоком недовольстве со стороны партии боязливых православных охранителей тем, что Символ веры, десять заповедей и библейские тексты были изложены в книге на русском языке, а не на церковнославянском. Об этом говорил государю митрополит Серафим, находивший также деятельность Библейского общества «крайне вредной» потому, что «раздача Библии есть самое верное средство к введению Реформации». Архимандрит Фотий, со своей стороны, сравнивал филаретовский Катехизис с «грязной канавной водой» и называл его еретическим.
В конце 1823 года адмирал Шишков подал Императору записку «О злых действиях тайных обществ, выдумавших Библейское общество в Европе и неусыпно через оное всё к своей цели направляющих». Престарелый адмирал решительно причислил Библейское общество к масонским ложам системы иллюминатов (что было необоснованно), обвинил общество в содействии расколу и ересям в народе (что было верно) и заявил об ошибках в переводе Нового Завета и Псалтири на русский язык (что оказалось лишь проявлением его консерватизма). По его словам, «перекладка Священного Писания с высокого и важного языка на простонародное наречие» есть «сильнейшее орудие революционных замыслов».
Столь дружное давление на государя принесло желаемый аракчеевской партии результат: 15 мая 1824 года падает «двойное министерство», князь Голицын оставляет пост главы Библейского общества, а спустя два года и само общество закрывают. В ноябре 1824 года был остановлен перевод Библии на русский язык, запрещен филаретовский Катехизис и поставлен вопрос о запрете распространения филаретовских проповедей как «неправославных».
В Петербурге ходят слухи о грядущем снятии архиепископа Филарета с Московской кафедры, о том, что скоро его «задвинут» экзархом в Грузию. Из книжных лавок изымают Евангелия с параллельными текстами и Катехизис, а тираж переведенного на русский язык Пятикнижия сжигают на кирпичном заводе. В то же время многие задумывались: случайно ли в те ноябрьские дни на Петербург обрушилось стихийное бедствие – страшное наводнение?..
Калужский епископ Филарет (Амфитеатров), зная горячий характер своего соименника и опасаясь его возможных резких действий, 12 декабря 1824 года советует ему в письме «поберечь себя для Святой Церкви». Но смолчать было невозможно.
Владыка Филарет 8 декабря 1824 года обращается с письмом к первоприсутствующему в Синоде митрополиту Серафиму. Он защищает православность своего Катехизиса, но столь же решительно защищает твердость церковного управления, наконец, честь самого владыки Серафима, ранее одобрившего филаретовские Катехизис и проповеди. «Если сомнительно Православие Катехизиса, столь торжественно утвержденного Святейшим Синодом, то не сомнительно ли будет Православие самого Святейшего Синода?» – горько иронизирует Филарет.
В проповеди, произнесенной еще 15 августа 1823 года по возвращении из Петербурга, Московский владыка вдруг признается вслух: «…У меня остается одна беспокойная забота, забота неизвестности – будет ли продолжение служения моего благоугодно Богу, полезно Церкви, спасительно душам вашим?». Ему всего сорок лет. Он еще не подавил в себе пылкости чувств и открытой искренности выражений.
Свт. Филарет. 1-я пол. XIX в.
И далее он делится с молящимися размышлениями, которые явно порождены осложнившимися обстоятельствами его архиерейского и монашеского служения: «Итак, спрашиваю, что лучше: оставить ли жизнь свою на произвол течения дня, как ладью – стремлению волн, понесут ли ее к берегу, сокрушат ли о камень, погрузят ли в бездну, – или, напротив, назначить себе пристанище, избрать удобнейший путь и по направлению сего править кормилом? В веке, который хвалится образованностью и усилиями привести в порядок все части знания и деятельности, можно надеяться, что и основательный, и легкомысленный согласно скажут: лучше начертать план жизни, поставить себе известную цель и действовать сообразно с нею… Что сказать о христианине? Сколько план жизни, начертанный для него в Евангелии, возвышеннее, нежели всякий другой, столько яснее, нежели какому бы то ни было мудрецу, сияет ему руководящий и возбуждающий свет из гроба… Пристально смотря в живоносный гроб Христов, как в открытое окно будущего века, и приемля оттоле в храмину земной жизни небесный свет, он ощущает непонятную для других легкость – бодрствовать как сын света, подвизаться против царства тьмы и совершать живые дела света». Думается, это был не просто совет архипастыря своей пастве, но и завет самому себе.
Владыка Филарет не мог принять предложенного митрополитом Серафимом «обратного хода ко временам схоластики и латыни». Напротив, со времен ректорства в Петербургской духовной академии, опираясь на слова апостола Павла:
Глава 7
Декабрьское междуцарствие
Трудно сказать, когда именно владыке Филарету стало известно об убийстве Императора Павла I. Возможно, что еще в Свято-Троицкой
Лавре митрополит Платон открыл любимому ученику эту государственную тайну, ведь официально для всей страны и всего мира Павел Петрович «скоропостижно скончался от апоплексического удара». Митрополит Платон должен был переживать эту трагедию особенно остро: государь, его воспитанник, был убит при явном или неявном согласии собственного сына, взошедшего на престол Александра I.
В Петербурге владыка Филарет не мог не узнать постепенно из близкого общения с кружком столичной аристократии причины, вызвавшие заговор против Павла, и многие подробности заговора. Наконец в 1811 году в доме князя Голицына он знакомится с самим Императором Александром Павловичем. Неизвестно, исповедовался ли ему царь, крайне скрытный и подозрительный по характеру, но, будучи человеком проницательным, чутким и мудрым, Филарет не мог не ощутить некоей раздвоенности в душе царя, тщательно запрятанного чувства вины… Но все затенял покров тайны.
Первой серьезной угрозой правлению Александра Павловича стала война с Наполеоном. Французский император с наступлением для него периода неудач осенью 1812 года всерьез подумывал о подъеме в России крестьянского восстания и о публичном открытии всему миру причастности Александра I к убийству своего отца. Но поняв, что эти меры не смогут повлиять на судьбу войны, Наполеон оставил их. Тем не менее сам Александр Павлович отлично сознавал, что дальнейшее сохранение крепостного строя в России, оставлявшего десятки миллионов крестьян в полной собственности помещиков и сковывавшего свободное развитие национального хозяйства, есть серьезнейшая угроза безопасности государства и судьбе династии. Сам же он не мог решиться на отмену крепостного права, это означало отнятие у десятков тысяч русских дворян их законной собственности – людских душ и более чем вероятно могло привести к дворянскому мятежу против царя, свергнувшего с престола своего отца… Обстоятельства завязались в такой плотный узел, что безопаснее было его не трогать, все оставить без перемен, положившись на волю Божию.
Император Александр Павлович.
Вторая угроза для судьбы династии открылась в 1820 году. У самого Александра Павловича сыновей не было, дочери (законная и незаконная) умерли. Наследником официально был объявлен второй сын Императора Павла – Константин. Но великий князь Константин Павлович оказался натурой жестокой, грубой, неуживчивой. Его жена, великая княгиня Анна (немецкая принцесса Юлиана), сбежала от мужа после нескольких месяцев совместной жизни и отказалась остаться в России. Константин Павлович, назначенный царским наместником в царстве
Польском, нашел себе красивую польку Иоанну Грудзинскую и решил на ней жениться. Тем самым, вступив в морганатический брак[6], он лишался прав на русский престол, но пани Иоанна оказалась для великого князя дороже шапки Мономаха. Обо всем этом знали всего несколько человек в империи.
Время шло, и после одной своей болезни летом 1823 года Александр Павлович решил навести порядок в делах семейных и государственных. Следовало официально оформить отказ великого князя Константина от его законных прав на русский престол и назвать нового цесаревича. Им Император решил сделать своего следующего брата, великого князя Николая, у которого к тому времени уже родился сын Александр. Возникла проблема: кому довериться? Император не сомневался, что, поручи он любому из царедворцев составить в полной тайне несколько государственных актов, назавтра же тайна станет достоянием улицы. Он посоветовался с князем Голицыным. Тот подал мысль привлечь архиепископа Московского Филарета, в сдержанности которого нельзя было сомневаться. Император согласился, что владыка Филарет – именно тот человек, которому можно доверить самый большой секрет империи и который сможет в должном стиле оформить тайные акты.
16 августа 1823 года Александр Павлович подписал тайный манифест, в котором провозглашал переход власти после него к брату Николаю.
27 августа Император приехал в Москву и прислал владыке Филарету текст манифеста и письмо Константина с отказом от прав на престол, повелев сокрыть эти бумаги в алтаре Успенского собора Московского Кремля вместе с другими государственными актами, но никому не оглашая их содержания.
Стоит обратить внимание на несколько обстоятельств этого дела. Во-первых, еще в Петербурге владыка Филарет предложил снять копии с манифеста и других актов для помещения их на хранение в высших органах государственной власти – в Государственном Совете, Сенате и Синоде, ибо смена власти происходит в Петербурге, и могут возникнуть затруднения, если важнейшие государственные акты понадобится перевозить из Москвы. Его советом воспользовались, три копии бумаг подписал Александр Павлович, и это отчасти помогло сохранить устойчивость власти в роковые дни декабря 1825 года.
Во-вторых, открылась высочайшая степень доверия Императора к владыке Филарету. Вероятнее, что Александр Павлович распорядился поручить это дело Московскому архиепископу не просто как известному ему человеку, не как проповеднику-златоусту или церковному администратору и богослову. В Филарете Император видел близкого человека, которому он доверял и который, очевидно, уже знал его тайны.
В-третьих, стоит оценить степень самостоятельности действий Филарета в государственной жизни. В представленном им Императору первом варианте манифеста говорилось о готовности Александра Павловича добровольно уйти с престола. Едва ли Московский архиерей осмелился сам предложить такое решение своему государю, но, видя душевные колебания и терзания Императора, он мог и решиться предложить такой исход. Смелости и решительности для этого у Филарета доставало. Однако царь колебался, и в окончательном варианте было сказано о намерении Александра Павловича править до конца жизни. Видимо, не случайно во всех возникших после декабря 1825 года легендах о старце Федоре Кузьмиче упоминается митрополит Филарет, то ли благословивший Императора Александра на такой суровый подвиг, то ли преподавший особое благословение таинственному старцу.
Таким образом, владыка Филарет не просто давал советы царям – ему было доверено
После внезапной кончины Александра Павловича 19 ноября 1825 года в Таганроге формально все права на престол перешли к великому князю Константину Павловичу. В Петербурге его младший брат великий князь Николай предъявил свои права, показал взятые из Государственного Совета, Сената и Синода копии манифеста, подписанные покойным Императором, но его отвергли. По законам Российской империи передача прав на престолонаследие не может происходить тайно. Вот почему великий князь Николай вынужден был принести присягу новому государю Константину, хотя тут же спешно отправил в Варшаву гонцов к старшему брату с просьбой немедленно прислать официальное отречение от престола. А Константин медлил – то ли по легкомыслию, то ли по нелюбви к брату, то ли пришло запоздалое сожаление… Так создалась ситуация междуцарствия.
Этим решили воспользоваться заговорщики из тайных обществ. Тайные общества русские офицеры стали создавать по своем возвращении из Европы после победы над наполеоновской Францией.
Для многих умных и чистых сердцем молодых людей нестерпимым показался контраст между самозабвенным героизмом русских мужиков, одетых в солдатские шинели в годы войны, и их же рабским положением в качестве помещичьих крестьян в мирное время. Царь отчего-то не решался освободить крестьян, но можно было устроить революцию по образцу и подобию Великой французской революции.
Гордые честолюбцы, которых всегда немало, в свою очередь, решили попробовать захватить власть в России. Их вдохновлял и опыт масонских лож, в которые они успели вступить на Западе, и память о череде дворцовых переворотов в России в XVIII веке, совершенных гвардейскими полками. Кажущаяся слабость Александра Павловича, его по видимости снисходительное отношение к информации о тайных обществах, которую ему сообщали, создавали иллюзию легкости государственного переворота. Но готовили его долго, писали программы, вербовали новых членов тайных обществ. Больше, впрочем, было пустых и долгих разговоров, от которых кружились головы молодых офицеров. Убийство царя запланировали на лето 1826 года, на время военных маневров в южных губерниях, однако внезапная смерть Александра Павловича нарушила планы заговорщиков.
В России всегда существовала крайне жестко централизованная власть. Все замыкалось на царе. В декабре 1825 года в стране оказалось не то два царя, не то ни одного. Но если нет царя – власть рушится. Именно поэтому заговорщики и поспешили воспользоваться периодом междуцарствия для своего мятежа.
Владыка Филарет, один из немногих в стране, знал правду о престолонаследии. Его положение «хранителя светильника под спудом» оказалось труднейшим. Смятение и нерешительность парализовали центр государственной власти. В конечном счете именно борьба амбиций и самолюбий трех братьев: Александра, Константина и Николая, а также влияние их весьма честолюбивой матери, вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, привели к тому, что вопрос о престолонаследии оказался запутанным. В истории России были примеры, когда в подобных ситуациях ответственность за судьбу страны брал на себя православный иерарх – например, святитель Алексий в XIV веке, святитель Гермоген в XVII веке. Воли и решимости для действия у Московского архиепископа хватало, но время было не то. Тем не менее он действовал твердо и самостоятельно.
Когда до Москвы дошло печальное известие о смерти государя, решили было присягать Константину, но владыка Филарет воспротивился. Генерал-губернатор Москвы князь Д. В. Голицын, которому Филарет открыл тайну, предложил тут же отправиться в Кремль и вскрыть пакет с тайными актами, тем более что на пакете рукой Императора Александра Павловича было начертано: «В случае моей кончины открыть Московскому епархиальному архиерею и Московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия».
Филарет отказался ехать в Кремль, как ни давил на него генерал-губернатор, предлагая присягать Николаю. Фактически владыка нарушал волю покойного государя, но делал он это, резонно полагая, что не может быть двух государей: одного в Петербурге и другого в Москве. Преждевременное оглашение манифеста 1823 года могло бы лишь усилить смуту в обществе, а может быть, и превратить Москву в центр мятежа под лозунгом «возвращения власти истинному государю Константину». Владыка Филарет был осведомлен о существовании тайных военных организаций в Петербурге и Москве.
Он не знал причины заминки в переходе власти: Николай никак не мог получить официальное отречение Константина на данный момент и потому не решался назначать присягу себе, как Императору. Но без власти жить нельзя, и 30 ноября Москва присягнула Константину. «Молитесь, отец наместник, – писал владыка Филарет архимандриту Афанасию (Федорову) в Лавру, – да не выйдете в напасть. Теперь особенно надо молиться».
По воспоминаниям самого святителя (писавшего здесь о себе в третьем лице), «дни, протекшие между 30 ноября и 15 декабря 1825 года, конечно, ни для кого в Москве не были так тяжки, как для архиепископа, которому выпал странный жребий быть хранителем светильника под спудом…».
Лишь 18 декабря, после получения официального манифеста о восшествии на престол Императора Николая Павловича, Москва присягнула Николаю.
Заметим, когда обстоятельства дела стали известны, в адрес Московского архиепископа стали раздаваться упреки, почему-де он раньше не открыл тайну; такого рода упреки и сто лет спустя предъявлялись ему историками. Нет нужды приводить новые оправдания, владыка сам ответил на эти упреки.
18 декабря 1825 года Успенский собор Московского Кремля был битком набит народом. После литургии воцарилась особенная тишина. Из распахнутых царских врат показался архиепископ Филарет в полном облачении, неся над головою серебряный ларец с государственными актами. Он достал запечатанный пакет, и подошедший генерал-губернатор засвидетельствовал подлинность почерка покойного государя. После этого владыка Филарет произнес такую речь:
«Внимайте, россияне! Третий год, как в сем святом и освящающем царей храме, в сем ковчеге, который вы видите, хранится великая воля благословенного Александра, назначенная быть последнею его волею. Ему благоугодно было закрыть ее покровом тайны, и хранители не смели прежде времени коснуться сего покрова. Прошла последняя минута Александра, настало время искать его последней воли, но мы долго не знали, что настало сие время. Внезапно узнаём, что Николай, с наследствованною от Александра кротостию и смирением, возводит старейшего брата и в то же время повелевает положить новый покров тайны на хартию Александра.
Что нам было делать? Можно было предугадывать, какую тайну заключает в себе хартия, присоединенная к прежним хартиям о наследовании престола. Но нельзя было не усмотреть и того, что открыть сию тайну в то время значило бы разодрать надвое сердце каждого россиянина. Что же нам было делать?
Ты видишь, благословенная душа, что мы не были неверны тебе, но верности нашей не оставалось иного дела, как стеречь сокровище, которое не время было вынести на свет, как оберегать молчанием то, что не позволено было провозгласить. Надлежало в сем ковчеге, как бы в гробе, оставить царственную тайну погребенною и Небесам предоставить минуту воскресения.
Царь царствующих послал сию минуту. Теперь ничто не препятствует нам сокрушить сию печать, раскрыть сей государственную жизнь сокрывающий гроб. Великая воля Александра воскреснет.
Россияне! Двадцать пять лет мы находили свое счастие в исполнении державной воли Александра Благословенного. Еще раз вы ее услышите, исполните и найдете в ней свое счастие».
Ларец был открыт. Владыка достал из пакета и зачитал собственноручные документы – манифест Императора Александра Павловича и отречение великого князя Константина Павловича. Затем началась церемония принесения присяги новому государю, Николаю Павловичу.
Дворянская Москва, подобно невской столице, была потрясена декабрьским мятежом, «нелепой трагедией наших безумных либералистов», по словам историка Н.М. Карамзина. Попытка государственного переворота, убийство генерал-губернатора М.А. Милорадовича, ранение нескольких генералов, попытка убить великого князя Михаила Павловича, открывшиеся планы убийства молодого царя, а возможно, и всей царской Семьи, намерения одним махом освободить помещичьих крестьян и ввести конституцию ошеломили людей. Многие переживали за родных и знакомых, оказавшихся в той или иной мере причастными к мятежу. Одни осуждали заговорщиков за легкомыслие, грозившее кровавой смутой, другие задумывались над иными, ненасильственными способами коренных преобразований в стране. Думал об этом и Филарет.
В письме к наместнику Свято-Троицкой Лавры архимандриту Афанасию он писал: «Более и более открывается, от каких ужасов и мерзостей избавил нас Бог, укрепив Государя в 14 день декабря. Молитесь, чтобы зло сие правдою и мудростию совсем уничтожено было. Но есть люди, которые после посещения Божия, о котором предварительно говорили, теперь еще говорят о таящемся на нас гневе Божием».
Вероятно, владыка Филарет очень хотел донести до молодого государя эту мысль: со злом мятежа следует бороться не только путем законных репрессий, но также «правдою и мудростию», иначе говоря, уничтожением самих основ возникновения антиправительственных помышлений, оснований для гнева Божия.
Спустя неделю после оглашения в Успенском соборе исторических документов владыка Филарет по обычаю отслужил молебен и произнес слово к новоизбранным судьям Московской губернии. Он говорил о законе, явно имея в виду декабрьских мятежников: «Закон есть опытом утвержденный разум не одного человека, но правительства, целого народа, многих поколений: как может сравниться с ним разум одного какого-либо человека?.. Боящийся Господа имеет закон, в котором все множество законов заключается, все разнообразие законов согласуется. Ибо если цель всех законов есть правда, порядок, благо и если всеобщее основание всякого блага, порядка, правды лежит во благой, премудрой и святой воле Божией, то всеобщее основание и корень законов есть не делать и не попускать ничего противного воле Божией, а сие-то и есть бояться Господа».
И очевидно адресуясь к занятому расследованием мятежа Императору Николаю Павловичу, в характере которого имелись и горячность, и мстительность, владыка произнес призыв к милосердию: «Боящийся Господа не повредит суда по любви к другу или по ненависти к врагу, поелику он никого не любит паче Бога и по любви к Нему хранит суд; а врагов он не имеет, потому что, боясь Бога, боится и закона Божия, повелевающего любить врагов».
В событиях декабря 1825 года владыка Филарет явно выступает в двух ипостасях: архипастыря и государственного мужа, равно мудрого и энергичного. Он проявил себя в те дни большим государственником, чем весь Государственный Совет, отказавшийся присягнуть Николаю Павловичу несмотря на открытую волю покойного Александра I. Владыка Филарет, напротив, действовал в соответствии с законами и обстоятельствами: он санкционировал присягу Константину Павловичу ради сохранения порядка, а присягу Николаю Павловичу – лишь после получения официального манифеста о восшествии того на престол.
Стоит заметить, что в планах декабрьских мятежников обнаружилось их намерение после победы восстания и свержения династии Романовых включить в состав временного революционного правительства наряду с М.М. Сперанским, А. П. Ермоловым, Н.С. Мордвиновым и архиепископа Филарета (Дроздова). Конечно же, сам владыка не имел и не мог иметь никаких контактов с заговорщиками, не случайно Николай Павлович распорядился в отношении него не вести даже никакого расследования. Однако очевидно, что к тому времени в общественном сознании уже сложился образ владыки Филарета как мудрого, смелого и дальновидного деятеля, равно способного к различным видам деятельности и пользующегося уважением в народе.
Это, видимо, и насторожило государя Николая Павловича, крайне ревниво относившегося к престижу царской власти, не терпевшего ни малейшей самостоятельности в действиях и мыслях и опасавшегося независимых людей. Не случайна резкая реакция Императора спустя несколько лет после декабрьского мятежа на совет князя А. Н. Голицына:
– Государь, посадите Филарета в Государственный Совет, он там сделает за десятерых.
– Что это ты вздумал мне давать советы, князь? – ответил на это Николай Павлович, – Я знаю, что Филарет настраивает против меня Москву.
Император Николай Александрович
Правда, в благодарность за действия Московского архипастыря Николай Павлович прислал ему бриллиантовый крест на клобук, а в день своей коронации 22 августа 1826 года даровал сан митрополита. Тем не менее отношения между царем и митрополитом Московским сложились непростые: с одной стороны – безусловное подчинение верноподданного, но при твердой верности своим убеждениям, с другой – настороженная уважительность при ревностном стремлении главенствовать. Многозначительно позднейшее признание святителя: «Когда я был в Петербурге, я был свидетелем многих событий, которые не всем доступны были. И начал было я писать записки о том, что мне было известно, и написал порядочную тетрадь. Но потом увидел, что мне не все было известно, и сожег».
Конфликты, подчас возникавшие между царем и митрополитом, нередко прорывались на поверхность, но это уже рассказ о московском периоде жизни святителя.
Часть вторая
Митрополит Московский
Глава 1
На кафедре святителей Петра и Алексия
Путь святителя Филарета к древней и славной кафедре Московской оказался непростым. Вернемся на несколько лет назад.
Архиерейская хиротония владыки Филарета (Дроздова) состоялась 5 августа 1817 года в Свято-Троицком соборе Александро-Невской Лавры и привлекла большое внимание. Общее мнение было, что новый владыка более чем достоин этого сана. Менее однозначной оказалась реакция самого тридцатипятилетнего архиерея – епископа Ревельского, викария Санкт-Петербургской епархии, ректора Санкт-Петербургской духовной академии и настоятеля Московского Новоспасского монастыря.
Епископское служение в Церкви есть служение особое, и для недавнего воспитанника митрополита Платона (Левшина) оно было окружено ореолом божественности. Епископ – глава Церкви. Но из рассказов митрополита Платона, а еще более – из наблюдений за петербургской действительностью питомец Троицкой Лавры знал о трудностях и опасностях епископского служения. Епископ всегда стоит на границе мира горнего и мира дольнего, он защищает Церковь от угроз извне и борется против угроз внутри Церкви. Сколько преткновений на этом пути, сколько соблазнов и искушений…
Например, спустя месяц после хиротонии владыка Филарет вместе с царским Двором отправился в Москву. Там предстояла закладка храма в честь Рождества Христа Спасителя – дело явно благое. Смущало многих москвичей то, что по мысли молодого архитектора А. Витберга строительство предполагалось осуществить на Воробьевых горах – самой возвышенной точке города и самой окраинной, там и жилья-то поблизости не было. Кто придет туда молиться? А если не будет молящихся – для чего же храм? Наконец, первоначальный величественный проект Витберга был воодушевлен мистическими идеями «всеобщей христианской религии» и выполнен в стиле западных храмов. Не лежало сердце Филарета к этому проекту, но воля царская – закон, и он смолчал, присутствовал на закладке храма.
15 марта 1819 года именным высочайшим указом епископу Филарету повелено быть архиепископом Тверским и членом Святейшего Синода. Несколько месяцев ушло на завершение дел в академии, он не мог пропустить выпускные экзамены в июле. Тем временем навалились дела синодальные, он внимательнейше прочитывал десятки дел и выносил свое суждение, как правило благоприятное, на общее рассмотрение собратьев-архиереев. Он испытывал большое удовлетворение от этих трудов, но, с другой стороны, ощущал вину перед тверской паствой и духовенством.
Лишь в мае 1820 года архиепископ Тверской Филарет смог отправиться на объезд своей епархии. За три месяца он объехал все приходы, произнес несколько проповедей в Твери, начал благоустраивать епархиальную семинарию. А уже 26 сентября 1820 года именным высочайшим указом архиепископу Филарету повелено быть архиепископом Ярославским. В Ярославском крае владыке и побывать не удалось, только успел между заседаниями Святейшего Синода направить приветственное послание к ярославской пастве.
3 июля 1821 года именным высочайшим указом архиепископу Филарету повелено быть архиепископом Московским и Свято-Троицкой Лавры архимандритом с присутствием в Московской синодальной конторе.
Поделиться книгой: