Помоги проекту - поделись книгой:
Обрадованный владыка направил бумаги в Синод, на всякий случай указав Дроздова четырьмя годами старше. Митрополиту Платону, вступившему уже в восьмой десяток лет, мечталось, как в тихом уединении созданной им Вифанской обители он и молодой инок будут прогуливаться вдвоем в неспешных беседах о возвышенном, а когда призовет его Господь, Дроздов произнесет над его гробом последнее слово, подобное слову Григория Богослова об усопшем Василии Великом…
16 ноября 1808 года в Трапезной церкви Лавры состоялось пострижение Василия Дроздова в монашество с именем Филарет в честь святого Филарета Милостивого, а спустя пять дней митрополит Платон рукоположил его в первый священный сан – во иеродиакона.
Память святого праведного Филарета Милостивого празднуется в первый день декабря (14 декабря по новому стилю). Родился он в семье богатого византийского земледельца в 702 году и с детских лет выделялся благочестием и целомудрием. Филарет отличался необыкновенной добротой и щедро делился своим имуществом со всяким нуждающимся. Его богатства от этого стали уменьшаться, а опустошительное арабское нашествие привело его к полному разорению. Земли его захватили соседи, оставшихся пару волов и корову с теленком вопреки протестам жены и ропоту детей он сам отдал бедным просителям. Даже мед из единственного оставшегося у него улья он раздавал и, подобно Иову Праведному, непрестанно славил Бога. И Господь вознаградил его: внучку Филарета, красавицу Марию, взял в жены Император Константин VI Багрянородный. Но Филарет и после получения богатых царских даров и почестей не изменился, он по-прежнему все раздавал нищим и прожил в мире и покое до девяноста лет. Казалось бы, какой здесь пример для одинокого инока, лишенного богатства? Два важных урока дало житие Филарета Милостивого его молодому
соименнику: служи Богу больше, чем людям, но людям отдавай все, что имеешь.
Выбор для него был сделан. Казалось, инока Филарета ожидает славный путь служения в обители преподобного Сергия, но Провидение судило иначе.
В декабре Комиссия духовных училищ, созданная в 1808 году при Святейшем Синоде, потребовала прибытия в Санкт-Петербург иеродиакона Филарета и еще двух из лучших лаврских учителей. Попытки митрополита Платона отстоять своего любимца оказались напрасными. Сам же он, не желая покидать родную Лавру и своего покровителя, отказался, однако, подать соответствующее прошение, сказав митрополиту: «Я уже подал одно прошение – о пострижении меня в монашество. Произнеся тогда обет послушания, я отрекся от своей воли и теперь другого прошения подать не могу».
Глава 4
Свеча на свещнике
29 декабря 1808 года иеродиакон Филарет с товарищами выехал из Лавры. Дорога заняла пять дней, и в начале января 1809 года троицкие учителя прибыли в невскую столицу.
«Я поехал в Петербург в начале января 1809 года, – вспоминал позднее митрополит Филарет. – В это время были сильные морозы, доходившие до тридцати градусов. Дорогою я простудил ноги, так что и в поздние годы чувствовал боль в ногах».
Санкт-Петербург.
Вид Александро-Невской Лавры. 1820-е гг.
Санкт-Петербург произвел сильное впечатление на приехавших. Они знали Москву, но древняя столица в то время мало отличалась от провинциальных городов России, разве что Кремль, да торговые ряды, лавки и амбары в Китай-городе, да несколько дворцов вельмож придавали ей столичный облик. Просторно раскинувшаяся, с садами и огородами, с недлинными улицами и кривыми переулками, одно– и двухэтажная, утопавшая зимой в высоких сугробах, Москва вдруг увиделась троицким учителям большой деревней.
Санкт-Петербург же не только по названию, но и внешнему виду оказался воистину столицей, причем столицей европейской. Поразил своей шириной и длиной Невский проспект, величественная панорама Невы с Петропавловской крепостью, толчея толпы на улицах, бесконечная вереница карет, возков и саней на мостовой, множество военных, пеших и верховых, в разных мундирах, а в Александро-Невской Лавре – непривычно светское здание собора и внутреннее его убранство: вместо икон висели картины…
Однако встретили приехавших по-московски радушно. Архимандрит Евграф[2] всех разместил удобно, а иеродиакона Филарета даже пригласил в свои покои. Едва прошли боли в ногах, приехавший инок отправился представляться начальству. И это был первый из множества уроков, полученных им той зимой: не теряй времени, дело надо делать. 4 января Дроздов представился митрополиту Санкт-Петербургскому Амвросию (Подобедову), а затем архиепископу Калужскому Феофилакту (Русанову). Оба они входили в Комиссию духовных училищ – высший орган управления духовными школами, от них теперь зависела его судьба.
Позднее митрополит Филарет вспоминал, как отец Евграф повез его к владыке Феофилакту. То была личность известная и примечательная. Благодаря своим талантам и способностям, отличному знанию французского языка и изысканным светским манерам Феофилакт сделался известным при Дворе, в тридцать два года был возведен во архиепископа Калужского и открыто метил на столичную кафедру и на место первенствующего члена Святейшего Синода. Поддерживал Феофилакта его однокашник по семинарии, а ныне статс-секретарь Михаил Михайлович Сперанский, оказавшийся в большом фаворе у государя Александра Павловича. Важно отметить, что честолюбие было важной, но не главной страстью владыки Феофилакта. Подобно многим церковным деятелям, он стремился к поднятию Русской Церкви из того приниженного положения, в котором она оказалась; Феофилакт желал поднять авторитет приходского священства, образно говоря, переобуть его из лаптей в сапоги и ввести в дворянские салоны. С этой целью по его инициативе и при поддержке Сперанского была создана упомянутая выше комиссия по духовному образованию – создана вроде бы при Синоде, но прямо Синоду, в котором заседали старые консервативные архиереи, не подчинявшаяся. Словом, Феофилакт был личностью крупной и яркой, и троицкий инок сразу это ощутил.
Архиеп. Феофилакт
(Русанов)
Архиепископ «спросил, чему я учился, – вспоминал митрополит Филарет. – Я отвечал: “Философии”. Он вздумал сделать мне экзамен, спросил, что есть истина. Я, знакомый только со старыми вольфианскими и лейбницевскими понятиями философскими, отвечал: “Истина логическая есть то-то, истина метафизическая – то-то”. Феофилакт не удовольствовался, спросил, что есть истина вообще? Я затруднялся, не знал, что отвечать. Спасибо ректору, он вывел из замешательства шуткою. “На этот вопрос, – сказал он Феофилакту, – не дал ответа и Христос Спаситель”. Вопросы Феофилакта перешли к языкам. Узнав о знакомстве моем с языками древними – еврейским, греческим и латинским, он рекомендовал непременно учиться и какому-нибудь из новых, а в особенности французскому, уверяя, что на нем пишут или на него переводят все примечательное в науке. Это заставило меня обратиться к изучению французского языка. Может быть, впрочем, было бы лучше, если бы я знал немецкий язык. Для первоначального чтения, после ознакомления с французской грамматикою – самоучкою, попались мне сочинения Шведенборга[3], которые, несмотря на совершенное несогласие с его направлением, всем навязывал читать Феофилакт».
Калужскому архиепископу нужны были не только преподаватели в столичные духовные академию, семинарию и училище. Ему требовались молодые сторонники, послушные исполнители его планов, образованные и открытые новым идеям. К Дроздову он, однако, сразу же отнесся настороженно, зная о его близости к митрополиту Платону, своему критику и противнику. Тем не менее он попытался привлечь иеродиакона Филарета на свою сторону. Советы же изучать французский язык и читать труды Сведенборга он давал всем.
По словам самого святителя, в то время он ощущал себя «молодым человеком без поддержки, без связей». Быстрый умом инок Филарет вскоре понял, что все его познания, приобретенные в Лавре, важны, но неполны без соотнесения с достижениями современной европейской культуры, без учета уровня развития современного общества со всеми его ошибками и обретениями.
Теософская система шведа Эммануила Сведенборга, получившая в конце XVIII – начале XIX века очень широкое распространение в Европе, основывалась на христианских началах, но отвергала Церковь и все ее учение. В системе Сведенборга был истинен и действителен лишь Богочеловек Иисус Христос, а весь остальной мир представлял собой видимость чего-то; богообщение и спасение оказывались возможными помимо всяких сообществ, в том числе церковных, одним лишь напряженным общением любого человека с Богом. После смерти теософа в Лондоне образовалась особая сведенборгианская «церковь Нового Иерусалима», а его книги с критикой протестантизма, обоснованием его учения и описанием его духовных видений стали пользоваться широкой популярностью и в России.
Почему это произошло? Образованное русское дворянство, насильственно оторванное по воле Петра от вековых традиций и самобытного уклада жизни и насильственно европеизированное, больше привыкшее читать на иностранных языках, чем на русском, уже не могло удовольствоваться простым слушанием малопонятных церковных служб на церковнославянском языке и затруднялось чтением Библии по-церковнославянски. Без веры жить оказалось невозможно, но дворянские умы смущали непонятность богослужения и ремесленное требоисполнение русских батюшек. Оттого в своих духовных исканиях они стали тянуться к новейшим достижениям европейского ума.
И иеродиакон Филарет понял, что ему предстоит либо подняться на новый уровень познаний для успешного служения в Петербурге, либо смиренно вернуться в тихую Троицкую Лавру, за стены которой пока не проникают новомодные учения. Люди дюжинные удовольствовались бы имеющимся. Дроздов же прилагал к своей жизни евангельскую притчу о талантах буквально, верил в истинность слов:
Только 1 марта 1809 года состоялось назначение иеродиакона Филарета учителем риторики в духовной семинарии, затем бакалавром философии и инспектором семинарии. На предназначавшееся ему место учителя высшей риторики в духовной академии был назначен иеромонах Леонид (Зарецкий). Архимандрит Евграф трижды ходатайствовал перед Комиссией о назначении своего друга в академию, но владыка Феофилакт воспротивился, ощутив внутреннюю свободу и независимость Дроздова. За огорчением последовали утешение и радость. 28 марта, в праздник Святой Пасхи, митрополитом Амвросием он был рукоположен в сан иеромонаха.
В письме отцу иеромонах Филарет сообщал: «О моем расположении спрашивали не иначе как мимоходом, а потому я не мог отвечать решительно. Между тем поручен мне был класс риторики на время. Отец ректор по требованию Комиссии рекомендовал меня в бакалавра богословия в академию и надеялся и обнадеживал в исполнении сего представления. Сверх всякого чаяния сделан я, как уже писал к Вам, бакалавром философии и инспектором в семинарии, хотя представлены были Его Высокопреосвященством другие… Вы знаете, думаю, что я люблю богословие, ибо нахожу в нем утешение, но теперь должен заниматься холодною философиею. Имев к ней прежде мало внимания, теперь чувствую свои недостатки, однако это не так беспокоит, как обязанность наблюдать поведение двух или трех сот человек, из коих я до вступления в должность ни одного не знал. Заседание в семинарском правлении так же для меня ново и тем паче затруднительно, что все члены (отец ректор, я и эконом) новоназначенные…
Теперь Вы видите мое положение, которого я и сам еще не осмотрел совершенно. Ход здешних дел весьма для меня непонятен… Жалованье мое здесь менее, нежели прежнее троицкое. Стола еще не имею, ем по-христиански – хлеб и воду с вином. Это с тех пор как имею свою комнату. Хлеба ржаного и пшеничного в день надобно мне копеек на двадцать. Вот мое изобилие! Климат здешний много меня не беспокоит, только мокроты много. Раза два припадал от простуды, но легко и ненадолго, не знаю, что весна покажет…».
9 августа иеромонах Филарет назначен ректором учрежденного при семинарии духовного уездного училища с оставлением всех имеющихся обязанностей. Из этого можно сделать вывод, что молодой инок не согнулся под тяжестью многих трудов, да еще в непривычных условиях. Он сумел не просто устоять, но показать себя с лучшей стороны, показать не лестью или покорностью, а своим добросовестным трудом. В качестве инспектора семинарии он еженедельно являлся к владыке с докладами. Митрополит Амвросий сумел оценить способности Дроздова, присущее ему редкое сочетание кипучей энергии с тщательностью и скрупулезностью, его объективность и правдивость. Они ощутили друг в друге нечто общее, сблизились и стали доверять друг другу.
Общими усилиями архимандрита Евграфа и митрополита Амвросия состоялось назначение Дроздова во вновь созданную в 1809 году первую в России духовную академию – Санкт-Петербургскую, но, увы, ее вновь назначенный первый ректор отец Евграф не дожил до этого – он скоропостижно скончался от чахотки в ноябре 1809 года. А вскоре, 8 февраля 1810 года, иеромонах Филарет был переведен в духовную академию бакалавром богословских наук, ему было также поручено чтение курса церковной истории. Новое место, новые, более сложные задачи, но он был счастлив – то было дело по нему.
Новый ректор академии архимандрит Сергий (Крылов) принял Дроздова дружески, поселил рядом со своей кельей, опекал его, позволил ему пользоваться своими книгами, разделял с ним трапезу. От такой доброжелательной обстановки, а главное – с избавлением от крайне хлопотного и чуждого натуре Дроздова инспекторства, он ощутил прилив новых сил.
В новосозданной духовной академии недоставало учебных пособий по самым важным курсам. Иноку Филарету пришлось самому составлять учебные книги, причем по предметам, которые ему не преподавали, – к примеру, церковное право или церковные древности. Конспекты каждого курса он представлял для предварительного рассмотрения в Комиссию духовных училищ. Для подготовки к лекциям он просиживал вечера напролет над книгами, но каждый день входил в аудиторию подготовленным.
Позднее его лекции критиковали за компилятивный характер, да и сам он невысоко их оценивал, пусть так, но ведь он начинал на пустом месте. Студенты находили его блестящим и вдохновенным профессором: «Речь внятная; говорил остро, высоко, премудро, но все более к уму, менее к сердцу. Свободно делал изъяснение Священного Писания, как бы все лилось из уст его. Привлекал учеников так к слушанию себя, что, когда часы кончались ему преподавать, всегда оставалось великое усердие слушать его еще более, без ястия и пития. Оставлял он сильные впечатления в уме от учений своих».
Нельзя не сказать о том, что новым назначением иеромонах Филарет был обязан не только своим талантам, но и обретенному им покровителю – митрополиту Амвросию (Подобедову), главе Санкт-Петербургской и Новгородской епархии, первенствующему члену Святейшего Синода.
Этот маститый иерарх, не отличавшийся ученостью, но бесхитростный, добродушный и стойко державшийся обычаев доброй старины, нуждался в помощнике. Он ласково принял троицкого инока в отличие от гордого и самоуверенного архиепископа Феофилакта.
Владыка Амвросий не менее своего калужского собрата стремился к возрождению Русской Церкви, но при этом не спешил заимствовать плоды западной учености, а уповал на естественные улучшения по воле Божией.
Митр. Амвросий
(Подобедов)
Он не желал упускать академию из-под своего контроля, а Феофилакт стремился там владычествовать, нетерпеливо ожидая своего возведения в митрополичий сан. Троицкий инок должен был выбирать. Феофилакта он оценил как человека «корыстолюбивого» и «светского направления. Какая бы порча была для целой Церкви, если бы такой человек был первым митрополитом!».
Конечно же, дело здесь не сводилось лишь к состязанию честолюбий церковных иерархов – личность каждого из них означала определенное направление развития церковной жизни.
Иеромонах Леонид (Зарецкий), также прибывший от Троицы, но принявший сторону владыки Феофилакта, читал в академии эстетику. Читал плохо, путанно и поверхностно, не зная многих понятий из философской системы Канта.
Студенты были недовольны. Зарецкий же воспылал завистью к своему товарищу Филарету, у которого все удавалось. В том 1810 году владыка Феофилакт пригласил в академию немца Игнатия Фесслера, начавшего читать несколько курсов и перетянувшего к себе студентов от Зарецкого. Неожиданно для последнего лекции ученого немца встретили резко критическое отношение со стороны ряда преподавателей, в том числе иеромонаха Филарета. Этого Зарецкий понять не мог, ведь Фесслер, как создатель новой масонской ложи, пользовался покровительством самого Сперанского, и выступать против него было опасно для карьеры[4]. Удивительно ли, что инок Леонид (Зарецкий), служивший лицам, а не делу, остался в безвестности, а для иеромонаха Филарета самозабвенное служение делу стало естественным способом возвышения.
Принимая многое доброе из западной науки, иеромонах Филарет чутко примечал идущие оттуда вредные влияния. Многознающий Игнатий Фесслер стал проповедовать в духовной академии идеи мистические, близкие к пантеизму, фактически отрицая Церковь Христову. Удалить его из академии оказалось возможным лишь в июне 1810 года, когда в своем конспекте о древней истории Восточной Церкви он описал православное богослужение состоящим из «двух элементов: лирического и драматического». Позднее удалили преподавателей французского языка де Бое и немецкого языка Отто Смольяно: первый распространял среди студентов идеи католичества, а второй – протестантизма. Курсы Фесслера передали Дроздову, курсы иностранных языков – другим русским преподавателям.
Труды в академии занимали почти все время Дроздова, это и утомляло, и радовало его. Он постепенно вырабатывал свой образ жизни – вечного труженика, занятого с рассвета до заката. Без сомнения, он уделял много внимания и своей внутренней монашеской жизни. В этом ему надежным наставником служил святой Григорий Богослов, писавший полторы тысячи лет назад, но будто обращаясь к нему сегодня: «Желаю также, чтобы ты богател одним Богом, а целый мир почитал всегда наравне с паутинными тканями».
Однако жизнь устраивалась вопреки тем планам, что он лелеял в обители преподобного Сергия: вместо тишины и покоя почти деревенской монашеской обители – хлопотливая и шумная суета в центре столичной жизни, вместо степенного служения у мощей преподобного и одной-двух лекций в семинарии – выматывающее силы составление совершенно новых курсов, вместо тесного круга троицких иноков и старца-митрополита – косые взгляды завистников, ехидные отзывы и тайные наветы недоброжелателей.
В столице, вблизи царя и центра церковной власти, он оказался в обстановке накаленного честолюбия, беспрестанной лести и угодничества, влиявших и на церковную жизнь. Конечно же, это тяготило его, временами порождало скорбные мысли и уныние. Его иноческий путь, видевшийся прямым и открытым, оказывался очень непростым, требовал осторожности, внимания, сдержанности.
Он изливал свои переживания и чувства в письмах, помня, впрочем, о перлюстрации корреспонденции почтовыми чиновниками и полагаясь более на оказии.
«Любезнейший друг и брат! – писал Дроздов священнику Григорию Пономареву 5 января 1811 года, – Почти терял я надежду что-нибудь знать о тебе. Перемена состояния, имени, жилища закрыла меня от тебя; я, сжегши твои письма при торопливом отъезде из Сергиевой Лавры, позабыл, как надписывать к тебе письма… Наконец письмо твое сверх чаяния мне тебя возвратило. Суди посему о радости, с какою я получил оное… К здешней жизни я не довольно привык и едва ли когда привыкну более. Вообрази себе место, где более языков, нежели душ, где надежда по большей части в передних, а опасение повсюду, где множество покорных слуг, а быть доброжелателем почитается неучтивым, где роскошь слишком многого требует, а природа почти во всем отказывает, – ты согласишься, что в такой стихии свободно дышать могут только те, которые в ней или для нее родились. Впрочем, есть люди, которых расположениями я сердечно утешаюсь…»
30 июня 1811 года Император Александр Павлович пожаловал иеромонаху Филарету Дроздову наперсный крест с изображением Спаса Нерукотворного, обложенным 32 бриллиантами, 16 топазами и 230 малыми рубинами. Уже через несколько дней, 5 июля 1811 года, иеромонах Филарет был возведен в сан архимандрита, 11 марта 1812 года назначен ректором Санкт-Петербургской духовной академии, а 27 марта высочайшим указом определен настоятелем Юрьевского монастыря вблизи Новгорода, одной из старейших монашеских обителей.
В 1815 году выходит в свет книга архимандрита Филарета «Разговоры между испытующим и уверенным о Православии Восточной Греко-Российской Церкви», написанная в соответствии с пожеланием Императрицы Елизаветы Алексеевны, супруги царствовавшего тогда Императора Александра I. Книга была составлена в известной на Западе диалогической форме, подобно знаменитым диалогам святого Григория Двоеслова, в ней чувствуется знание «Точного изложения православной веры» преподобного Иоанна Дамаскина и многих «Слов» святителя Григория Богослова, чья глубокая мысль и чеканная точность стиля явно покорили архимандрита Филарета. В этой книге ректор академии проявил не только незаурядные способности апологета и полемиста, но и немалый художественный дар. Книга легко читается, увлекает читателя.
В 1816 году выходят из печати его «Начертания церковно-библейской истории» и «Записки, руководствующие к основательному разумению книги Бытия, заключающие в себе и перевод сея книги на русское наречие» с посвящением государю Императору Александру Павловичу. Нельзя не поразиться этой работе. Как смог молодой монах, загруженный множеством текущих административных и учебных дел, не только найти время, но и основательно проработать ранее неизвестные ему богословские труды, комментарии и критические издания Ветхого Завета, вышедшие в Германии и Англии? Но прочитал, осмыслил и дал подробнейшее толкование первой книги Библии с использованием известных ему рукописных текстов на древнегреческом, древнееврейском и латинском языках. Надежной опорой в его работе стали книги немецкого теолога Иоганна Франца Буддея, особенно вышедшее в 1727 году в Лейпциге «Историко-богословское введение в мир богословия и его частей».
Стоит оценить и смелость архимандрита Филарета. Он не удовольствовался церковнославянским переводом, а предложил читателю текст Священного Писания на современном русском языке, переведенный с еврейского оригинала и дополненный в соответствии со славянским текстом по греческому оригиналу Септуагинты. Это качество святителя – всегда давать больше того, чем ожидают от него, – неизменно поражало окружающих.
Великий церковный труженик становится известным высшему петербургскому свету и Двору, его узнают и принимают видные сановники и аристократы, авторитет его вознесся на большую высоту и стал бесспорным. В чем причина столь стремительного возвышения? Конечно, не только в богословских заслугах и черновых трудах по духовным учебным заведениям. Причина – в проповедях Филарета.
Глава 5
Проповедник
Первой проповедью иеромонаха Филарета, получившей в Петербурге в 1810 году известность, стало слово в день Благовещения Пресвятой Богородицы, произнесенное в Троицком соборе Александро-Невской Лавры. Там собирались слушатели искушенные – монашествующие, представители столичной аристократии, прихожане из торговцев и мещан, все они кого только не слушали, удивить их было трудно. Но вышедший на амвон худой и невысокий монах удивил молящихся. Его слово оказалось выстроенным по привычным законам церковного красноречия, однако было полностью лишено выспренной риторики, столь привычной для церковных людей.
«Так, христиане, сии временные противности Царства Христова и его, так сказать, изгнание из мира, иногда явное и грубое, иногда тонкое и хитрое, суть такие события, которые предопределил человеколюбивый Бог в пользу любящих Его человеков. Он искушает их яко злато в горниле, дабы приять их, наконец, яко всеплодие жертвенное. Мир есть то горнило, в котором огнь искушений, постепенно разрушая плоть, очищает сокровище духовное и возвышает цену его пред очами неба…»
Сознавал ли кто из слушавших молодого монаха, насколько искренним, от горячего сердца было его слово? «Вообразим, например, что Христос внезапно явился бы в сем храме, подобно как некогда в Иерусалимском, и, нашед здесь, как там,
Мир сей не царствует, но рабствует! – утверждал проповедник. «Если исключить от него тех, которые всем его званиям предпочитают звание христианина, то в нем останутся одни рабы – рабы честолюбия, рабы злата, рабы чрева, рабы сладострастия и, все вместе, рабы самолюбия… Отврати, верующая душа, очи твои, еже не видети суеты; обратися в покой твой и втайне ищи тихого, безмятежного Царствия Божия в себе самой… В живой вере и в твердом уповании, в чистой совести, в ангельской любви – здесь Царствие Божие… Все сие – начало блаженства, скоро – бесконечность! Теперь оно в меру, скоро без меры! Сие заря утренняя, скоро день невечерний! Сие бдение полночное, скоро торжество брачное!»
Неожиданно для Дроздова некоторые молящиеся подходили к нему после службы и благодарили за проповедь. Они поняли главное сердечное чувство проповедника: не желание обличать и укорять, а призыв обратить свой духовный взор к Богу, поверх житейской суеты служить Богу, не смущаясь своей слабостью верить в неисчерпаемое милосердие Божие.
В 1811 году митрополит Амвросий поручил Дроздову произнести в Лавре слово в праздник Пасхи. «Так, Он воскрес, христиане! – торжественно начал проповедник, – Как одно мгновение изменяет лицо мира! Я не узнаю ада, я не знаю, что небо и что земля. Ад ли это, заключивший рабов проклятия, который теперь отдает сынов свободы? Земля ли это, где Божество сияет пренебесною славою? Небо ли это, где поселяются земнородные и царствует человечество? Непостижимое прехождение от совершенного истощания к полноте совершенства, от глубочайшего бедствия к высочайшему блаженству, от смерти к бессмертию, из ада в небо, из человека в Бога! Великая Пасха!»
Владыка Амвросий был восхищен великолепной проповедью. Сила и поэтичность слова, глубокое раскрытие в нем смысла новозаветной Пасхи привели его в восторг. И не только его.
Дроздова подозвал к себе обер-прокурор Святейшего Синода князь Александр Николаевич Голицын и поздравил с очень удачной проповедью. Князь бесцеремонно разглядывал молодого монаха и пожелал ему почаще проповедовать в Лавре. Дроздов сдержанно поблагодарил его и ожидал возможности отойти. Он нисколько не обольщался таким знаком внимания со стороны близкого друга государя. Он хорошо помнил их первую встречу. Спустя много лет митрополит Филарет не без юмора рассказал о ней своему биографу Николаю Сушкову.
Обер-прокурор князь А.Н. Голицын
Весной 1809 года был праздник в Таврическом дворце. Пригласили и духовенство, которое разместилось на хорах. Митрополит Амвросий взял с собой недавно прибывшего из Троице-Сергиевой Лавры иеродиакона Филарета. Тому показались крайне странными и недуховное празднество, и скачка вперегонку многих карет и колясок четвернёй, и пестрые толпы мужчин и женщин, суетливо рассыпающиеся по залу во все стороны без видимой цели, и громовая музыка, перекрывающая шум и говор. Он впервые в жизни видел все это. На хоры поднимается небольшого роста человек в вышитом мундире со звездой и лентой, вертляво расхаживает посреди членов Синода, кивает им головой, пожимает им руки, мимоходом бросает слово тому-другому. «Какое странное существо!» – подумал иеродиакон. Митрополит подвел его к человеку в мундире, представил, тот о чем-то спросил, но растерявшийся инок молча поклонился ему и отошел. То была первая встреча Дроздова с князем Голицыным. «Каким же неуклюжим дикарем показался тогда я ему! – вспоминал митрополит Филарет, – Что он должен был подумать обо мне? И теперь смешно, как придет на память мое неведение светских условий… Смешон был я тогда в глазах членов Синода. Так я и остался чудаком».
Да, инок Филарет остался чудаком в глазах света, потому что не включался в гонку честолюбий и борьбу за свое благополучие, а просто трудился, но за два года в столице он постиг правила светской жизни и, как даровитый человек, научился следовать им. Поэтому в праздник Пасхи князь Голицын увидел перед собой не диковатого провинциального монаха, а вполне светски держащегося священнослужителя, которого можно и ко Двору представить.
3 октября 1811 года в новопостроенном Казанском соборе отпевали графа Александра Сергеевича Строганова, по табели о рангах – действительного тайного советника, по душевному складу – великодушного мецената: Казанский собор был построен бывшим крепостным графа Воронихиным. Похороны столь знатного и богатого человека привлекли множество молящихся, в храме собрался «весь Петербург». И потому произнесенное иеромонахом Филаретом слово мгновенно сделалось широко известным. «В мире отходишь ты, знаменитый муж, но можем ли мы провожать тебя в мире?..» – так начал он свою проповедь, по содержанию – традиционно нравоучительную, по форме – построенную в традициях церковной риторики, напоминающую проповеди Феофана (Прокоповича) и Платона (Левшина). Но необычными были энергия слова, его краткость, простота выражений, прямое обращение к стоящим в храме людям, а не к абстрактным слушателям. Текст проповеди был передан в Зимний дворец, и там его оценили. Именно тогда Императрица Елизавета Алексеевна обратилась с просьбой к высокоталантливому иноку: составить в письменной форме разъяснения относительно различий в вере Православной Восточной и Западной Римо-Католической Церкви. Ей действительно хотелось разобраться в этом вопросе, и полученное от иеромонаха Филарета Дроздова разъяснение оказалось вполне убедительным. Она похвалила мужу протеже князя Голицына.
Впрочем, князь Александр Николаевич поначалу не понял Филарета, который казался ему просто талантливым самородком из духовенства. Но вот князь пригласил его 23 октября 1812 года освятить свою домовую церковь, послушал еще одну филаретовскую проповедь – о молитве «Отче наш» – и мнение его изменилось.
Филарет был вечный труженик и вечный ученик. Сознавая в себе отпущенный от Бога дар слова, он немало трудился над своими проповедями, определял свои темы, вырабатывал свой стиль.
В первые петербургские годы, начитавшись французских проповедников Жана Батиста Массийона и Франсуа Фенелона, он увлекался замысловатостью выражений и игрой слов. Впрочем, иные слушатели отмечали возрастающее влияние на Филарета знаменитого французского проповедника Жака Боссюэ, который начинал свои проповеди очень просто и затем достигал высшего пафоса, почти не прибегая к риторическим приемам. Конечно же, архимандрит Филарет обращается также к опыту митрополита Платона и святых отцов Церкви – Иоанна Златоустого и особенно любимого им Григория Богослова. Он не стесняется заимствовать опыт у маститых проповедников, сказывается и его искренняя увлеченность книгой Фомы Кемпийского «О подражании Христу» и пылкими трактатами Якова Бёме, но все это он творчески перерабатывает. Долгие размышления и поиски точного слова приносят результаты. Возрастает искренность и сила религиозного убеждения, глубина раскрытия основ христианского учения, тонкий психологический анализ и правдивость выражений. Язык филаретовских проповедей гармонично сочетает ясность и простоту нового стиля с величавой торжественностью церковнославянского языка. При всем при том, по точному выражению протоиерея Георгия Флоровского, «проповедь у Филарета всегда была благовестием, никогда не бывала только красноречием».
«Чего теперь ожидаете вы, слушатели, от служителей слова? Нет более слова» – так неожиданно просто и строго начал свою проповедь архимандрит Филарет в Троицком соборе Александро-Невской Лавры в Страстную Пятницу 1813 года. Затем развернул перед молящимися целый богословский трактат о значении Креста для спасения христианина. Князь Голицын услышал тогда и ясный ответ на свой давний вопрос о Гефсиманском страдании Христа: так ли уж тяжело было оно для Богочеловека? «…Чаша, которую подает Ему Отец Его, есть чаша всех беззаконий, нами содеянных, и всех казней, нам уготованных, которая потопила бы весь мир, если б Он един не восприял, удержал, иссушил ее».
Естественно, что когда Император поинтересовался, кому будет поручено произнесение 13 июня 1813 года прощального слова перед погребением героя Отечественной войны фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, князь Голицын ответил: «Конечно же, Ваше Величество, лучшему нашему проповеднику – архимандриту Филарету!».
Проповедь над гробом Кутузова имела иной характер, чем предыдущие, но звучала столь же сильно, ярко и увлекательно. В центре ее проповедник вновь поставил проблему «Бог и человек». «Не поколеблемся убо над оплакиваемым поспешником видимого нашего спасения превознести Единого невидимого Виновника всякого спасения –
29 июня 1813 года архимандрит Филарет указом Императора «за неусыпные труды по званию ректора и профессора богословских наук в духовной академии, назидательные и красноречивые поучения о истинах веры» был награжден одним из высших орденов – святого Владимира 2-й степени. То было признанием очевидного факта: на небосклоне петербургской, а точнее – российской, жизни зажглась новая звезда.
Еще одним признанием этого стал курьезный случай, описанный самим владыкой: «В 1814 году, когда Император по возвращении из заграницы намерен был прислать сосуды митрополиту Амвросию, меня заставили писать рескрипт. А митрополит Амвросий, не зная того, меня же потом просил написать благодарственную речь Императору по этому случаю».
Неожиданным для обер-прокурора Синода стало открытие Филарета как крупной личности. То был не просто талантливый проповедник или способный церковный администратор, а подлинный
Глава 6
Библейское общество
Летом 1812 года Россия подверглась нашествию армии Наполеона. Этот революционный император, силой захвативший власть во Франции и затем двинувший полки французской армии для покорения всей Европы, казался непобедимым. Ему все удавалось, его силе все подчинялись; европейские короли и императоры составляли его свиту, а бургомистры Вены и
Берлина подносили ему с поклоном ключи от городов. Оставались непокоренными лишь Испания, Англия и Россия.
Россия, несмотря на вынужденно заключенные соглашения, сохраняла самостоятельность. Наполеон решил покончить с этой страной. Во-первых, он просто не любил и боялся России, огромной страны с загадочным народом. Во-вторых, он стремился закрепить свое положение хозяина Европы, а независимая политика Императора Александра Павловича ему мешала. И в-третьих, через азиатскую часть огромной империи он обрел бы выход на Британскую Индию и, лишив Великобританию возможности получать сырье и товары из Индии, подчинил бы себе непокорных англичан.
Удар врага в июне 1812 года оказался настолько сильным, что русская армия не смогла его сдержать. Началось отступление. Пал Смоленск. После Бородинской битвы была оставлена Москва. Многие близкие к царю люди советовали ему смириться и заключить мир с Наполеоном. Однако момент видимого торжества победителя обернулся началом его поражения и разгрома. В октябре 1812 года Наполеон оставляет Москву, под давлением Кутузова отступает по старой Смоленской дороге, его армия неудержимо тает и почти исчезает в русских снегах. 25 декабря, в праздник Рождества Христова, последний французский солдат покинул пределы России.
«Не нам, не нам, но имени Твоему» – повелел выбить на победной медали русский Император. Он также поддержал мысль о том, что главным памятником Отечественной войны должен стать не величественный монумент из захваченных французских орудий, а храм в Москве, посвященный Христу Спасителю.
Для самого Александра Павловича война с Наполеоном стала истинным потрясением и вызвала глубокие душевные переживания. Воспитанный в атмосфере вольнодумства екатерининского Двора, он вдруг с очевидностью убедился, что есть Бог и есть Промысл Божий, властвующий над странами и народами не меньше, чем над отдельными людьми. Иначе невозможно было объяснить поражение непобедимого полководца, приведшего с собой огромную армию, составленную из представителей десятка европейских стран.
Друг детства Императора князь Александр Николаевич Голицын, ранее столь же легкомысленный и вольнодумный, как и государь, после назначения обер-прокурором Святейшего Синода со временем внутренне переродился и открыл для себя реальность духовной жизни. Именно князь Голицын в тяжелейшие дни отступления русской армии, когда империя оказалась на грани краха, дал Императору почитать Евангелие, правда на французском языке, ибо церковнославянский был труден для русского царя, как и для большинства образованных русских людей того времени. Александр Павлович, воспитанный в духе сентиментального гуманизма, в тридцать пять лет поразился открывшемуся ему слову Божию. И, как всякому новообращенному, ему неудержимо захотелось поделиться своим обретением, своей радостью со всеми людьми, дабы свет истины Христовой просвещал всех его подданных.
6 декабря 1812 года Император утвердил проект учреждения в Санкт-Петербурге Библейского общества. Собственно, общество это было создано в Англии в 1804 году и ставило своей целью распространение Священного Писания среди всех христианских народов – цель очевидно благая. В 1814 году обществу было высочайше предписано именоваться Российским библейским обществом. Сам Император принял на себя звание члена общества и ежегодно вносил большие суммы на его деятельность. В состав комитета общества вошли виднейшие сановники: князь А.Н. Голицын – президент общества, граф В.П. Кочубей, граф А. К. Разумовский, министр внутренних дел О.П. Козодавлев, князь П.С. Мещерский, а также видные церковные иерархи – митрополит Санкт-Петербургский Амвросий (Подобедов), митрополит Киевский Серапион (Александровский), архиепископ Минский Серафим (Глаголевский), архиепископ Черниговский Михаил (Десницкий), духовник Императора протопресвитер Павел Криницкий и – ректор столичной духовной академии архимандрит Филарет (Дроздов). Без его участия князь Голицын уже не представлял себе никого серьезного дела в церковной жизни.
Первой задачей общества виделось облегчение способов получения Библии, издаваемой Святейшим Синодом на церковнославянском языке. Комитет общества на собранные средства закупал книги и распродавал их в столице и других городах империи за самую низкую плату, а беднякам раздавал бесплатно. Появился большой спрос, и Общество решило само издавать
Библию и особенно Новый Завет. Печатать стали в Москве в Синодальной типографии. За печатанием наблюдали члены комитета общества, два друга – архимандрит Филарет (Дроздов) и архимандрит Иннокентий (Смирнов). Один был ректором Санкт-Петербургской духовной академии, другой – ректором Санкт-Петербургской духовной семинарии. Стереотипное издание Нового Завета на церковнославянском языке вышло в начале 1816 года.
Для отца Филарета перевод Евангелия стал не просто дополнением к его многочисленным служебным нагрузкам, а самым заветным делом жизни. Он не просил – Господь Сам дал возможность послужить Ему и русскому народу путем приближения слова Божия к умам и сердцам миллионов людей, населяющих Россию. В этом архимандриту Филарету виделся лучший способ реализовать все свои таланты. В Свято-Троицкой Лавре его заветной мечтой было служение гробовым монахом у святых мощей преподобного Сергия, где в тишине храма ощутимо веет дыхание вечности. Теперь же иное: перевести Библию и – умереть, ибо большего желать было невозможно.
Отец Филарет стал душой переводного комитета. Он забывал о времени, ночами просиживая над древнееврейским, древнегреческим и церковнославянским текстами, пытаясь в максимально возможной мере сочетать верность букве и духу Божественной Книги. Он и представить себе не мог, что русская Библия станет подлинно подвигом его жизни, но сам он ее не увидит – как не суждено было Моисею вступить в землю Обетованную, к которой он привел свой народ…
Книгу поднес Императору князь Голицын вместе с отчетом о деятельности Общества. Александр Павлович порадовался хорошему изданию, полистал книгу и остановился на стихе, показавшемся ему непонятным. И он повелел князю «предложить Святейшему Синоду искреннее и точное желание Его Величества доставить и россиянам способ читать слово Божие на природном своем российском языке, яко вразумительнейшем для них славянского наречия, на коем книги Священного Писания у нас издаются».
Поделиться книгой: