Синдром Дао

В комнату вошла Сун Лимин с полотенцем через плечо. В руках она держала широкое деревянное ведро, над ним струился парок с сильным запахом опущенных в кипяток трав. Сперва китаянка велела мне сесть на стул и опустить стопы в ведро. Вода в нем оказалась такой горячей, что от неожиданности я вскрикнул. Однако через несколько секунд привык и с наслаждением подставил тело рукам Сун Лимин.

После первых поглаживающих движений по плечам и спине девушка так впилась пальцами в мою шею, что глаза у меня буквально полезли на лоб. До этого я не подозревал, что массаж может быть столь болезненным. Спустя минуту я взмолился, чтобы она прекратила терзать верх моего тела и занялась непосредственно стопами. Мучительница невозмутимо ответила, что для снятия энергетических блоков в ногах прежде всего нужно разбить хондрозные шарики в плечевом поясе. «А их у тебя более чем достаточно», – сухо добавила она.

Наконец массажная экзекуция спины была окончена. Китаянка позволила мне растянуться на кровати, а сама занялась моими славно распаренными конечностями. Моментами хотелось взвизгнуть от пронзительной боли, особенно когда она массировала костяшками пальцев внутреннюю поверхность стоп, но все равно уже можно было расслабиться и даже поболтать.

– Научишь меня говорить по-китайски? – лениво попросил я, лежа с закрытыми глазами. – Мне же надо как-то с местным населением общаться.

– Если хочешь выучить язык, срочно подружись с красивой китаянкой, – посоветовала Сун Лимин. – Проще всего слова запоминаются, когда ты влюблен.

– Хм… А мне казалось, что я уже подружился с одной красивой китаянкой, – заметил я. – Давай проведем мини-урок? Ты сейчас произнесешь что-нибудь жизненно необходимое, а я попытаюсь это запомнить.

– Хорошо, – согласилась Сун Лимин, оборачивая полотенцем мои стопы и щиколотки. – Запомни самую важную в мире фразу: «Wo ai ni, zhong guo de gu niang». Это значит: «Я люблю тебя, китайская девушка».

– Ого, действительно важные слова, – восхитился я. – Сейчас повторю.

– Неплохо, – похвалила Сун Лимин мою первую попытку и еще раз медленно произнесла предложение. Я снова проговорил его вслух, старательно артикулируя каждый звук в этой абракадабре.

– Все хорошо, – одобрительно сказала учительница. – Только если будешь признаваться в любви с такой зверской физиономией, как сейчас, девушка подумает, что ты хочешь ее убить, и убежит.

Я расхохотался и привстал на локтях, чтобы было удобнее общаться. Сун Лимин опять проговорила заветную фразу – на этот раз нежнейшим голосом.

– Скажи так, чтобы я тебе поверила, – потребовала эта перфекционистка. – И расслабься уже, мачо! Совсем не надо так хмурить лоб.

– Wo ai ni, zhong guo de gu niang, – произнес я несколько раз с чувством, приближая лицо все ближе и ближе к лицу Сун Лимин. Наши губы готовы были вот-вот соприкоснуться, как вдруг она накрыла мне рот ладонью и сказала:

– Да, вот теперь абсолютно верно! Ни одна девушка не устоит перед такой искренностью в голосе и взгляде.

Сун Лимин живо поднялась на ноги и взяла в руки ведро с остывшей водой.

– Сейчас тебе лучше всего крепко уснуть, – посоветовала она. – Надеюсь, ты хорошо спишь на новом месте?

– Да вроде нет с этим проблем, – отозвался я, обескураженный резким окончанием многообещающего занятия. – А уж после такого массажа, наверное, вообще моментально отрублюсь.

– Тогда спокойной ночи, – весело сказала Сун Лимин. – И приятных сновидений.

– Тебе тоже. Спасибо за урок!

Китаянка вышла за дверь и бесшумно ее закрыла, а я со вздохом легкого разочарования откинулся на подушки.

Однако быстро заснуть не удалось: меня переполняли впечатления этого бесконечного дня. Перед глазами, словно кадры видеоклипа, мелькали места, вещи и люди: кафе в синагоге, новый чемодан, харбинский аэропорт, стюардессы в сексуальной униформе, облака под ногами, еще один аэропорт – гигантский, как целый город; сотни тысяч китайцев, такси, женщина с ребенком на мосту, и наконец – древнее поселение с его озерами, речушками, каналами и ручейками…

Мысленно я еще раз проделал путь по деревне, восстанавливая в памяти прихотливые изгибы ее крыш и окон, текучие округлости арочных мостов, поблескивание воды везде и всюду. Все это навеивало смутные ассоциации, имя которым, однако, я упорно не мог подобрать.

И вдруг сейчас, в момент полного расслабления ума и тела, меня осенило: ну конечно же, Хунцунь – это отражение города, что когда-то возник посреди Адриатического моря! Это азиатский двойник европейки Венеции – как же я сразу не догадался?!

Разумеется, они не были похожи, как братья-близнецы, но их тайное родство было несомненным: оба возникли почти тысячу лет назад, оба отгородили себя от всего мира и начали вести «островное» существование. Ни здесь, ни в Венеции не было наземного транспорта, но главное, что их объединяло – это вода, которая была повсюду. Именно она дала этим поселениям жизнь и наградила жителей особым художественным даром –создавать строения совершенной красоты и гармонии, дома, которые своими линиями и формами воспроизводили в камне вечное течение воды.

Это открытие меня необычайно взволновало, потому что к Венеции я питал особые чувства. Я бредил ею с раннего детства. Она вошла в мою жизнь через двух женщин, которых я совсем не помнил, но чье неоспоримое влияние ощущал на себе по сей день.

Одна из них была первой и последней возлюбленной моего отца – после того как мать оставила семью и убежала неизвестно с кем, неизвестно куда. Отец всегда с пафосом говорил, что это была единственная женщина, достойная его доверия, никакой другой он бы никогда не позволил воспитывать своего сына. Они общались недолго, года два, но старик неизменно вспоминал то время как самое счастливое в своей жизни. «Эта женщина сумела сделать невероятное, – вздыхал он в редкие минуты сердечных откровений. – С ней я впервые узнал, что значит быть живым человеком».

Еще отец намекал, что осмелился открыть ей некую страшную тайну своей биографии. Мне и никому другому он никогда о ней не рассказывал, я просто знал, что такая тайна существует, и принимал это знание на веру, как принимают на веру существование бога или дьявола.

В пору расцвета их отношений мне было около трех или четырех лет, и в памяти моей не сохранилось образа этой загадочной женщины – ни малейшего следа, ни единого воспоминания. Само ее существование мне бы, наверное, также пришлось принимать на веру, если бы не одна грампластинка, что осталась как знак ее тайного присутствия в нашем доме. Пластинка была выпущена фирмой «Мелодия» в семидесятых годах прошлого века. На ней звучали стихи возлюбленной моего отца. Все стихи она посвятила Венеции и записала в студии собственным голосом.

Мне было, наверное, лет десять, когда я впервые их услышал. Хотел включить какую-то сказку, но перепутал обложки и по ошибке поставил на вращающийся диск проигрывателя эту пластинку. После характерного шипения, которое обыкновенно предшествовало переходу в мир волшебства, из колонки послышался низкий женский голос:

Причалил vaporetto у площади Сан-Марко.

Толкуют гондольеры о ценах и погоде,

Трещит толпа, торгует. Невероятно жарко,

Витает запах кофе, и запах счастья вроде…

Под арками Пьяцетты сияют апельсины,

Дворец сверкает дожей под небом ярко-синим,

Дворец сверкает дожей под жаркими лучами,

Тень колокольни смотрит нездешними очами.

За сводчатым проходом средь живописных улиц,

Увидев лица лавок, в прохладу окунулись… 16

Незнакомка нараспев читала одно стихотворение за другим. Они были полны причудливых слов: лагуна, гондола, Кампанелла17, венецианское стекло, мост Риальто, карнавальные маски, остров Мурано. Завороженный, я отдавался плавному течению голоса с гипнотическими интонациями, забыв о том, что собирался в тысячный раз прослушать «Кота в сапогах». Наша полумрачная гостиная со спартанской мебелью вдруг превратилась в залитое солнцем палаццо с видом на Гранд-канал, и я увидел, как высоко над городом в безоблачном небе медленно и величественно парит Ангел…

С того самого дня Венеция стала моей тайной и страстью. Прослушивание стихов превратилось в ежедневный ритуал – вскоре я знал их наизусть и мог декламировать, в мельчайших подробностях имитируя интонации чтицы. А спустя какое-то время случайно обнаружил в книжном шкафу старую книгу по истории Венеции и художественный альбом с фотографиями города. Неожиданно я смог соединить уже знакомые мне названия венецианских реалий с их зрительным образом, и счастью моему не было предела. Подобно слепцу, что чудесным образом прозрел, я воочию увидел то, о чем раньше лишь слышал: призрачные дворцы обрели плоть, каналы налились ярким цветом и приобрели живую фактуру, а гондолы утвердились в своей истинной форме. Произошло мое полное посвящение в венецианскую культуру.

– Что, материнская кровь в тебе заговорила? – однажды с раздражением воскликнул отец, застав меня за разглядыванием альбома. – Сама вечно в облаках витала, жизнь тратила на эти буржуйские книги, и ты такой же полудурок растешь! Нет чтоб с пацанами в футбол погонять – куда там, нам лучше сказочку послушать да на картинки с ручейками поглазеть. Хочешь в кисейную барышню превратиться, а, сын?! Ну погоди, скоро у меня руки дойдут – повыкидываю на хрен весь материнский хлам из дома, ни одной книги этой распутницы здесь не останется! И тобой займусь, чтобы нормальным мужиком вырос, а не рохлей-белоручкой!

Я страшно боялся, что отец и в самом деле уничтожит или вынесет на свалку те немногие вещи, что остались от матери: альбомы по искусству, два десятка книг (в основном, русская и зарубежная классика), несколько фарфоровых статуэток и пианино, после ее бегства выселенное в коридор и укрытое грубым чехлом. Чтобы отец не посягнул на главное сокровище моей тогдашней жизни – книги о Венеции, я спрятал их у себя под кроватью, в коробке с набором юного химика. Родитель подарил мне его, чтобы я приучал себя заниматься «серьезными вещами, а не всякой ерундой».

Но я упорно не желал тратить время на полезные дела. Вместо этого я принялся создавать в своем жизненном пространстве собственную Венецию. После уроков я несся домой и на подоконнике строил из кубиков палаццо по берегам канала. Каналом мне служил продолговатый пластмассовый пенал: я до краев заполнял его водой и растворял там немного акварельной краски – на солнце вода поблескивала морской зеленью, точь-в-точь как на фото в альбоме. Фасады дворцов я обклеивал цветной бумагой и на ней фломастером рисовал окна и балконы. И вот у меня на подоконнике постепенно возникал кусочек Венеции – с прекрасными домами, что отражались в изумрудной воде, и гондолой из черной бумаги посреди канала.

Утомленный градостроительством, я садился у окна, подпирал руками подбородок и долго-долго любовался плодами своего труда. Если я когда-то и чувствовал себя по-настоящему счастливым, то именно в тот «венецианский» период моего одинокого детства. Я без устали творил, поощряемый незримыми наставницами – женщиной-поэтом и матерью. Они помогали моему воображению разливаться широкой полноводной рекой, и его мощное течение разрушало жесткие рамки поведения и мышления, в которых меня пытался воспитывать отец.

Но однажды моему счастью пришел конец. В тот день я задумал устроить у себя в комнате Полет Ангела – грандиозный номер Венецианского карнавала, когда над площадью Сан-Марко проплывает крылатое существо в белоснежных одеждах. Сначала я сотворил Ангела: из куска ватмана слепил конусообразное туловище, к нему прилепил голову с выразительно нарисованным лицом и два больших крыла. Мне показалось, что эффект божественности усилится, если крылья у Ангела будут золотыми. С этой целью я тайком взял у отца банку с бронзовым порошком, нанес на крылья слой канцелярского клея и сверху обильно посыпал «позолотой». Для пущей важности я пристроил над головой этого создания сияющий нимб.

Далее предстояло решить трудную техническую задачу – осуществить полет Ангела. Мне показалось, выйдет чрезвычайно глупо, если я просто возьму его в руку и буду носиться по комнате, воображая, что он парит в поднебесье. Но как сделать так, чтобы Ангел летал сам? Я мучительно напрягал мозг, пытаясь найти ответ на этот непростой вопрос. И в конце концов ответ пришел мне в голову: Ангел должен скользить на невидимой леске, протянутой под потолком!

Простота решения привела меня в восторг. Как натянуть леску, было ясно как божий день: следовало просто привязать ее концы к двум легким деревянным брускам, а бруски прикрепить к потолку с помощью пластилина. Бруски я нашел у отца в «мастерской», там подобного хлама были тонны. У него же взял стремянку, чтобы добраться до недавно побеленного потолка и прицепить к нему два куска черного пластилина. В результате монтаж невесомой конструкции занял у меня не больше десяти минут.

И вот грянула песнь в исполнении небесного хора, и над землей воспарил златокрылый Ангел. Он летел легко и непринужденно, увлекаемый тонкой нитью в моих руках. Не беда, что обратный полет он совершал, пятясь по леске тыльными частями своего безгрешного тела. Главное, потом он снова торжественно устремлялся вперед, качаясь на волнах божественной песни. Пение серафимов становилось все шире и радостнее, когда на одном особенно мощном крещендо в хор вклинился сугубо земной баритон.

– Ты вконец офонарел, что ли?! – пропел… пардон, проорал этот голос. – Нет, вот ведь остолоп – это ж надо до такого додуматься!

Звонкая пощечина прервала пение хора и вернула меня с небес на грешную землю. Я увидел, что поверженный Ангел уныло торчит вниз головой между диванными подушками, а его осыпавшийся нимб валяется у меня в ногах. Надо мной грозно навис родитель – взгляд его выражал беспредельное бешенство.

– Я только закончил у тебя ремонт, маленькое дерьмо! – кричал отец. Я видел, что ему стоит огромных усилий вслед за пощечиной не выдать мне еще и пинка под зад. – Ты что с потолком сделал?! Я тебя спрашиваю, сучонок! И кто тебе позволил брать мою бронзу?!

Я молчал и только хлопал глазами – мне нечего было сказать в свое оправдание. Отец больно схватил меня за ухо и поволок в ванную комнату. Он запер меня там и на несколько часов оставил без света. Темнота, конечно, не шла ни в какое сравнение с высотой, но приятного было мало.

За те часы во мне что-то сломалось и уже никогда не наладилось. Думаю, именно в тот день закончилось мое детство с его фантазиями и мечтами. Вместе с Ангелом, падшим с небес и увязшим в косной материи, я принялся безнадежно увязать в отцовском мышлении и образе жизни, мало-помалу становясь его уменьшенным отражением. Отец в борьбе с моими невидимыми наставницами одержал полную победу. Отныне они все реже могли пробиться ко мне в душу, чтобы подпитать целебной творческой энергией, и со временем наш контакт сошел на нет. Начался долгий и необратимый процесс окостенения моей личности…

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я очнулся от своих воспоминаний. В комнате было совсем темно, лишь в окно пробивался слабый свет от фонаря, висевшего у входа в дом. Я приподнялся на кровати – все тело болело после массажа, так что я даже поморщился от движения. Взяв наощупь чашку со столика, я налил в нее воды из чайника и с жадностью выпил. Потом через силу встал и подошел к окну. Мне был виден скудно освещенный кусочек двора и крыльцо: оно находилось прямо подо мной.

Вдруг парадная дверь бесшумно отворилась, и из дома вышла женщина. Она была с головы до пят закутана в тонкое покрывало – от ткани исходило серебристое свечение. Лица женщины не было видно, но я безошибочно узнал в ней Сун Лимин. Китаянка легко сбежала по ступенькам крыльца, быстро подошла к калитке и уверенным движением отбросила засов с двери. Перед тем, как выйти на улицу, она повернулась и, как мне показалось, бросила взгляд на мое окно. Я отпрянул в глубь комнаты, пытаясь слиться с темнотой: мне не хотелось, чтобы Сун Лимин подумала, будто я шпионю за ней. Когда же секунду спустя я снова выглянул во двор, ее уже и след простыл.

Я был сильно заинтригован ночной «вылазкой» Сун Лимин в столь загадочном облачении. Я забрался под простыню, намереваясь все-таки заснуть, но еще какое-то время меня мучил вопрос, куда она отправилась в такой час. Уж не ревность ли это? – усмехнулся я, чувствуя наконец приближение сна.

Глава девятая

Чтобы встретиться с Учителем до наступления жары, мы вышли из дома необычайно рано, едва рассвело. Я наслаждался свежестью утреннего воздуха, и меня наполняла удивительная бодрость. О вчерашней усталости напоминало лишь слабое гудение в ногах.

Из нашего крошечного переулка мы вышли на более широкую улицу. Здесь здания выглядели побогаче, многие дома имели искусно украшенные арочные проходы. В глаза бросались роскошные орнаменты на стенах, а окна и двери поражали деревянной и каменной резьбой. Людей опять не было видно, но время от времени я замечал следы их присутствия: к воротам был прислонен новенький велосипед; на резной скамейке в глубине двора краснела банка из-под кока-колы, рядом лежала раскрытая книга; на крыше невысокого дома были разбиты клумбы с яркими цветами. Когда мы проходили мимо одного дворика, из-за приоткрытой калитки вдруг высунулась козья морда. Животное покосилось на нас любопытным глазом, отрывисто мекнуло и снова спряталось за дверью – похоже, нами не слишком-то заинтересовались.

Ван Хунцзюнь жил в самом конце этой улицы, и дорога до его дома заняла не больше десяти минут неспешной ходьбы. Сун Лимин по-свойски открыла деревянную створку ворот, и мы очутились во дворике, посреди которого находился пруд с юркими рыбками. Ранее я успел отметить, что каждое здание в деревне утопает в богатой зелени, будь то деревья, кустарники или декоративные растения. Здесь же не было ни единой травинки, не говоря уже о деревьях. Вся поверхность двора была выложена терракотовой брусчаткой, исключавшей всякую растительность.

– Да, в полдень тут не слишком-то укроешься от солнечных лучей, – заметил я, с любопытством оглядывая дворик. – Разве что к рыбкам нырнуть с головой. Видать, Учитель не слишком любит ухаживать за растениями, раз даже цветов не держит возле дома.

– Дело вовсе не в этом, – возразила китаянка. – Просто здесь деревья были бы плохим знаком.

– Небось, не по Фэн-шуй? – с легкой ехидцей спросил я.

– Не умничай, – фыркнула Сун Лимин и достала из сумки свой знаменитый блокнот. Вырвав лист, она изобразила на нем знак и протянула мне. – Смотри, этот иероглиф состоит из двух ключей: «дерево» и «ограда». Значение иероглифа – «безысходность» или «осажденное положение». Двор Учителя по форме напоминает графему «ограда», и если посадить здесь деревья, то они будут нести хозяину дурное предзнаменование. Первые владельцы дома (далекие предки Учителя и основатели деревни) предпочли не сажать во дворе деревья и заложили все камнем, чтобы растения не появлялись сами. Понимаешь теперь, в чем смысл?

– Понимаю, – вздохнул я, засовывая рисунок в задний карман штанов. – Только не понимаю, почему суеверия тысячелетней давности по сей день продолжают жить.

– Я тебе уже говорила, что иероглифы – это не суеверия, – ответила китаянка. – Однажды ты в этом убедишься сам. Если бы европейцы мыслили, как китайцы, то давно бы уже поняли, что все в мире взаимосвязано: пространство, слова, иероглифы, растения, люди, сны… И что все должно находиться в гармонии. Когда вы научитесь понимать эти связи, у вас станет гораздо меньше проблем. Древние архитекторы строили Хунцунь, опираясь на законы вселенской гармонии, и здешние жители не без оснований считают себя самыми счастливыми людьми в мире – уже тысячу лет! Не видишь ли ты в этом подтверждения тому, что в «суевериях» все-таки есть разумное зерно?

Я только пожал плечами и вслед за Сун Лимин вошел в дом. Где-то под потолком тут же раздался тихий звук колокольчиков. Через секунду перед нами возник человек в причудливом одеянии. Поверх традиционной китайской рубахи и шелковых штанов он накинул плотный многоцветный халат. Бордовый снаружи, халат имел синюю подкладку, а под ней виднелась еще одна – изумрудно-зеленая. На широких манжетах и отложном воротнике красовались золотые полумесяцы. Запястья мужчины были унизаны большими серебряными и костяными браслетами, на шее у него висело массивное украшение из гнутого золота. Ну просто жар-птица, а не человек! В ладони он держал три нефритовых шара и без устали гонял их по кругу, ловко перебирая длинными пальцами.

– Ni hao, Wang lao shi! 18 – воскликнула Сун Лимин, подбежала к хозяину дома и крепко его обняла. Он тоже обхватил девушку руками, при этом пальцы его ни разу не сбились и с прежней ловкостью продолжали вращать светло-зеленые шары за ее спиной.

После приветственных объятий китаянка представила меня Учителю – тот с улыбкой кивнул. У него было поразительно молодое лицо – гладкое, с едва заметными морщинками в уголках глаз, и при этом абсолютно седая борода клинышком. Такие же идеально белые волосы на голове были стянуты в узел и перехвачены серебряным зажимом. Я так и не смог определить, сколько же Учителю лет. Он был одним из тех, кого называют человек без возраста.

Ван Хунцзюнь что-то сказал моей спутнице, и она перевела на русский: Учитель приглашает наверх выпить чаю и поговорить. Мы поднялись на второй этаж, в комнату с огромным, на полстены, окном – из него открывался чудесный вид на синеющие вдали горы и поле с желтыми цветами. В помещении витал едва уловимый аромат каких-то специй. Я понимал, что этот запах мне до боли знаком, но дать ему конкретное название был не в состоянии.

Сложив ноги по-турецки, мы уселись на разноцветных подушках вокруг низкого чайного столика. Пока Сун Лимин заваривала в прозрачном чайнике цветы хризантемы с красными ягодами барбариса, никто не проронил ни слова. Мы молча наблюдали, как цветки медленно распускаются в кипятке, как вода принимает желтый окрас и ее цвет становится все более интенсивным. Китаянка налила чай в пиалы, и мы так же безмолвно стали его пить.

Я чувствовал, что тишина в комнате, подобно цветочному напитку, постепенно становится насыщенной. Я вдруг ощутил вкус тишины и увидел ее цвет. Описать эти вкус и цвет практически невозможно, потому что они были никакие, они были лишены привычных человеку качеств. И в то же время тишина была до предела наполнена смыслом, она звенела и благоухала, она проливалась на меня свежим дождем, она приятно щекотала нервы. И я понял, что это мое ожидание чуда, мое нетерпеливое желание прикоснуться к тайне окрасили безмолвное чаепитие в тончайшие краски, сделали его столь завораживающим и многозначительным.

Первым прервал молчание Ван Хунцзюнь.

– Ты исповедуешь какую-нибудь религию? – спросил он меня через переводчицу. – Веришь в бога или другие высшие силы?

– Нет, – ответил я и, помедлив, спросил: – Это плохо?

– Это отлично, – усмехнулся Учитель. – Чем меньше в голове всяких догматов, тем проще следовать даосскому Пути.

– А разве даосизм – это не религия? – удивился я.

– Боже упаси! – Ван Хунцзюнь изобразил на лице шутливый ужас. – Не вздумай кому-нибудь такую глупость ляпнуть – поднимут на смех. Для нас никогда не существовало религии – мы всегда были натурфилософами. Вселенная для даоса изначально была миром бесконечных превращений в природе. Миром метаморфоз. Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Нет, – покачал я головой. – Набор слов.

– Нестрашно, – сказал Учитель. – Просто тебе пока еще не присуще алхимическое сознание, у китайцев же оно было с самого начала. Рано или поздно ты все поймешь.

– Я надеюсь, – сдержанно ответил я, доливая себе чай. – А чем алхимическое сознание отличается от обычного?

– Алхимическому сознанию ясно как божий день, что Вселенная – это извечное взаимодействие двух начал: Неба и Земли. Небо (Ян) – это все, что в мире есть мужского рода, это вечное Оплодотворение. Земля (Инь) – все, что есть женского рода. Небо – это всегда Свет и Текучесть. Земля – непременно Тьма и Твердь. Свет бесконечно проистекает в Тьму и оплодотворяет Твердь. Так в мире рождаются все формы, и они без конца превращаются одна в другую. Конца попросту не существует. Так же как не существует начала. Есть лишь вселенская бесконечность – Дракон, кусающий себя за хвост.

– Ну а как же быть с тем фактом, что человек рождается и умирает? – возразил я. – Ведь совершенно очевидно, что есть точка начала и конца жизни.

– Вот этим алхимическое сознание и отличается от неалхимического, – спокойно сказал Ван Хунцзюнь, не глядя на меня и снова увлеченно катая по ладони нефритовые шары. – Ты говоришь с позиций логического развития всего сущего. Ни о каких случайных превращениях и отклонениях в этой цепи не может быть и речи: есть начало, есть конец – и точка. Это характерно для жесткого европейского мышления. А алхимическое сознание допускает все что угодно. Оно без конца экспериментирует, превращает уже имеющиеся в мире формы и идеи в нечто совершенно новое. Возможность бессмертия для него так же очевидна, как для европейского мышления неизбежность смерти.

– То есть вы хотите сказать, что человек может не умирать? – скептически воскликнул я. – Что даосы называют себя бессмертными в прямом смысле, а не метафорически?

– Именно так, – будничным тоном сказал Учитель. – Человек не умирает. Он превращается, переходит из одной формы бытия в другую. Так же как гусеница становится куколкой, а куколка – бабочкой. Бабочка не помнит, что она была куколкой. И человек не помнит, кем он был в прежней своей форме. Даже не догадывается, что кем-то был. И живет в вечном страхе ожидания смерти.

– Но ведь это невозможно проверить или доказать, – усмехнулся я. – А принимать на веру подобные идеи, по-моему, просто смешно.

– Доказывать – удел европейских ученых, – ответил Ван Хунцзюнь. – Даос же не тратит время на бесполезные занятия. Он просто следует своему Пути и наслаждается жизнью. В этом – смысл его существования… Но давай вернемся к основе всех метаморфоз – Небу и Земле. Их взаимоотношения феноменально улавливали древние даосские художники. Они проникали в самое нутро природы. Передавали ощущение сути, а не видимости. Ты когда-нибудь видел китайский свиток с классическим пейзажем?

– Конечно, – пожал я плечами. – У меня даже дома такой висит.

– Что, все время развернутый висит? – воскликнул Учитель, и лицо его снова исказила гримаса комического ужаса.

– Ну да, – осторожно подтвердил я. – Что-то не так?

– Ты – убийца искусства! – сокрушенно качая головой, поставил мне диагноз Ван Хунцзюнь. – Свиток никогда не должен висеть постоянно открытым! Смотри и учись, как с ним нужно обращаться.

Он что-то тихо сказал Сун Лимин. Та вскочила на ноги и подошла к стене, где висело свернутое в рулон изображение. Китаянка принялась медленно раскручивать свиток, и постепенно, сверху вниз, стали появляться изображения. Сначала небо, на небе – иероглифы. Потом – вершина горы, еще ниже – водопад среди скал. Вода разбивалась о камни у подножия горы и, умиротворенная, стекала в реку. В самом низу была земля, на ней – дерево.

Пока Сун Лимин развертывала изображение, Учитель поглаживал рукой бороду и с отрешенной улыбкой следил за тем, как появляется пейзаж. Потом он кивнул помощнице, и та снова села за стол – переводить наш диалог.

– Вот небо, и небо есть свет, – нараспев произнес Ван Хунцзюнь, созерцая ландшафт на свитке. – И вот земля, земля есть тьма. Мир – это соединение неба и земли, света и тьмы, тверди и текучести. Мир – это взаимодействие динамики и статики, воды и горы. Взаимоотношения воды и горы исчерпывают разнообразие мира, до конца объясняют его устройство: не существует движения без покоя, и не существует покоя без движения. Вода – это всегда символ жизни. Тогда что же такое камень?.. Я тебя спрашиваю, юноша: что такое камень?