Синдром Дао

– Если бы я знал, что в лифте задняя стенка прозрачная, встал бы у двери, – проворчал я. – Каждый такой приступ мне, наверное, года жизни стоит. Помню, однажды отец решил меня наказать за какой-то пустяк (кажется, я тогда двойку получил) и запер одного на балконе. Он знал о моей фобии от школьного психолога и, сволочь, решил посмотреть, как люди себя ведут при панических атаках. Что ж, он увидел целиком всю клиническую картину, хоть снимай реалити-шоу для будущих психиатров. Я уткнулся ладонями и лицом в дверное стекло, чтобы случайно не сделать шаг назад и не вывалиться за перила. Мне казалось, что, если я хоть на сантиметр отодвинусь от двери, неминуемо полечу с пятого этажа. Я ревел благим матом, умолял отца впустить меня обратно, но он молча стоял за стеклом – руки в брюки – и презрительно смотрел на мои слезы и сопли. Полагаю, этим он лишний раз доказывал себе, что сын у него – слабак, никчемное создание. А у меня и вправду ноги ослабели до такой степени, что подкосились, и я рухнул на колени. Вне себя от ужаса, я уперся локтем в пол, чтобы не скатиться к бордюру, а другой рукой вцепился в ржавый карниз. В этом положении я провел минут пятнадцать, пока папаша не смилостивился и не открыл дверь. Я буквально вполз в комнату ему под ноги, а этот изверг не сказал ни слова и ушел готовить обед. Я же еще полчаса тупо просидел на полу, пока он не вышел из кухни и не рявкнул: мол, быстро встал и пошел жрать!.. Так он меня и воспитывал, мой родитель.

– Да, суровый у тебя отец, – посочувствовала Сун Лимин, заказывая в баре два мартини, – только воспитатель плохой. Если бы он тогда нашел способ правильно решить проблему, ее бы уже давно не существовало.

– И что же он такого правильного мог сделать, чтобы я перестал бояться? – полюбопытствовал я, с жадностью делая глоток ледяного вермута.

– Ну, взял бы и сбросил тебя с балкона, – с серьезнейшим видом сказала китаянка. – Устрани источник проблемы – и проблема исчезнет сама собой!

В тот момент в моем безумном взгляде, наверное, смешалось все: недоумение, обида, ярость – как она могла так зло шутить над моей бедой?! Видя, как болезненно я реагирую на ее слова, Сун Лимин покатилась со смеху и ободряюще похлопала меня по спине.

– Знаешь, с чем у тебя настоящая проблема? – сказала она весело. – Ты слишком уж серьезно относишься к себе и своей разнесчастной жизни. Лелеешь обиды столетней давности, каждый раз с новой силой переживаешь тяжелые воспоминания. Так, друг мой, и с ума можно сойти. Кажется, я знаю, как помочь тебе уменьшить страх перед высотой. Или даже совсем от него избавиться. И это займет не больше пяти минут.

– Так я тебе и поверил, – скептически сказал я, залпом осушая бокал. –Великий психотерапевт Сун Лимин спешит на помощь!

– Ладно, пошли, Фома неверующий, – усмехнулась китаянка, – будем городом любоваться.

Мы вышли из бара и поднялись по винтовой лестнице на два этажа выше: там располагалась смотровая площадка – конечная цель наших блужданий по внутренностям Дракона. К моему облегчению, это оказалась закрытая круглая комната в виде кабины космического корабля – здесь все лучилось серебристо-голубым светом. По диаметру комнаты красовались многочисленные окна-иллюминаторы, через них можно было созерцать виды Харбина. Чтобы добраться до иллюминаторов, нужно было встать на огороженную бордюром дорожку, бегущую по окружности кабины. Мы разулись, надели одноразовые тапочки – их здесь услужливо предлагали за три юаня всем желающим – и ступили на дорожку.

Сун Лимин предупредила, что я должен глядеть в иллюминаторы не прямо, а через экран цифровой камеры: так, мол, проще привыкнуть к мысли, что я созерцаю город с высоты ста восьмидесяти метров. Под ноги тоже не смотри, небрежно сказала китаянка, просто передвигайся от одного окна к другому.

Надо признать, ее совет оказался эффективным: глядеть через объектив на спичечные коробки многоэтажек было очень комфортно, я не испытывал с этим никаких проблем. После четвертого по счету окна Сун Лимин предложила мне убрать фотоаппарат и выглянуть непосредственно в иллюминатор. Я немного поколебался, но сделал это. Внизу простирался горящий огнями город, и я понимал, что забрался неимоверно высоко, раз вижу всю его безграничность. Но почему-то на этот раз я чувствовал себя защищенным, и даже тень страха не шевельнулась во мне. Я медленно переходил от одного окна к другому, а внутри меня росло и ширилось чувство уверенности, даже гордости за свое спокойствие.

За моей спиной снова раздался голос Сун Лимин. Она велела мне продолжать двигаться по кругу, но только теперь глядя себе под ноги. И вот тут-то я понял, какой сюрприз она для меня приготовила: пол на дорожке был стеклянный! Под ним зияла устрашающая пустота, и безбрежный океан огней плескался теперь прямо подо мной. При этом я живо почувствовал, что нас разделяют многие десятки метров – я словно висел в воздухе.

От неожиданности и потрясения я застыл на месте, а потом вдруг потерял равновесие: меня повело в сторону, и чтобы не упасть, я вцепился в бордюр. В приступе нарастающего страха мне показалось, что стекло под ногами сейчас треснет, разобьется и я совершу последнее в жизни стремительное путешествие вниз. Захотелось немедленно, пусть даже с позором, покинуть стеклянный круг, и я сделал движение, чтобы сойти с него, но сзади мне на плечо опустилась рука Сун Лимин – сейчас она была словно железная.

– Продолжай идти, – тихо приказала она. – Ничего страшного не случится, можешь быть абсолютно спокоен. Я тебя подстрахую, если что.

Ее голос не исцелил меня в мгновение ока, но благодаря ему я восстановил утраченный баланс тела. Подавив ужас, я продолжил ходьбу. Ноги у меня были словно каменные, однако они не дрожали и не отказывали – я медленно делал шаг за шагом, продвигаясь вопреки всему. Когда я завершил прогулку над пропастью и сошел с круга, мне показалось, что прошла целая вечность. В эту вечность канул без следа мой ненавистный страх перед высотой.

Покидая башню Дракона, я ощущал себя новым человеком.

Глава шестая

Я был начинающим путешественником, но и при всей своей неопытности понимал, что наша трехзвездочная гостиница отличается весьма умеренными достоинствами. Про летучих пауков в ванной комнате я уже говорил, про великолепную слышимость в номерах тоже. К этому надо добавить, что в отеле в принципе отсутствовал лифт. Подниматься по высоченным ступеням на пятый этаж и тащить за собой отцовский чемодан-инвалид было то еще удовольствие!

Однако самыми умеренными достоинствами обладали, пожалуй, завтраки для постояльцев: утренняя трапеза в ресторане включала жуткое соевое молоко, малоаппетитные на вид вареные или пареные овощи, да еще пресные булочки из бледного теста. Даже Сун Лимин отвернула нос от этого убожества. Она заявила, что мы отправляемся завтракать в другое место, где наверняка найдем что-нибудь более соблазнительное.

Мы вышли из отеля и пересекли дорогу. На другой стороне улицы стояло здание европейской архитектуры начала ХХ века. Над его распахнутой дверью красовалась шестиконечная звезда, а еще выше – зеленая вывеска с уютной надписью Coffee Bar. Это было как раз то, что могло сейчас согреть душу и тело: кофейня в синагоге, открытой сто лет назад на севере Поднебесной.

Внутри витал одуряющий аромат кофе. Учуяв его, уже невозможно было думать о чем-либо другом. На первом этаже мы заказали по большой чашке капучино с куском творожного торта и по витой лестнице поднялись наверх. Небольшая закругленная комната была пуста, и в этой пустоте пронзительно ощущалось время. Оно стелилось невидимой дымкой под потолком с грубой штукатуркой, поскрипывало в деревянном полу с потертыми половицами, пристально смотрело со старинных черно-белых фотографий на неровных стенах. Давно канувшая в небытие эпоха чудом задержалась здесь.

В ожидании кофе Сун Лимин присела на диван, взяла в руки свежую газету и погрузилась в чтение. Я же ходил по комнате и с благоговением трогал руками вещи на деревянных подоконниках, старинных резных столиках, мягких креслах с выцветшими гобеленами – все здесь окружала таинственная аура минувших лет. Я впервые в жизни прикасался пальцами к настоящей старине, и это наполняло меня сладким трепетом. Дыхание древности гипнотизировало: с каждым прикосновением я все глубже погружался в ушедшее столетие; самый воздух, казалось, изменил плотность и сделался видимым в лучах солнца.

Зачарованный здешней атмосферой, я дошел до зеркала, что неприметно висело в углу в потемневшей от времени деревянной раме. Я бросил рассеянный взгляд на его поверхность и от неожиданности застыл на месте: сквозь дрожание воздуха я увидел в глубине зеркала сидящую женщину с высокой прической и веером в руках. Это была моя мать – такой я ее запомнил по нескольким старым фотографиям!

Я резко обернулся. Вместо Сун Лимин на диване сидела женщина, чье отражение я увидел в зеркальной поверхности. Ее волосы были заплетены в косу и уложены наверх с помощью костяного гребня. Наверняка мое порывистое движение застало женщину врасплох: она поспешно наклонила голову, словно пряча лицо за шелковым веером – мне был виден лишь ее открытый лоб.

Я сбросил секундное оцепенение, вызванное странным появлением незнакомки, и громко сказал по-китайски – ni hao! Женщина подняла голову – это была Сун Лимин! Меня ввела в заблуждение ее новая прическа – до этого китаянка скрывала волосы под широкополой черной шляпой. А вибрирующий воздух породил у меня что-то вроде зрительной галлюцинации. Но, черт побери, теперь я действительно заметил в ее лице сходство с материнскими чертами. С чертами женщины на черно-белых снимках, о которой отец с неизменным презрением говорил: твоя блудная мать.

Сейчас у Сун Лимин снова был тот отрешенный взгляд, что поразил меня на вокзале прошлым утром. Сегодняшние девушки так не глядят: так смотрели женщины иных эпох, так смотрели венецианки с полотен старых мастеров. И еще так смотрела моя мать с пожелтевших фотографий в семейном альбоме.

«Да брось, что за абсурдная идея, – одернул я сам себя, – как может юная китаянка походить на твою мать? Ты ведь даже не помнишь ее! Мало ли что могло причудиться в этой заколдованной комнате: зазеркалье сыграло с тобой злую шутку, наслоило одну реальность на другую, а ты и повелся, дурачок!»

– С кем это ты здороваешься? – удивленно спросила Сун Лимин.

– С тобой, – сконфуженно хмыкнул я. – Я просто перепутал тебя… с одной знакомой. Извини.

– Ничего страшного, – спокойно сказала Сун Лимин. Она вернулась в этот мир, и взгляд ее снова принял обычное выражение. – Тут с посетителями то и дело творятся такие дела. Именно в этой комнате я постоянно кого-то напоминаю людям. Чаще всего очень дорогого им человека, порой его уже нет в живых. Иногда это женщина, иногда мужчина. Место здесь такое. Особое. Но я привыкла, уже даже не считаю это странным.

Мне, в отличие от китаянки, это как раз казалось чрезвычайно странным. Я подумал, что именно так люди начинают потихоньку сходить с ума. Впрочем, я не успел поделиться с ней своими соображениями, потому что в этот момент официант принес кофе с тортом.

Я сел напротив Сун Лимин, любуясь ее новым обликом. Несомненно, с высокой прической она выглядела старше, а длинные серьги из серебра с чернью подчеркивали эффект «взрослости». Это придавало ей шарм. Вчера она была потрясающе красивой девчонкой, сегодня – очаровательной дамой без возраста. В моих глазах это делало китаянку еще интереснее. И загадочнее.

– Ты никогда не думала о карьере актрисы или певицы? – спросил я Сун Лимин. – Мне кажется, с твоей внешностью ты бы моментально стала звездой экрана. Зачем ты теряешь время на работу с вредными клиентами вроде меня? Денег особых не получаешь, да и удовольствие наверняка сомнительное – мотаться с нами туда-сюда.

– Меня с детства готовили к сценической жизни, – с легкой усмешкой сказала моя собеседница. – Сначала балетная школа, потом – Академия танца в Пекине. Триумфальные выступления в студенческом театре, победы в национальных и международных конкурсах – все это было в моей копилке за годы обучения. Мне пророчили великое будущее, практически мировое господство: на руках был контракт с труппой Матс Экка 11 – представляешь, мне предложили станцевать партию Джульетты в его новой постановке! И вдруг перед самым отъездом в Европу я ломаю щиколотку, да так, что говорить о серьезной танцевальной карьере уже не приходится. Вся семья в шоке, но я почему-то легко свыкаюсь с мыслью о том, что сцена для меня уже в прошлом. Я вдруг поняла, что избавилась от пожизненного рабства, каким была бы моя карьера танцовщицы. Пусть даже ценой тяжкого увечья. Потом я ощутила потребность получить какое-то иное образование. По совету матери я еду в Россию и поступаю во ВГИК на кинооператора. Там мне посчастливилось прослушать курс лекций по культурологии – его вела изумительная старушка. Стыдно сказать, о классическом китайском искусстве я впервые узнала именно от нее, европейского преподавателя. Раскрыв рот слушала о художественном мышлении китайцев, и каждое ее слово для меня было настоящим открытием. Благодаря ей я также узнала о роли даосов в мировой культуре и вообще о том, что это такое – даосский образ жизни. С тех пор у меня появилась мечта: вернувшись на родину, встать на «тропу бессмертных». Когда я приехала в Китай, всех доставала расспросами о том, где мне отыскать настоящего даоса. И вдруг однажды выясняется, что у моего отца есть один друг, увлекающийся даосизмом. Так в мою жизнь вошел Учитель, Ван Хунцзюнь. Он в корне изменил мое восприятие жизни и отношение к ней. Я ежедневно общалась с ним и мало-помалу превращалась в женщину-даоса. От прошлой Сун Лимин во мне осталась разве что внешняя оболочка. Однажды Учитель попросил меня перевести его речь для русской делегации, и это было началом нашей совместной работы с иностранцами. Находиться все время рядом с Учителем и помогать ему – в этом сегодня мое счастье и смысл жизни. Так что я вовсе не теряю с тобой время, как ты говоришь. Наблюдать, как человек благодаря тебе становится даосом – что может быть интересней? Поверь мне, я получаю от своей работы колоссальное удовольствие. И уж, конечно, не променяю ее на карьеру экранной дивы.

– Я так понимаю, ты не просто работаешь переводчиком у Ван Хунцзюня, но и помогаешь ему лепить из клиента человека-даоса? – уточнил я, с интересом выслушав историю Сун Лимин.

– А разве до тебя еще не дошло, что я только этим с тобой и занимаюсь? – иронично поинтересовалась китаянка, с аппетитом откусывая кусок торта.

– Кажется, понемногу начинает доходить, – вздохнул я и смешал с капучино пронзенное стрелой коричное сердце.

***

После кафе Сун Лимин потащила меня в торговый центр на Арбате12 – покупать новый чемодан: от нее не ускользнуло плачевное состояние отцовского саквояжа, с которым я приехал в Китай.

– Ты не сможешь так долго путешествовать, – заметила она накануне, иронично глядя, как я сражаюсь с рыжей развалиной и пытаюсь удержать ее на ходу. – В поездке нужно иметь максимально комфортный багаж. Вообще, от старья надо избавляться до того, как оно станет обузой. Иначе не ровен час раздавит своим грузом. А твой чемодан – просто собирательный образ рухляди, давно отжившей свой век: путается под ногами и не дает спокойно идти вперед.

– Ты что, в каждой вещи видишь какой-то символ? – сухо спросил я.

– Когда в этом есть нужда, – сказала китаянка. – В твоем случае есть…

Наверное, Сун Лимин даже не подозревала, что история с чемоданом еще более символична. Он олицетворял собой отца, который вечно давил на меня своей тяжестью, контролировал каждый шаг, не давал жить собственной жизнью. Оставив старика в больнице и сбежав в Китай, я вроде бы освободился от него, но не тут-то было: он нахально поселился у меня в голове и непрерывно взывал к совести, словно испытывал на прочность. Так что же получается: я беру в дорогу отцовский чемодан и тем самым символически волоку старика за собой, позволяя по-прежнему наступать себе на пятки – уже в буквальном смысле?!

Эта мысль так поразила меня, что я даже не стал сопротивляться, когда Сун Лимин заговорила о покупке нового чемодана. Возможно, этот поступок означал символическое убийство отца, но он же говорил и о моем личном обновлении, о нежелании более жить по отцовской указке и мыслить его старческими мерками. Я чувствовал, что внутри меня зреют качественные перемены, и всей душой был готов принять их.

В гостиницу я вернулся с новым чемоданом – стильным, легким, удобным. Много разъезжавшая Сун Лимин действительно знала толк в вещах для путешествий: выбирая саквояж, она учла такую кучу нюансов, о которых я никогда не задумывался. Китаянка не только испытала на прочность колеса, выдвижную ручку и замки, но и досконально исследовала внутренности моего нового походного друга: открыла каждое отделение, забралась в мельчайшие кармашки, придирчиво подергала все ремешки и крепления. Только после этого она удовлетворенно объявила: готово, покупаем!

Я перекладывал вещи из старого чемодана в новый, чувствуя необыкновенное облегчение. Постоянно всплывавшие в голове мысли об отце осели на дно, уступив место куда более приятным размышлениям о Сун Лимин.

Впрочем, и о ней мысли были не столь безмятежны, как мне бы того хотелось. Я знал эту девушку меньше двух дней, но она так быстро менялась, так стремительно обрастала новыми смыслами, что это вызывало у меня самые противоречивые чувства: от симпатии и естественного влечения до растерянности и даже смутного страха.

Между девочкой-хохотушкой на перроне и загадочной дамой в кафе лежала целая пропасть. Вчера мне казалось, ей слегка за двадцать, а теперь я вполне допускал, что она давно перешагнула черту тридцатилетия. И дело не только в истории жизни, которая не могла уместиться в два десятка лет. Я говорю о внутреннем опыте, об умении влиять на людей, манипулировать их эмоциями и умонастроением. Иногда делать это мягко и женственно, издалека, но порой по-мужски жестко, открыто.

Впрочем, ни житейским опытом, ни бытовой мудростью невозможно объяснить, как ей удалось играючи разбить мои внутренние окаменелости, изменить многолетние привычки и, что самое невероятное, почти исцелить от извечной боязни высоты. По крайней мере, настолько, что я не испытывал никакого страха перед предстоящим полетом – первым в моей жизни!

А непостижимая способность Сун Лимин становиться похожей на других – это что, колдовство? Почему люди начинают видеть в ней черты своих близких – неважно, мужчин или женщин, живых или давно умерших? Каким образом китаянке удалось стать похожей на мою мать? Ведь она ее в жизни не видела!

Сун Лимин объясняла это воздействием особой атмосферы в старой синагоге, но так ли было на самом деле? Кто знает, может быть, природа в ней самой заложила способность к оборотничеству (как бы странно ни звучало это слово) и моя попутчица даже не подозревала, что обладает таким даром. Но что если Сун Лимин сознательно развила столь необычное умение с помощью даосских практик, а теперь пользуется им в корыстных целях? И кто может поручиться, что я не стану жертвой ее экстраординарных возможностей?

На все эти вопросы я, разумеется, не мог дать вразумительных ответов. Грузными размышлениями я лишь по обыкновению всколыхнул болото на дне подсознания, и наружу начали всплывать недоверие, подозрительность, неясное опасение перед каким-нибудь подвохом и еще непонятно что. Я был мастер воздвигать в голове целые горы неподъемных мыслей, от коих запросто мог взорваться мозг. В этом смысле я сильно напоминал отца, оставаясь его верным продолжением во времени и пространстве.

Глава седьмая

Мы вышли из кондиционированного салона такси, и на меня вновь обрушилась жара южного Китая. Я еще не привык к резкой смене климата: мы улетали из прохладного Харбина, а спустя каких-то три часа приземлились посреди влажного и липкого пекла. Была середина апреля, но температура здесь подбиралась к тридцати градусам. По такой жаре особенно пронзительно бил в нос ни с чем несравнимый запах Азии, одновременно манящий и отталкивающий.

Из шанхайского аэропорта мы сразу отправились в провинцию Аньхой, чтобы засветло добраться до местечка Хунцунь – конечного пункта нашего путешествия. Когда таксист сделал последний поворот и выехал на прямую дорогу, ведущую в деревню, перед глазами развернулся почти сказочный пейзаж: бесконечные поля, сплошь засеянные высокими желтыми цветами, за ними – синеющие сквозь дымку горы на горизонте, а где-то посредине, стиснутые желтым и синим цветом, выстроились белоснежные стены старинного поселения. Я ошалел от этой невероятной, живой красоты: здесь все дышало, вибрировало и зачаровывало непрестанной и еле уловимой сменой состояний. По сравнению с тем, что я видел сейчас, все самые яркие картинки городов и стран казались размалеванными трупами, жертвами остановленных мгновений.

– Впечатляет, да? – сказала Сун Лимин, когда мы выбрались из машины. – Представляешь, Хунцунь построили девятьсот лет назад13, но с тех пор ни в самой деревне, ни вокруг ничего не изменилось. Здесь все те же горы, и каждую весну поля покрываются все теми же цветами – вечное возвращение, вечное движение Дао по спирали.

Мы не спеша приблизились к поселку. Точнее, сначала подошли к прямоугольному озеру – издали я не приметил его гладкую поверхность. Озеро было облицовано каменной лентой бордюра; сейчас на нем расположилась группа молодых людей с мольбертами и планшетами – они рисовали здешние живописные виды. Тут все было исполнено необычайной гармонии: горы, вода и воздух дышали умиротворением и спокойствием, какие я раньше никогда и нигде не ощущал. Сама деревня казалась частью древней природы, она словно вырастала из окружающего ландшафта.

Чтобы добраться до главных ворот поселения, нужно было пересечь озеро по длинному мосту. В середине водоема каменная тропинка изгибалась вверх, и мост превращался в арку с высокими ступенями. Я сделал шаг, чтобы ступить на него, но Сун Лимин жестом остановила меня.

– Погоди минутку, – попросила она. – Сейчас ты должен осознать, что переход по мосту – это всегда Путь. Совершив его, ты уже никогда не сможешь быть прежним, а дорога в прошлую жизнь окажется навеки закрыта. Тебе не страшно потерять прошлое, а заодно и себя прежнего?

– Мне нечего терять, кроме своей пустоты, – весело ответил я. – К тому же, я чувствую, что прошлое от меня и так уже отваливается, как куски засохшей грязи. Так что я ничего не боюсь.

– Тогда – вперед! – бодро объявила моя провожатая. – Шагай не торопясь, но и не останавливайся. Остановка в Пути может наполнить тебя сомнениями и ненужными мыслями. Поэтому иди и наслаждайся дорогой в Неизведанное…

– Слушаюсь, Учитель, – засмеялся я и с легким сердцем ступил на мост.

Но остановиться нам все-таки пришлось. На самом верху узкой арки неожиданно возникло препятствие в виде женщины с ребенком-инвалидом. У девочки были искривлены ноги и руки, она с трудом делала каждый шаг, опираясь на палку. Впрочем, лица матери и дочери были полны света и покоя, а глаза лучились.

– Ni hao ma, Xiao Zhu? 14 – обратилась Сун Лимин к малышке, приветливо кивнув головой женщине.

– Bu cuo. Xie xie15, – улыбнулась та и с усилием сделала следующий шаг. Мать помогла ей преодолеть первую ступеньку вниз.

Сун Лимин весело обменялась с обеими еще несколькими фразами, смысл которых был мне недоступен, и они продолжили свое медленное продвижение вниз. А мы стояли наверху, ожидая, пока они спустятся к ровной, более широкой части моста – там мы могли их тактично обогнать.

– Ну вот, сделали-таки остановку в пути, – огорченно сказал я, созерцая рябь на воде: из-за ветра идеально гладкое покрывало озера вдруг собралось мелкими складками. – Теперь меня изведут ненужные мысли и сомнения.

– Не переживай, эта остановка для тебя – хороший знак, – успокоила меня Сун Лимин.

– Это еще почему? – проворчал я. – С каких пор встречные дети без рук, без ног стали вдруг приносить удачу? Это что, китайская примета?

– Сейчас объясню, – пообещала Сун Лимин. Она достала из сумочки блокнот и, пристроив его на ограде моста, размашисто начертала знак. – Смотри, этот иероглиф состоит из двух ключей: левый означает «женщина», а правый – «ребенок». Как ты думаешь, что он может значить целиком?

– Семья? – сделал я предположение.

– А вот и нет, – с хитрым видом возразила та. – Этот иероглиф означает «хорошо»!

– И что? – не понял я.

– Ну ты тугодум! – воскликнула китаянка. – Если тебе дорогу преградила женщина с ребенком, то это – самый добрый знак. Потому что это – «хорошо»!

– Какая у вас утонченная система суеверий, – саркастически фыркнул я. – И что, китайцы верят в подобную чушь?

– Это не суеверие, – сказала Сун Лимин, вырывая из блокнота листок и подавая его мне. – Иероглифы ведь не просто буквы, а древнейшие отражения всех предметов и понятий в мире, их тени, отпечатки – как угодно. Для китайца жизнь и иероглифы неразделимы. Если на твоем пути встречаются люди или предметы, сочетание которых можно передать одним сложным иероглифом, то это нужно расценивать как важное сообщение. Некоторые китайцы – настоящие мастера расшифровывать такие «послания реальности».

Наконец мы преодолели мост и сквозь главные ворота вошли в деревню. Мне показалось, мы очутились внутри старинного лабиринта: несколько узких переулков, зажатых между постройками причудливой архитектуры, разбегались в разные стороны и терялись за поворотами. Сун Лимин сразу же свернула налево, и мы пошли по тропинке, мощенной неровными плитами из серого камня. Казалось, время здесь навсегда остановилось: кругом стояла абсолютная тишина, на улице – ни души; побеленные стены домов, кое-где замшелые или покрытые черным налетом, словно излучали невозмутимость, накопленную за сотни лет существования.

Один переулок сменился другим. Он, словно пьяный, петлял из стороны в сторону, резко уводя то вправо, то влево. Я заметил, что рядом с каждым домом протекает ручей или огороженный каменным бордюром узкий канал. А в некоторых двориках были вырыты небольшие живописные озерца. Еле слышное журчание ручьев и гипнотическое поблескивание воды в каналах ставило под сомнение реальность происходящего. Деревня словно грезила наяву, изнутри созерцая свое загадочное тысячелетнее существование.

Неожиданно переулок вывел нас к прелестному полукруглому водоему, заключенному в каменное кольцо. Сун Лимин сказала, что это Лунное Озеро и находится оно в самом центре деревни. По дальнему краю водоема полукругом стояли здания, они живописно отражались в спокойной воде. Три или четыре утки важно вышагивали по выщербленным плитам, еще несколько домашних птиц плескались в озере.

Откуда-то из глубины доносились переливчатые звуки колокольчиков – они были еле слышны, но полностью заполняли собой тишину, разлитую в вечернем воздухе. От прозрачного перезвона гудело пространство, и тело вибрировало с головы до пят.

– Слышишь? – спросила Сун Лимин, неопределенным движением руки и глаз привлекая мое внимание к этому акустическому чуду. – Музыка пагод, изобретение даосов. Они придумали подвешивать к крышам деревянные, металлические и фарфоровые колокольчики, и те при малейшем ветре порождали целую симфонию. Даосы утверждают, что эта музыка исцеляет и омолаживает организм, если ее слушать в правильном месте и в нужное время.

– А здесь правильное место? – поинтересовался я.

– Правильнее не бывает, – серьезно ответила Сун Лимин. – Видишь, вон наши знакомые – мама с дочкой – сидят у воды. Они каждый вечер приходят сюда послушать музыку пагод, чтобы ноги девочки становились сильнее и она меньше болела.

– Тогда, пожалуй, и я присяду, – живо отреагировал я. – Тоже послушаю эти волшебные колокольчики. А то ноги уже отказываются передвигаться!

– Давай, – согласилась китаянка, ставя дорожный рюкзак рядом с моим чемоданом. – А я пойду немного пообщаюсь с малюткой Сяочжу.

Я с наслаждением опустился на древние каменные плиты и стал издалека наблюдать за Сун Лимин. Она с удивительной легкостью – будто не провела наравне со мной весь день в дороге – подошла к женщине с девочкой и присела на корточки перед Сяочжу. Они начали о чем-то оживленно разговаривать, и время от времени Сун Лимин прикасалась к искривленным ногам девочки, легонько проводила по ним руками, или гладила ее кисти с деформированными пальцами. Иногда все трое в голос смеялись, и я не мог удержаться от улыбки, слушая их заразительный смех. Под конец Сяочжу нежно обняла Сун Лимин за шею, и они попрощались с теплотой, которую я ощущал даже на расстоянии.

– Бедняжка от рождения такая? – с сочувствием спросил я, когда моя провожатая вернулась ко мне.

– Нет, – покачала головой Сун Лимин, надевая рюкзак. – Я тебе потом расскажу, что с ней произошло. А сейчас пошли быстрее, иначе дотемна не доберемся до дома.

– Черт, ноги болят ужасно! – пожаловался я, вставая и ощущая неприятное покалывание и жжение в пятках. – Давно столько не ходил.

– Так, прекращай ныть, – потребовала Сун Лимин. – Тебе, здоровому дядьке, перед Сяочжу не стыдно говорить, что ножки устали топать?

– Стыдно, – честно признался я. – Только они от этого не меньше болят.

– Еще слово, и я повешу на тебя рюкзак, – пригрозила китаянка. – Тоже мне даос называется – сдох после километровой прогулки!

– Я не даос, я только учусь, – проворчал я и уже без всякого энтузиазма поплелся за Сун Лимин.

Глава восьмая

От Лунного Озера до нашего дома было не больше семи минут ходу. Уже почти стемнело, когда мы с Сун Лимин подошли к открытым воротам – за ними виднелось двухэтажное здание. Над входной дверью висел большой красный фонарь, он наполовину освещал маленький дворик и пожилую китаянку на высоком крыльце. Это была хозяйка жилища, которое Сун Лимин сняла для нас двоих. Увидев в потемках наши фигуры, женщина вскочила с миниатюрного плетеного табурета и подбежала к воротам. Поздоровавшись с моей спутницей и приветливо кивнув мне, она попыталась отобрать у нас багаж и отнести его в дом. Я засмеялся и жестами показал, что сам справлюсь со своим чемоданом, а Сун Лимин сняла со спины рюкзак и протянула хозяйке.

В доме было всего две комнаты – по одной на каждом этаже. Нижнюю, расположенную рядом с кухней-столовой, заняла Сун Лимин, а мне отвели спальню наверху. Сама хозяйка жила в крошечной пристройке позади дома. Там же, во внутреннем дворе, находилась уборная и «купальня» – помещение со старинной ванной, душем и даже небольшим бассейном под открытым небом. Я хотел сразу же принять ванну, но гостеприимная хозяйка предложила сначала поужинать, пока не остыла еда, а уж потом заниматься своими делами. Поэтому я просто сполоснул на кухне руки и лицо и сел за стол.

После простого, но обильного ужина с холодным пивом сил на ванну уже не оставалось. Я ограничился душем и поплелся по высокой лестнице к себе в спальню. Снизу меня окликнула Сун Лимин: она предложила промассировать мои измученные ходьбой ноги. Я с радостью согласился: сейчас я бы не мог пожелать для себя лучшего подарка.

В ожидании Сун Лимин я переоделся в свободные шорты и футболку и огляделся. Убранство комнаты было максимально скромным, но от него исходило необъяснимое очарование старины. Изголовьем к узкому окну стояла кровать, застеленная бельем с тонким ароматом полыни. Рядом примостился низенький столик с электрочайником и набором глиняной посуды для чаепития. У противоположной стены на ажурных деревянных ножках стояла перекладина для одежды, на ней висело несколько плечиков. Рядом с «гардеробом» выстроились в ряд три массивных стула с высокими спинками, а сверху, на стене, красовалось большое панно, искуснейшим образом вырезанное из дерева. На картине были изображены десятки веселых ребятишек во время праздника: они взрывали петарды, били в барабаны и ходили по площади на руках.