Монах и дочь палача. Паутина на пустом черепе

Попугая, знавшего несколько слов на ломаном фарси, научили говорить на превосходной латыни. Попугай преисполнился самодовольства и сказал:

– Обратите внимание на превосходство, которым я могу похвастаться благодаря классическому образованию: я могу нести полную чушь на языке Цицерона.

– Хорошо бы эта чушь отличалась от той, которую несли некоторые славные соотечественники Цицерона, – спокойно сказал на это его хозяин, – если, конечно, ты ценишь свое привилегированное положение в окне, мимо которого ходят люди. Никакой мифологии, пожалуйста.

Возможно, эта притча не подражает утонченным фантазиям давних времен – не столько из-за отсутствия таланта, сколько из боязни ареста.

LXXVIII

Крыса нашла папку с бумагами, обнюхала ее со всех сторон, попробовала на зуб и решила, что бумага недостаточно плотная, чтобы от нее случилось несварение, так что можно рискнуть и пообедать ею. Она разгрызла папку на мелкие кусочки, но зубы ее при этом совершенно не пострадали, а вот с моральным состоянием дело обстояло иначе. В этой папке хранились газетные вырезки, и организм крысы настолько преисполнился «духом прессы», что она выпалила слова «долго живущий современник» в адрес собственного отца, посоветовала корректировать короткие хвосты ампутацией, стала превозносить умение шарлатанов добывать деньги, а потом улеглась на ложе, которое могло бы стать ее смертным одром, и выдала такую феноменальную ложь, что та застряла у нее в горле и помешала ей испустить дух. Весь этот ужас и глупости случились только из-за того, что крыса поленилась найти папку с питательными сказками.

Эта притча рассказывает о том, как глупо есть все, что вам захочется. Подумайте также о том, сколь опасно это может быть для жены вашего соседа.

LXXIX

– Я хотел бы на тебя взобраться, если ты не против, – крикнул плющ молодому дубу.

– Конечно, давай, – весело согласился дуб.

Плющ принялся тянуться вверх; обнаружив, что он растет быстрее, чем дуб, он обвивался вокруг ствола дерева до тех пор, пока не исчерпал свои возможности. Дуб же продолжал расти, а поскольку плющ не мог расплестись обратно, через некоторое время его с корнем вырвало из земли. На этом история про дуб и плющ заканчивается, а вместе с ней с пути молодого писателя исчезает огромное искушение.

LXXX

Один каирский купец устроил грандиозный пир. В разгар веселья двери в пиршественный зал распахнулись, и гости с изумлением и печалью увидели крокодила толщиной с бочку и длиной с нравственный закон.

– Я решил заглянуть на пир, – сказал он просто, но серьезно и с достоинством

– Но ведь я не приглашал на пир ящеров! – вскричал сидевший во главе стола хозяин.

– Нет, не приглашал, – сказала старая рептилия. – Вечно одна и та же история: для ящеров нигде нет места, ящеры должны сторониться людей, ящеры не должны никуда являться. Говорю вам, я все эти фразы знаю наизусть. Однако не огорчайтесь: я пришел не с просьбой – слава небесам, до этого я еще не докатился, нет, ни в коем случае. Но я подумал, что вам может понадобиться посудина, чтобы бросать в нее помои и объедки, и принес ее с собой.

И крокодил снял с этой посудины крышку – то есть поднял верхнюю челюсть, да так высоко, что носом задел потолок.

Неприкрытое рабство лучше, чем завуалированное попрошайничество.

LXXXI

Гусак, раздраженный вечным присутствием своего безобразного отражения в воде, решил, что отныне он будет путешествовать в менее восприимчивой стихии, поэтому попытался поплавать на ровном глинистом берегу. Однако такой вид навигации не оправдал его ожиданий, и он с упорным отчаянием вернулся к пруду, решив совершить последний заплыв и покончить с этим. К своей радости он заметил, что прилипшая к его ногам и туловищу глина настолько замутила воду, что он перестал в ней отражаться. После этого он каждый раз хорошенько покрывал себя глиной на берегу, прежде чем отправиться в плавание.

Урок: если все гуси одинаковы, то мы можем устранить неприятные отражения, замаравшись. Об этом стоит знать.

LXXXII

Живот и конечности человеческого тела устроили бунт. (Это был бунт, описанный не посредственным писателем, а более видным и значительным.) Исчерпав всем известные аргументы, они прибегли к соответствующим угрозам, но тут человек, чье тело они составляли, решил, что пора бы и ему быть услышанным в качестве единого организма.

– Черт бы вас побрал! – взревел он. – Скверно обстоят дела, если человек не может провести прекрасное утро без того, чтобы тревожить весь город безобразной ссорой между своими органами! Я считаю себя в разумной степени беспристрастным, но преданность человека обусловлена его божественностью: я поддерживаю точку зрения своего живота.

Услышав это, конечности пришли в такое замешательство, что их хозяина арестовали как ветряную мельницу.

Как правило, не следует принимать чью-либо сторону. Правда, можно в умеренных количествах принимать внутрь правильно приготовленную боковую сторону свиной туши.

LXXXIII

Выпавший из корзины воздушного шара человек врезался в парящего орла.

– Прошу прощения, – сказал он, продолжая снижаться, – никогда не могу увернуться от орлов на нисходящей орбите.

– Приятно повстречать столь любезного господина, путь встреча и не была назначена, – ответил орел, с восхищением глядя на уменьшающуюся в размерах фигуру, – он просто сама вежливость. Должно быть, у него чрезвычайно вкусная печень. Полечу за ним вниз и организую ему простые похороны.

Эта притча рассказана ради ее внутренней ценности.

LXXXIV

Опоссум, за которым внезапно погнался крестьянин, решил прибегнуть к любимой уловке и притвориться мертвым.

– Думаю, что 99 человек из 100 ушли бы, оставив тушку несчастного животного на растерзание стервятникам, – сказал крестьянин. (Всем известно, что человек – единственное живое существо, которое станет есть опоссума.) – Однако я похороню его как следует.

Он выкопал яму и уже собирался спихнуть туда опоссума, когда раздался исходящий от трупа торжественный голос:

– Пусть мертвые хоронят своих мертвецов!

– Какой бы дух ни вызвал это чудо, – вскричал крестьянин, падая на колени, – пусть он не сочтет за труд объяснить, как именно мертвые могут совершить этот или какой-либо другой ритуал, и я буду само послушание. Иначе мистера Опоссума похоронят вот эти самые руки.

– Ах, – задумчиво сказал несчастный зверек, – я совершил одно чудо, но я не могу заниматься этим весь день. Требуемое объяснение слишком тяжело даже для тяжеловесной изобретательности сумчатого животного.

И он позволил покрыть себя дерном.

Если читатель знает, какой урок содержится в этом рассказе, то он знает именно то, что известно автору.

LXXXV

Трое животных на тонущем корабле приготовились броситься в воду. Они договорились между собой, что первым по борту спустится медведь, чтобы отбиваться от тонущих моряков; на него сразу же прыгнет мышь (которая должна была стать штурманом), а за ней последует обезьяна с провизией на троих. Так они и сделали. На четвертый день после кораблекрушения медведь принялся задавать наводящие вопросы по поводу обеда, и тут выяснилось, что обезьяна взяла с собой один-единственный орех.

– Я подумала, что мне его на какое-то время хватит, – объяснила она, – а ты сможешь съесть штурмана.

Услышав это, мышь мигом исчезла в медвежьем ухе, а обезьяна, испугавшись, что голодный медведь потребует отдать ему орех, торопливо его съела. Медведь оказался в таком положении, когда невозможно настаивать на своих правах, и поэтому он просто сожрал обезьяну.

LXXXVI

Страдающий от жажды ягненок пошел к ручью напиться. Он опустил мордочку к воде и вдруг почувствовал, что его кусает рыба. Рыб он не любил, и потому пошел искать другое место, однако рыба доплыла туда раньше и повторила тот же трюк. Ягненок был очень терпелив, а рыбе совершенно нечем было заняться, и эта история повторилась несколько тысяч раз, пока наконец ягненок не почувствовал, что имеет право выругаться.

– Пусть меня вечно варят в кипятке, если я когда-нибудь встречал столько рыбы в одном ручье. Это приводит меня в уныние и заставляет думать о мятном соусе и зеленом горошке [18].

Вероятно, он хотел таким образом выразить удивление и страх – ведь даже ягнята под влиянием сильных эмоций начинают говорить о делах.

– Что ж, прощай, – сказала его мучительница, в последний раз куснув его за морду, – я бы повеселила тебя еще, но у меня есть дела поважнее.

В этой притче много уроков, но она не объясняет, почему рыба так преследовала ягненка.

LXXXVII

Крот в своих геологических изысканиях наткнулся на закопанный в землю труп мула и собрался проложить через него тоннель.

– Не спеши, друг мой, – сказал ему покойный, – и веди свои раскопки в менее кощунственном направлении. Проявляй к мертвым то же уважение, которое надеешься сам получить от смерти.

– Ты считаешь, – заметил крот, – что к твоей могиле следует проявить определенное уважение – по крайней мере до тех пор, пока твоя бессмертная часть не воспарит окончательно. Я дарую тебе неприкосновенность, но не из-за твоей святости, а из-за запаха, который ты источаешь. Священны лишь останки кротов.

                  Труп умершего мула для крота —                  Всего лишь труп, не более, мой друг.

LXXXVIII

– Думаю, я должна вонзить в тебя свое жало, мешающий мне друг, – сказала пчела железному насосу, в который она врезалась. – Ты всегда попадаешься мне на пути.

– Если ты меня ужалишь, – ответил насос, – то я полью тебя водой – если только кто-нибудь нажмет на рукоятку.

Раздраженная этой бессильной консервативной угрозой, пчела изо всей силы ткнула в насос своим жалом. Когда она попыталась вернуть жало на место, ей это не удалось, но она все равно смогла приносить пользу в улье: загнутым кончиком жала он подцепляла и переносила с места на место небольшие предметы. Правда, после этого ни одна пчела не соглашалась с ней спать, и вышло так, что ее необдуманное негодование привело ее к жизни в одиночной камере.

Юный читатель может извлечь из этого рассказа пользу и быть начеку.

LXXXIX

Китайского песика, много путешествовавшего со своим хозяином за границей, по возвращении спросили, что показалось ему там самым нелепым.

– Есть страна, – ответил он, – в которой люди без конца говорят о «персидской честности», «персидском мужестве», «персидской верности», «персидской любви к честной игре», и так далее – как будто у персов исключительная монополия на эти универсальные добродетели. Более того, они говорят это с такой слепой верой, с такой непрошибаемо серьезной убежденностью, что просто диву даешься.

– Но ведь мы просили рассказать о чем-то смехотворном, а не удивительном, – запротестовали слушатели.

– Так и есть; смехотворным является название их страны…

– А именно?

– Персия.

XC

Жил да был теленок, который, усомнившись в чистоте молока своей матери, решил переместить свое внимание на насос во дворе.

– Лучше уж чистая вода, – сказал он, – чем еда, которая не является ни рыбой, ни мясом, ни птицей.

Однако, хоть он и следовал своей новой диете очень строго и все время пил воду, он не благоденствовал, как можно было бы ожидать. Чем больше он пил, тем более худым и прозрачным становился, и наконец, когда собственная тень стала для него туманным и нереальным воспоминанием, он раскаялся и попросил вернуть его в комфортное местечко у материнского вымени.

– Ах, мой блудный сын, – сказала корова, склонив рога, словно для того, чтобы позволить теленку поплакать у нее на плече, – мне жаль, что я не могу заколоть упитанного тельца, чтобы отпраздновать твое возвращение, но сделаю, что смогу.

И с этими словами она его убила.

Материнская любовь может вышибить дух из всех прочих добродетелей.

XCI

– Вот, смотри! – торжествующе сказал котенок, кладя вялую мышь к ногам матери-кошки. – Я льщу себя надеждой, что развиваюсь довольно быстро. Грустно даже предположить, что станет с мелкими четвероногими, когда я достигну полной силы и свирепости.

– Долго пришлось с ним возиться? – спросила пожилая кошка, украшавшая собой коврик у камина, и поглядела на котенка с нежной заботой.

– Повозиться? Я еще никогда так не сражался; он вел себя как самый настоящий дикарь!

– Ах ты мой маленький Фальстаф, – сказала кошка-мать, прикрыв глаза и собираясь вздремнуть, – это игрушечная мышь.

XCII

Краб, добравшийся от устья Инда до самого Испахана, посмеиваясь, постучал в дверь королевского лекаря.

– Кто там? – крикнул лекарь с дивана.

– Сложный случай рака, – самодовольно ответил краб.

– Хорошо, я тебя вылечу, мой друг.

Сказав это, лекарь провел своего веселого пациента в кухню и замариновал его в банке, излечив его таким образом от привычки к розыгрышам.

Да исцелит вас эта притча, если и вас поразило подобное зло.

XCIII

У одного волшебника был ученый поросенок, который вел чистую и благородную жизнь, прославился и завоевал всеобщую любовь. Однако волшебник понимал, что он несчастен, и при помощи способа, который мы бы легко описали, если бы для этого было достаточно места, превратил его в человека. Тот немедленно бросил карты, хронометр, музыкальные инструменты и все прочие атрибуты своей профессии, отправился к грязной луже и зарылся в грязь по самый нос.

– Десять минут назад, – сказал волшебник с упреком, – ты бы презирал подобное поведение.

– Верно, – ответил двуногий, довольно хрюкнув, – ведь я был ученым поросенком, а теперь я ученый человек.

XCIV

– Природа очень добра к своим творениям, – сказал жираф слону. – К примеру, у тебя очень короткая шея, но природа дала тебе хобот, чтобы доставать еду; а у меня нет хобота, но меня она одарила длинной шеей.

– Думаю, мой друг, ты побывал среди богословов, – заметил слон, – и я сомневаюсь, достаточно ли я умен, чтобы с тобой спорить. Могу лишь сказать, что я смотрю на это иначе.

– Но ведь признайся, – настаивал жираф, – что твой хобот очень удобен для того, чтобы дотягиваться до верхних ветвей, которые ты так любишь, и точно так же мне помогает моя длинная шея.

– Может быть, – задумчиво сказал неблагодарный толстокожий, – если бы мы не могли добраться до верхних ветвей, мы бы полюбили есть нижние.

– В таком случае мы должны быть вечно благодарны природе за то, что не похожи на низкорослого гиппопотама, который не может дотянуться ни до каких ветвей.

– О да, – согласился слон, – похоже, доброты природы на всех не хватило.

– Но у гиппопотама есть коренья и камыши.

– Непонятно, как в его нынешнем состоянии он может добраться до чего-нибудь еще.

Эта притча ничему не учит; те, кто поняли ее значение, либо знали о нем раньше, либо не захотят чему-то научиться.