Мой любимый враг

4

С каждой секундой удаляясь от спота, я торопливо цокала по тротуару, будто за мной гнались. Это обида меня подстегивала. Я так спешила, что не смотрела себе под ноги, за что и поплатилась, угодив шпилькой в решетку водостока. Слава богу, хотя бы устояла, не грохнулась коленями на тротуар.

Пока я вызволяла несчастный каблук, мимо кто-то пронесся вихрем и, вильнув вбок, резко затормозил передо мной. Гольц. Ловко соскочив со своего скейта, он легонько тронул кедом край деки. Доска послушно встала на дыбы. Он подхватил скейт подмышку и потрусил рядом со мной.

– Тань, ты чего ушла? – заглядывая мне в глаза, спросил Гольц.

– Лучше бы спросил, зачем я вообще приходила, – ответила я зло.

– Тебе не понравилось?

– Что именно? – Я снова остановилась, развернувшись к нему. Он тоже встал, хлопая растерянно глазами, голубыми, как у младенца. – То, что я целый час сидела там одна как дура? Или то, что…

Я осеклась. Хотела сказать: «Ты даже не заметил, как я ушла». Но вдруг подумалось, что это будет звучать слегка истерично и пафосно. Особенно учитывая, что у нас пока всё только-только начинается. В общем, как-то рановато для серьезных претензий.

– Да, Слава, мне не понравилось, – уже спокойнее продолжила я.

– Извини, – расстроенно пробормотал он. – Я не подумал. То есть… я думал, тебе интересно будет посмотреть… ты же сама играешь в волейбол…

Я даже не нашлась, что на это ответить, потому что не понимала: где тут логика? Где связь?

– Я в прошлом году встречался с девчонкой… она, наоборот, обожала смотреть… но если тебе не понравилось, надо было сказать!

– Ну вот – говорю, – бросила я с внезапным раздражением. Ещё и бывшую сюда приплёл! Ну не дурак ли?

– Извини, – сникнув, повторил Гольц. – Я не хотел тебя обижать.

– Я не обиделась, – слегка приврала я. Впрочем, я уже и правда не чувствовала обиды. – Мне просто стало скучно, и я пошла домой.

– Можно я тебя провожу?

– Ну, проводи, – разрешила я.

Да, я закипаю мгновенно, но и остываю быстро. Все вспыльчивые отходчивы. Вот и я не умею долго злиться.

Мы побрели в сторону наших панельных пятиэтажек.

– Классно выглядишь, – сообщил вдруг Славка после минутного молчания.

– Угу. Спасибо.

– Может, завтра куда-нибудь сходим после школы? Погуляем?

– Ну не знаю, – улыбнулась я. – Ну, можно…

– А хочешь, я тебя на скейте научу кататься?

Я даже отвечать ничего не стала. Только посмотрела на него многозначительно, и он сразу сдулся.

– Ладно, понял, понял. Никакого скейта.

Мы дошли до моего дома.

– Ну всё, пока, – попрощалась я, обходя по краешку огромную лужу.

Но Славка зачем-то потащился за мной в подъезд.

– Ты на каком этаже живешь? – спросил он.

– На четвертом. В гости ко мне собрался? – спросила я, пряча за усмешкой волну внезапной паники. Я не знала, дома ли мой отец, но гипотетически в любой момент он мог появиться. Так что, пожалуйста, пусть Гольц скорее уйдёт!

– А можно?

– Нельзя. У меня папа очень строгий и не одобряет всего такого.

– Ясно, – немного смутился Славка, остановившись на площадке между первым и вторым этажом. Оглядел исписанные маркером стены, рядки покореженных почтовых ящиков, пыльное окно, между рамами которого скопились залежи мух. Бросил взгляд на банку с окурками, на батарею, густо увитую паутиной. Мда, антураж далек от романтики. Мне даже неловко стало.

Сам Гольц жил в новом комплексе на Верхней Набережной. Мы с Зеленцовой несколько раз «гуляли» поблизости, внутри, правда, побывать не довелось. Но на расстоянии россыпь многоэтажек походила на конструктор Лего. Аккуратные домики из темно-коричневых и оранжевых кубиков в окружении таких же идеально ровных газонов. Наверняка, в своем подъезде Гольц подобного колорита не встречал. И это ещё соседей сегодня не видно и не слышно. Про отца я вообще молчу.

Славка перестал озираться и уставился на меня так, будто хотел что-то сказать, но не решался.

– Ну что, тебе пора, – поторопила я его. – До завтра.

– До завтра, – кивнул он и вдруг подался ко мне. Поцеловал прямо в губы, порывисто и как-то смазано. И сразу же отстранился, словно сам испугался своей нечаянной смелости. Но увидев, что я улыбнулась, просиял в ответ.

– До завтра, – весело бросил Славка.

Спускаясь вниз, он продолжал смотреть на меня и улыбаться. Я тоже перегнулась через перила, провожая его взглядом. На первом этаже он остановился и задрал голову, глядя на меня.

– Ну, иди уже, – засмеялась я. Но Славка не двигался с места и глаз с меня не сводил.

Внизу хлопнула дверь, кто-то вошёл в подъезд. Славка на прощанье махнул рукой, а я с блаженной улыбочкой поплелась к себе.

5

Отца дома не оказалось. И слава богу. Наверное, ужасно так говорить и даже думать, но я невольно ловила себя на мысли, что лучше бы он вообще не возвращался. Правда, тут же себя одергивала и стыдила.

Но за эти годы отец изменился до неузнаваемости. Не только внешне.

Я помнила папу крепким, очень высоким мужчиной, с широкой улыбкой, блестящими карими глазами, копной черных кудрей. Хотя насчёт роста не уверена. Может, просто мне, мелкой, так казалось. Но когда он усаживал меня на плечи, аж дух захватывало от такой высоты. Помню, папа часто играл с нами, мастерил нашим куклам мебель из фанеры, баловал. Он вообще был весел и щедр, а ещё вспыльчив и ревнив. Мог иногда прикрикнуть, мог хлопнуть дверью, стукнуть кулаком по столу или разбить чашку со злости, но ни разу не тронул и пальцем ни нас с сестрой, ни маму. Впрочем, мама умела обуздать его нрав. Он так сильно её любил, что делался с ней почти ручным. Но только с ней.

Сейчас же отец в свои сорок превратился в сутулого жилистого старика с седым коротким ежиком волос, неопрятной щетиной и прищуренным недобрым взглядом. От былой щедрости и задора ничего не осталось. Зато вскипал он по-прежнему с пол-оборота, из-за любой мелочи. Только вот утихомирить его больше было некому.

Может, я и плохая дочь, но мне с ним тяжело. Почти невыносимо. А ведь прошло всего несколько дней, как он приехал…

Нет, всё это время я очень ждала отца. Пыталась представить себе, каким он стал. Но в мыслях видела лишь его смутный образ, который запомнила ребенком.

А в день его возвращения я попросту места себе не находила – уж очень волновалась и радовалась. Мы с тетей Валей накрыли к приезду отца стол – так я сто раз проверила, всё ли положила. А когда Денис, Валин муж, поехал за папой на вокзал, я просто прилипла к окну.

Наконец серебристый универсал Дениса въехал во двор, и сердце ухнуло вниз. Я метнулась в прихожую, отомкнула замок.

– У Дениса есть ключи, он откроет. Нечего устраивать сквозняк! – разворчалась Валя, но я не обращала внимания на её слова. Я слышала лишь приближающиеся тяжелые и неторопливые шаги.

А потом Денис завёл в квартиру отца. И… я вдруг оцепенела. В мечтах я рисовала себе, как кинусь к папе на шею, как запущу руки в черные густые вихры, как он будет смеяться, ну и удивляться, само собой, тому, как я выросла. Но я стояла столбом и не могла себя заставить не то что обнять его, но даже подойти поближе, заговорить, назвать папой. Я смотрела на него и думала: нет, не может быть, чтобы он стал таким…

– Ну что, Татьяна, застыла, – подтолкнула меня тётя Валя. – С отцом-то поздоровайся.

Отец вперился в меня тяжёлым взглядом. Потом хмыкнул.

– Что, Танюшка, не узнаешь папку? Так сильно постарел? Сам знаю. Там тебе не курорт. Ты и сама… не узнать просто. Выросла уже… взрослая барышня… Помнишь меня хоть немного?

– Ну что ты как в рот воды набрала? – ткнула меня Валя.

– Помню, – выдавила я. Не знаю, почему на меня такой ступор напал. Наверное, оттого что реальность настолько сильно не совпала с ожиданием. Ничего, ни следа от того папы, которого помнила, я в нем не находила. Абсолютно чужой человек. Всё в нем чужое: улыбка, больше похожая на оскал, цепкий неприятный взгляд, запах.

– Помнишь? Ну и хорошо, – кивнул он и затем спросил мрачно: – Не обижала тебя Валька? Говори, не бойся.

Тётя Валя тотчас оскорбилась.

– Как не стыдно тебе, Иван! Совесть-то есть? Это вместо спасибо за то, что я все эти годы… – у неё дрогнул голос.

– Тсс, – шикнул отец. – Не тарахти. Я с дочерью разговариваю.

– Не обижала, – покачала я головой. Всякое, конечно, бывало, но не жаловаться же теперь. К тому же и я отнюдь не припевочка и изрядно помотала ей нервы.

– Давайте уже к столу, – вмешался Валин муж. – Я с работы. С утра ни крошки во рту…

Душевного семейного ужина тоже не получилось. Отец сидел угрюмый и молча опрокидывал в себя рюмку за рюмкой. Тетя Валя поначалу ещё пыталась у него что-то выспросить, но потом махнула рукой. Зато как только он захмелел, так начал вязаться с пьяным разговором к Денису. На все замечания тети Вали, что уже поздно, спать пора, дети плачут, а курить в квартире вообще нельзя, отец на неё зло цыкал: уйди, не зуди, брысь, не лезь, когда мужики разговаривают. Даже назвал её дурной бабой.

Денис при этом малодушно помалкивал, ни разу не вступившись за жену, и в итоге всё закончилось её слезами и угрозами развода.

Как бы меня тётя Валя по жизни ни раздражала, но в тот вечер я целиком была на её стороне. И ещё со страхом думала: а вдруг отец теперь всегда такой? Злой, нелюдимый, опасный. Завтра мы от его сестры поедем в нашу старую квартиру, и я даже не представляю, как буду жить вдвоем с ним, практически чужим человеком.

И не зря я боялась…

На следующий день мы с отцом вернулись домой. Нас отвёз Денис. Хоть и недалеко было – всего одна трамвайная остановка от тети Вали, но вещей у меня скопилось порядком.

Пока я поднимались по лестнице, думала, сердце выскочит из груди. Я ведь не была здесь с того самого дня, как умерла мама. Получается, шесть лет. Сдавала квартиру тетя Валя, всякими вопросами занималась тоже она. И я почти забыла, точнее, перестала думать о том, как нам здесь когда-то жилось. А вот сейчас смотрела на выщербленные ступеньки, перила, до боли знакомые стены и соседские двери и вспоминала…

Четвертый этаж. Квартира тридцать шесть. Номерка нет, цифры написаны зеленой краской прямо на двери. Отец достал из кармана поношенной олимпийки ключ, вставил в замок, а я вдруг поймала себя на мысли, что не дышу, боюсь заходить внутрь, боюсь до необъяснимой внутренней паники. Хотя почему необъяснимой? Всё-таки там прошло самое счастливое мое время, и там же – самое страшное и горькое.

Почти через силу я переступила через порог и ничего. Ничего не произошло: пол не разверзся, потолок не рухнул, инфаркт не случился.

Отец включил свет, и я выдохнула. К счастью, последние жильцы, хоть тетя Валя их и поругивала иногда за задержку оплаты, не были какими-нибудь забулдыгами и явно любили уют. Ремонт, пусть и простенький, очень преобразил наш дом и, главное, стёр следы прошлого.

Я, всё ещё чувствуя трепет в груди, прошла в маленькую комнату, которую когда-то делила с сестрой, а отец занял большую. В те времена мы называли её залом.

– Всё не так, – недовольно цедил отец. – Валька эта везде влезла…

И хорошо, что всё не так, думала я, а то бы точно сошла с ума.

Пока я разбирала свои вещи, он успел куда-то отлучиться и вернулся уже с двумя соседскими мужиками сомнительной наружности. Втроем они закрылись на кухне, и по звукам вскоре я поняла, что там пьют.

Проклятье! Больше всего ненавижу, когда пьют, ненавижу пьяных! Сама в жизни этой гадости в рот не возьму!

Спать я легла пораньше, желая одного: чтобы скорее закончилось сегодня и наступило завтра. Хотя уже тогда мне не очень-то верилось, что будет иначе. Но вдруг?

А среди ночи меня разбудил невообразимый грохот и крики. От испуга я вскочила с постели. Прислушалась. Кричали на кухне, и оттуда же доносились громкие стуки, звон, треск, будто кто-то крушил стены. Позже оказалось, что отец не поделил что-то со своими собутыльниками, подрался, разнёс кухню, расколотил посуду…

Вот такой вышла моя первая ночь в родном доме. И за минувшую неделю он трижды напивался, а затем дебоширил. Уж лучше бы я до конца школы осталась с его сестрой.

Не скажу, что с тётей Валей жилось безмятежно, но уж точно лучше, чем с ним. Она, во всяком случае, не пила и не скандалила среди ночи. Доставала меня, конечно, адски, пилила за всё, попрекала каждым куском, концерты устраивала, но за столько лет я научилась пропускать ее слова мимо ушей, а драматические выступления – игнорировать.

А с отцом – честное слово, как на пороховой бочке. Меня он, правда, не трогал, но, может, я ему просто не попадалась под горячую руку. Я ведь сижу в своей комнате и носа не высовываю, когда он пьяный, но в душе умираю от страха.

И всё-таки как хорошо, просто замечательно, что именно сегодня, сейчас его нет дома. Пусть хотя бы ещё немножко продлится это волнующее и приятное ощущение. Я тронула губы и мечтательно улыбнулась. Боже, Славка меня поцеловал…

Строго говоря, я не очень поняла, какой он был, этот поцелуй. Слишком внезапно и быстро всё случилось, я и сообразить не успела, но сам факт… само осознание, что мальчик, который нравится, поцеловал меня… от этого голова кружилась и губы сами собой растягивались в блаженной улыбке.

Окрыленная, я перемыла всю посуду и уселась за уроки. И, что примечательно, за каких-то полтора часа, сделала почти всё, что задали.

Отец заявился домой около полуночи, один, но снова пьяный. И злой. С порога начал кричать, материться на кого-то. Я закрылась в комнате на замок – спасибо прежним жильцам, которые зачем-то его сюда врезали. Хотя, конечно, если отцу взбредет в голову ко мне ворваться, он и дверь выбьет запросто. Но пока обходилось.

На кого злился и полночи орал отец – я не поняла. Ко мне он, слава богу, не лез, но и уснуть не давал. И плевать он хотел, что мне завтра рано в школу, что у меня семь уроков, что с таким дефицитом сна я долго попросту не выдержу…

6

– Ларионова, а ты почему не переодеваешься? – выловил меня в коридоре Алексей Витальевич, физрук.

В народе – Алеша Попович. Хотя богатырского в нём только имя. А сам он мелкий, щуплый и противный. Молодой совсем, но уже лысеющий. Я его терпеть не могу за то, что вечно пялится на нас, чуть ли не облизываясь, и постоянно отпускает сомнительные шуточки.

Правда, некоторым нашим девчонкам эта его манера нравится. Они даже на физ-ру специально пуш-ап надевают и футболки в обтяг. И в ответ на все тупые шутки Поповича только хихикают, как дуры. А за глаза обсуждают его губы – они у него точь-в-точь как у Тома Харди.

«Ах, Алёшины губы прямо созданы для поцелуев».

Бррр…

Я люблю физкультуру, нормативы для меня как семечки, но от физрука с души воротит. Ненавижу таких – несерьезных, слащаво-сальных, с полуподкатами…

Я даже пару раз с ним поругалась.