Помоги проекту - поделись книгой:
– У меня тогда не было денег. А если это вопрос только денег, то не вижу достоинства. Где оно здесь? Моей женщины там не будет.
Я пообещала. Не взаправду, конечно, а скрестив в кроссовках пальчики ног. А Дима мне: «Знаешь, в чем наше различие? Я всегда возвращаюсь к тебе навсегда. И ухожу, соотвественно, тоже. А для тебя это, типа, забава.»
На второй день Мужчина сломал мне розовый чемодан. Тот и так настрадался в доместиках и переходах метро, так ещё и грудь ему растоптали. Теперь все конфликты помчали по схеме: на «Раз» Димочка улыбается, на «Два» говорит мне «Кисуля», а следом ломает что-нибудь. По итогам недели я подвела счёт совместно нажитых увечий. У него: разбита губа, клок волос, как обычно, чуть ниже чем все остальные. У меня коленку свезло и царапины от усов. Дима как-то бережно бьет, что и синяков потом никаких.
Он мне часто повторял, что «твой поводок теперь пустой». Это вроде из нового альбом Земфиры. Дима не завтракал без меня, но любой шведский стол был как битва на Чудском. Мы ведь с ними кусались там, я не ошиблась? Иногда я просила: «Пожалуйста, забери назад эти слова, я не смогу с ними жить.» И он забирал. Какие точно – не помню. Наверное, роды мой мозг так тщательно не сотрёт.
В ресторане «Калинка» было относительно безопасно. Я могла только дернуть его тарелку, а он зашипеть. Рестораны были безопасным местом, улица, а вот машина – нет. Он и на Бали пытался разбиться, со мной или без меня. В последнюю ночь я спросила: «Ты бы смог меня подушкой задушить?» Потому что правда было чувство, что сегодня он к этому готов.
Это твой любимый человек. Дима сотни раз гладил тебя по спине. Он хотел спать, но ты говорила: «Гладить!», и он это делал. Он писал свои тексты: кому-кому только одному. И этим одним оказалась ты. А потом вы по кругу ездили друг за другом из холода в жару, из жары в холод. Чтобы валяться в итоге на старом отельном коврище. Дима одетый, ты полностью голая. «Можешь бить по лицу, но только не трогай компьютер.»
Брат пересказывает мне пропущенные похороны:
-И, короче, бабу Лиду мы положили в одну могилу с ее братом!
–Вы что из XIX века? ЗАЧЕМ вы это сделали?
–Ну а что, мы подумали: да пусть рядышком лежат!
–И как вы это сделали?
–Ну просто гроб на гроб положили.
–Ой, блядь, Генок, надеюсь хоть меня на тебя не положат.
–Ты дура, это МЕНЯ на тебя положат, ты же раньше умрешь!
–Да я готова отъехать первой, лишь бы тебя в лобик не чмокать.
–А я, между прочим, единственный, кто бабу Лиду поцеловал!
–Да ты просто-напросто понторез. А че вы ее к батиным родителям не положили?
–Куда там, на деда что ли?
–Ну нет, это уж слишком, баба Люся бы ревновала.
–Вот именно, ты уж ерунду не неси! На брата самое то!
Не все одноклассники жили на Самуи и Нячанге. Не все женились-и-развелись, не все родили детей. Не все хоронили членов семьи, друзей: близких или по даче. Не все торчали, и судя по тому, что у многих детей нет – не все кончали вовнутрь. Не все пахали на Все.Инструменты.Ру, Кенгуру и Аскону. Не все качнули губы. Или, чего скрывать – пересадка волос в Стамбуле это очень! дёшево, но ведь не все даже облысели! Не все даже съездили на Алтай к Белушечке, или к дагам за винирами. Но, кажется, все они – бессовестно растолстели.
Убедительная просьба: пока я на малой родине – покажите мне хоть одного худенького одноклассника!
ИЗ БОЛЕЗНИ
Задумалась, что живу в просто ужас какое время (красивое!), и сама я ужас какая красивая киса! Какое красивое в тех же мужчинах мне кажут и продают. Вава, например, говорит, что есть такая штука, как Звёздный нерв. Я говорю: зай, а это откуда? А сам придумал! Звёздный нерв – это такое великое самодурство, когда чувствуешь себя особенным вне обстоятельств и предпосылок. Ни популярности, ни фисташек по полу, а ты даже не лидер VIP-клуба «Стальные яйца». Но держишь себя зато! Ух! Как молодой Фоменко с Голубкиной на Шаболовке – центрее некуда. Или как любимый учитель на Первое или в субботник. Ощущается, как при обоюдном сумасшествии или взаимной любви – просто в одно рыло.
Вот моя вертолётная бригада уже подоспела. Болезнь ощущаешься как минус тридцать при минус тринадцати. Это не гул в ушах, это красота все наступает. От топота копыт – пыль по полю летит. Мое самое красивое время – год назад в семинарии. Самое горькое, потому что я переживала всецело крах личности. Как мог такой жестокий октябрь смениться таким нежным ноябрем, с позёмкой и инеем, с первым посланием к Коринфянам. Ты думаешь: откуда там чебупели и пиво, если сейчас тут только тунец и оливки? Как же я люблю, когда личному кризису исполняется год. И я была в эпицентре, и даже не резалась (так думала Вика). И все прошло красиво, как в межзвёздном поле. Это только у человека внутри все не очень выглядит. А на космической кухне – все по другому.
Дима читает мои тексты и говорит: «Котёночек, ты УМЕЕШЬ быть в печали.» Имея ввиду, что горе моё – такой же в точности кэжуал, как сверхзвуковая радость. Как психологи говорят нам: «Побудь в этом. Стой, никуда не уходи.» Мое горе плавает в одном животике с метафорами. Я становлюсь сразу всеми фольклорными персонажами. И не важно: по моей генетической памяти, или нет. Дима имеет ввиду, что он так не может. «У меня там отвал бошки и все. Я не в сознании.» Мое горе – плодово-ягодное. Как горе Вуйчича или Хоккинга. Сеги Кутового, на худой конец. Оно всегда текстуально. Мое горе – космос, его горе – хаос. Ангелопулос плачет о Греции фильмами. Остальные греки плачут ликёром и водкой. Кому из них легче сочувствовать?
Значит, что я не нытик, а просто умею быть в горе! Классно!
А значит
Оставить Его внутри сродни сделать себя шахидом. Тебя рвёт на тысячи этой бомбой из горя. Раньше мне нравилось собирать Олимпийский. (Пусть как можно больше узнают о нем. Я сделаю горе песней, каким-нибудь «Грустным дэнсом», или «Медлячком, чтобы ты заплакала.» Потому что умею.) Этого было не достаточно. Горе осталось невыраженным, пока не достигло главного адресата. До Кеннеди с Гитлером было бы сложно – каждый в своей могиле. Но тебе на почту отправить письмо – почему бы и нет. Хочешь ты или нет.
Хули нет?
Там все будет бесплатно, там все будет в кайф
С каждым накинутым-опрокинутым годом жить становится легче. Я рада, что приближаюсь Возрасту. Когда свежевыжатый развод уже не отнимет радости у момента, где ты с пивом и рыбкой у Волги. Что двадцатилетнему смерть – тридцатнику как укол. Любимая Валя Ясперс писала: садишься среди ада земного персонального – выпить кофе. И в эти пятнадцать минут ничего о ничтожности собственной и о бедности не мыслишь. Навык такой. Возможно потом этот кофе и станет единственным, что ты зацепишь памятью.
Этим летом я поняла, чтó есть жизнь, о которой все говорят. Она далась на на какое-то время, согласилась заняться со мной любовью. А потом – вывернулась. Наверное, просто не хочет, чтобы я знала себя великой. На перманентной основе. Потому что я художник, а не имбецил, и жить должна, как художник. Грибы на острове Гили сказали мне то же самое: все нормально энивэй. Я видела, как жили люди без генетической памяти. Самые первые. Не было «плохо» и «хорошо»: и даже огонь не жёг. (Да у меня было отравление, но я буду сукой, если он правда их жёг!) Сейчас мы говорим об этом двумя способами: «это нормально» и «мне можно».
Мне можно быть заезженной пластинкой. (Потому что так музыка превращается в мантры).
Мне можно впадать в зависимость. (Когда-то алкоголизм был так же моден и безобиден, как Инстаграм. Помнишь пьяного батю с друзьями?)
Мне можно говорить, даже если меня не хотят (и просто, и слышать). Мне можно написать на почту.
Мне даже можно шутить, что Диана Гурцкая – слепошарая. И это она отщепенец из «9/10 женщин, которые видят разницу».
Мне можно быть в 36, как в 16, даже если сиськи обвисли.
Мне даже можно записать 15 сторис! Потому что какой-нибудь ОДИН влюблённый в меня придурок все реально посмотрит. (Вряд ли, конечно, только один.)
И не целовать покойника, и вообще не ходить на похороны. (Потому что трупный запах не Agent Provocateur)
И моя любимая часть: можно быть жалкой обиженкой!
Я говорю себе: Жека, чего (хули) ты прибедняешься? Не нужно сравнивать себя с теми, кто добился большего. Сравнивай только с теми, кто добился меньшего. Например, с Вонючим Матвеем из города Коврова. Вообще, почаще бывай там. Очень поднимает кундалини, знаешь ли! Меньше машин – больше праны.
И вообще, куплюшки- это не всегда так потрясающе, как считает твоё дурацкое Супер Эго. Секс в подъезде на самом старте – был гораздо лучше, чем на анатомическом матрасе и чистом постельном белье. Потому что Он уже Мерзкий Snоб, а ты – ты можешь не свидетельствовать против себя. Это же твой текст!
На райском Бали было настолько невыносимо (за себя отвечаю, классный же остров!), что ссылку в общагу с туркменами я вспоминаю, как милость.
Конечно, я люблю себя уничтожать. Природу не обманешь, хотя мы ее бьем палками. И вот она почти загнулась, а все равно заставляет через раз сворачивать мой серотонин не туда. Сука, живучая! Но я говорю себе: «Хули мне будет, если я верю в астрологию.» Кто в неё не верит, у того не было кризисов роста. Когда полторы тысячи рублей на карте в считанные дни превращаются в сто пятьдесят тысяч. Не в полтора миллиона, конечно. Астрология – это не Путин, не Аллах Вседержитель. Ниша намного уже.
С каждым опрокинутым годом психолог в моей голове становится частым и бесплатным. Я не перестала выбивать двери с ноги и рвать волосы на своём парне. Но мне гораздо легче восстанавливаться после этого. Согласно статистическим данным – спустя один цикл «истерика+сон» – я превращаюсь в «энергоемкое приложение». Мне легче принимать, что я заколдована на «будешь рожать в муках» и «всех денег не заработаешь». И что мои книги не издают, а книгу «того парня», который двенадцать лет сидел в гоанской тюрьме – да. И что страдания и томления – это такое же удовольствие, как суперкислый и сверхсоленый греческий салат, с обжигающим нёбо луком. Или как запах собственного пота. Или даже как запах изо рта, при условии, что дышит человек – любимый.
Больше всего я ценю свою жизнь за то, что она бесплатная. Этому меня научили датчане из модных книжек.
Мои друзья говорят, что пора завязывать с этой историей. А что тут попишешь (да много чего!), если меня никто так не вдохновлял, как этот мерзкий сноб среди льняных рубашек? Я уважаю свой дар, и всё, что ему потворствует. Покровительствует.
Бедные мои друзья: вы устали? Но ведь это ваши проблемы. Вы же не устаёте от арабесок между Наташей Ростовой и кем-то там? Сравнение неуместное, ведь я считаю нас более обмундированными: вербально и эмоционально. Это не любовь? Это не нормально? Да и пусть, но вам когда-нибудь писали так? А что вы знаете, если ваши любови были нашпигованы этическими расшаркиваниями и ортопедическими матрасами. Только и всего.
Конечно, я грущу. Каждое слово, как петарда, которая, сука, летит прямо в глаз. Но только вот я уже не комнатный хомячок, которого оставляют до одури бегать в колесе. Это ОДНА ИЗ сюжетных линий, просто на сладкое/горькое/кислое в каждую серию. Могу себя – хоть в ко(с)мические галактики. Только вот там нет gmail.
И да, мы не заведём морских свинок (это я про детей). И я даже Диме не скину фото реальной свиньи с подписью «Это ты. Это мы: ты и я.» Но мне нравится крутить барабан. Никогда не знаешь, когда будет сектор Приз, и какой он на этот раз. Его письма – мои тату, и он мой любимый автор.
Пусть сначала кто-нибудь и о вас что-то скажет. Что-то кроме, что вы хороший, и с вами приятно делишками кашлять. Что-то больше и жёстче, чем. И тогда мы это обсудим.
«– Я читаю твои тексты, которые не про меня – по вертикали. Думаю, как и ты.
– Ну что же. Этот тебе придётся прочитать полностью.»
Год спустя я смогла отомстить за то, что ты сделал, когда мы расстались. Только год спустя у меня появились силы и желание. Желание и цель легко перепутать. Цель была всегда.
Я придумала такую формулу: дорогие друзья нижегородцы. Давайте сделаем вид, что я не знаю ваших историй. А вы – мою. Этому парню я сказала: пожалуйста, кем я работаю – ты могила. Ладно? Здесь очень тесно. Мир вообще крошечный, если ты ещё не разобрался.
Поделиться книгой: