– Это что еще за чучело? – поморщившись, спросил комбат ротного.
– Новенький, из другой части, – разъяснил ситуацию старлей.
– А-а, понятно. Службы еще не знает. У нас производственный план – закон! – сказал он солдату. – А все уставные штучки-дрючки тут до лампочки.
В стройбате тоже есть свои традиции и неписаные законы.
Так вот, иду я, значит, в магазин, поглядываю, нет ли патруля поблизости, как вдруг… Прямо навстречу идет какой-то полковник с красными погонами и общевойсковыми эмблемами. Такие опознавательные знаки имеют мотострелки и еще комендатура – самый страшный враг праздношатающихся солдат. Хорошо бы мне заранее перейти на другую сторону улицы, там можно было сделать вид, что не заметил полковника, а он сам, возможно, и связываться не захочет. Но поздно уже, полковник смотрит мне прямо в глаза, как удав на кролика, и переход на другую сторону улицы теперь уже будет явным бегством, а это еще хуже. Мать честная! Сейчас остановит, спросит документы, узнает, что я должен быть в госпитале, а не болтаться по улицам, – и пошло-поехало! Губа обеспечена, остались одни формальности. А самое главное – ему же честь надо отдать, это тебе не в стройбате, это армия! Ой, братцы, пропадаю, горит военный строитель синим пламенем! Ну не могу я этого сделать, рука не поднимается. Даже зная, что мне это грозит тяжелыми последствиями, я не поднял бы руку. Ну не принято это у нас было ни у солдат, ни у командиров. Западло, не по понятиям. Проклинаю себя на чем свет стоит, но рука, словно онемевшая, прижалась к бедру. А полковник уже грозно насупил брови, остановился в двух шагах от меня, приоткрыл рот…
И тут я его опередил – вдохновение меня озарило.
– Товарищ полковник! – спрашиваю буднично, как ни в чем не бывало, по-свойски, как военный военного. – Скажите, пожалуйста, когда вы проходили мимо магазина, он был еще открыт?
Как же, мимо! Полковник сам из магазина вышел, и портфель его издавал подозрительный хрустальный звон.
– Да, он еще работает.
– А когда он закроется, вы не знаете?
– Через двадцать минут, так что вы еще можете успеть, если поспешите.
– Большое спасибо, – искренне говорю ему.
– Пожалуйста, – доброжелательно ответил он и пошел дальше. А про отдание чести забыл! Вот что значит перехватить инициативу! И даже на ВЫ ко мне, солдату, обратился, что тоже неслыханно. Верно сказал один классик: ничто не дается нам так дешево и не ценится так дорого, как вежливость.
СОЛДАТЫ РАЗВЛЕКАЮТСЯ
Первый час ночи, давно был отбой, и свет в палате выключен. А нам-то что! Белая ночь или полярный день, нюансы не различаем. Сидим, играем в подкидного дурака. Компания игроков в нашей палате «нервнобольных» подобралась подходящая.
Я играл в паре с Яшей из такого же военно-строительного отряда, что и у нас, только размещенного в поселке Аллакурти, что на Мурманщине. Против нас играли пехотинец Леша и еще один парень из военизированной пожарной части.
На щелбаны играть надоело, и тогда я предложил такое наказание – проигравшие лезли под койку и должны были громко крикнуть три раза: «Ссыте на меня, я еще живой!»
На дикие вопли прибежала дежурная медсестра с обалдевшим видом. Нашумела на нас и ушла к себе. Через какое-то время мы осторожно высунули носы в коридор. Медсестры на месте не было. Ходили слухи, что у нее роман с дежурным врачом. Я же думаю, что она ходила смотреть телевизор в другом отделении.
Стали играть снова. Теперь проигравшие должны были забраться на тумбочку и маршируя исполнить строевую песню. Мы с Яшей, взгромоздившись на хлипкие больничные тумбочки, вопили «Не плачь, девчонка», а вальяжно развалившиеся на койках Леша с пожарником лениво цедили:
– Выше ногу! Отмашки рук не вижу! Вас что, не учили в стройбате ходить? Так мы научим!
После строевого дуэта стали играть дальше. Теперь проигравший должен был прокрасться к телефону дежурной медсестры и послать матом (по телефону) дежурного по госпиталю.
Выпало Леше. Медсестры на месте по-прежнему не было. На листочке бумаги под стеклом стола были все нужные телефоны. Леша набрал номер дежурного.
– Майор Пупкин слушает.
– Мудак ты, а не майор!
– Кто это говорит?
– Да все говорят! – И бросил Леша трубку.
Заржали мы, довольные. Старая армейская хохма, но с успехом исполняется вновь и вновь.
Пошли играть дальше. Игра, видимо, уже надоела, потому что стали жульничать и спорить. Спор перешел в легкую потасовку на подушках. Сильным броском Леша метнул подушку в Яшу, попав тому в поясницу. На ветхих от многократных стирок больничных кальсонах оторвалась пуговица на поясе, и кальсоны свалились. Не обратив на это внимание в пылу борьбы, Яша схватил упавшую подушку и широко замахнулся ею, чтобы метнуть ее обратно. В этот момент открылась дверь, и в палату вошла дежурная медсестра. Мы все прыгнули на свои койки, Яша, прикрыв ладонями пах, мелкой рысцой потрусил к своей кровати и нырнул под одеяло.
– Кто сейчас звонил дежурному? – завопила медсестра.
– Не знаем, – говорим мы с честными глазами.
– Не звездите, с коммутатора сказали, что звонок был из нашего отделения. Ну завтра вам главврач отделения выдаст!
А назавтра нас всех устроили на хозработы. Трудотерапия, понимаешь. Но мы и тут хорошо устроились. Я попал с Лешей на продсклад, оборзели настолько, что обедали прямо на кухне. Продукты у нас всегда водились. Яша с пожарным попали на подсобное хозяйство госпиталя. Поясняю: они имели свободный выход в город, а значит, и в винно-водочный магазин. От така фигня, малята.
КАК СЛОВО НАШЕ ОТЗОВЕТСЯ
Как известно, в армии матом не ругаются, в армии матом разговаривают. Я безошибочно узнаю уволившихся из армии по их специфическому лексикону, где цензурные – только предлоги.
Итак, я лежал в госпитале в Кандалакше, в отделении нейрохирургии. Врач сказал мне, чтобы я сходил в рентгеновскую лабораторию, сделал снимок. Пошел по указанному адресу. В дверях лаборатории стояли две молоденькие медсестры и о чем-то увлеченно болтали. Я подошел к ним и хотел вежливо попросить, чтобы дали мне пройти. Вот с этим-то, с вежливостью, и вышла заминка. Как же это разговаривать нужно с девушками? Ясно, матом нельзя. А как? Мысленно я построил несколько безматерных языковых конструкций, но самая пристойная фраза звучала так: «Вы че, обалдели, в атаке?» Не годится. Главное, матом нельзя, твердил я себе. Девушки наконец заметили, что перед ними стоит боец в госпитальной пижаме и смущенно переминается.
– Ну что ты уставился на меня, родной? – сказала та из них, что побойчей. – Влюбился, что ли?
И тут я сразу, без задержки, одним духом выпалил:
– Что ты мне улыбки валишь, сушина, они мне ни в подсаде, ни в завале не нужны! Чахни тут из-за вас, как умирающий лебедь. Продерни, а то щас твои сучки зачокерую!
Девушки так обалдели, что расступились предо мной.
Одна из них спросила другую:
– Это он по-каковски?
– Не знаю, вроде феня, но не блатная, это точно.
Я прошел мимо них с чувством глубокого удовлетворения и, обернувшись, добавил:
– Раскинули тут комля на волоке, честному грабарю протрелевать негде!
«Главное, без мата обошелся», – подумал я и, довольный собой, пошел дальше.
О СУБОРДИНАЦИИ, ИЛИ «ЗАПАДЛО!»
Как-то наш начальник отделения, главврач-майор, попросил меня и еще одного бойца отнести на носилках прапорщика из офицерской палаты (он не вставал) на физиопроцедуры. Ну и обратно в палату после процедур, само собой.
Мы взяли у сестры-хозяйки носилки и вошли в офицерскую палату за прапорщиком. Он был бортмехаником вертолета, их вертолет горел, падал, этот прапор был обожжен, повредил позвоночник, потому и не вставал.
Когда я вошел в офицерскую палату, в нос мне ударил резкий запах мочи и говна. Может, почудилось мне? Смотрю, второй солдат, что со мной пришел, тоже нос наморщил. Значит, не почудилось. А в той же палате находились и другие офицеры как ни в чем не бывало, словно не замечали. Некоторые при этом спокойно жрали домашние харчи, что им жены принесли. У них что, носы позакладывало? Как можно находиться в такой палате, да еще есть при этом?
Уже когда мы принесли того прапорщика после процедур обратно, я спросил его:
– У вас что, утка не вынесена?
Он кивнул головой. Во дела! У нас в палате тоже есть лежачие больные, но их посуда с фекалиями выносится немедленно, минуты не стоит, а палата тут же проветривается. Причем этих лежачих строго предупредили, что если они оправятся ночью, то чтоб сразу будили кого-нибудь из нас. Чтоб не воняло всю ночь.
Я тут же вытащил переполненную утку из-под его койки-каталки, унес в сортир, ершиком тщательно вымыл с хлоркой, потом водой с мылом и принес обратно в палату.
– Скажите, – спросил я прапорщика, – а что, посуду вашу совсем не выносят?
– Выносят – раз в сутки. В пять утра приходит санитарка, убирает палату и выносит утку.
Точно, вспомнил я. К нам по утрам она тоже приходит убирать, только выносить за лежачими ей не приходится – в нашей палате всегда все вынесено.
– Скажите, – еще раз спросил я раненого бортмеханика, – а почему ваши товарищи по палате не выносят за вами? Ведь дышать же нечем, им самим не противно?
– Эх, воин… – вздохнул прапорщик. – Ты же военный, а не понимаешь: ну как это лейтенант или даже целый капитан будет выносить парашу за прапорщиком?
«Ах, вот оно что, – подумал я. – Западло им, значит». Я рассказал об этом ребятам из своей палаты. Их мнение было единодушным: «Это не офицеры, это скоты!»
А Виталий из Ленинграда, который угодил на госпитальную койку с острым радикулитом как раз за день до дембеля, философски заметил:
– Ну, одно другого не исключает. Мы рассказали потом о вони в палате прапорщика главврачу отделения, офицеры той палаты были им жестоко вздрючены (крик был слышен на всех пяти этажах). С тех пор утка из-под парализованного прапорщика выносилась ими немедленно.
Уже много лет спустя, во время работы в начале 90-х в Эрмитаже, я прочитал в музейной брошюре, что во время Первой мировой войны в дворцовых залах (тогда это был Зимний дворец, резиденция российских императоров, а Эрмитажем называлась лишь часть дворца) размещался военный госпиталь для солдат и офицеров. И дочери российского царя работали сестрами милосердия в этом госпитале (есть фото в брошюре), ухаживали за ранеными, выносили их утки. И не западло им было.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
По железнодорожному пути медленно идет состав с лесом. Рассеянно взглянул на сосновые хлысты, и меня вдруг словно током ударило. Да это же моя служба – лесоповал! На красной коре бревен, словно на крови, померещились буквы: «ВСО». И, словно не прошло после того двадцати с лишним лет, я вдруг ощутил себя снова стройбатовцем в вэсэошке цвета хаки, вспомнил своих товарищей по тайге, лес, морозы, ревущий МАЗ без глушителя, сорокаградусный мороз, сводящий ребра судорогой при дыхании, треск бензопилы «Дружба», надрывное урчание трелевочных тракторов, тянущих по волоку толстую связку хлыстов, скрип поваленных сосен. Нахлынули воспоминания, подкатил комок к горлу, повлажнели глаза и задрожало дыхание. Все, что было со мной после армии, вдруг показалось таким серым, невзрачным и будничным. Вдруг остро ощутил, насколько яркие и незабываемые воспоминания оставили те трудные два года. А в армии, наоборот, казалось, что служба тянется медленно и уныло. Все, как говорится, относительно.
– Дай фляжку, – говорю жене вдруг севшим голосом.
– Ты что, ты ж за рулем!
– Дай, пожалуйста!
Моя жена давно усвоила нехитрый секрет семейного счастья – никогда не спорь с мужем. И протянула мне плоскую охотничью фляжку из нержавейки, свой подарок на день рождения.
Я отвинтил пробку, сделал пару глотков, не ощущая вкуса.
За вас, ребята! За тех, кто в стройбате! За ваше мужество, за то, что вы прошли через все это! И за тех, кто навсегда остался в тайге. За вас, братаны. Буду помнить о вас всегда, обещаю.
– Поехали, – сказала мне жена, – шлагбаум открылся.
И почти одновременно завопили звуковыми сигналами машины, стоящие позади меня. Чтоб не задерживал их.
ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО АРМЕЙСКИХ ИСТОРИЙ
ЕСТЬ ТАКАЯ ПРОФЕССИЯ…
Читаю я военный роман И. Бунича про Таллинский переход и вдруг – глазам своим не верю! На правой странице в самой последней строчке написано (цитирую по памяти): «Бомбы разорвались по правому борту, и над поверхностью залива поднялся огромный пенис».
Я обалдел. Перечитал, потом еще раз перечитал. На знак переноса я от потрясения не обратил внимания. Перевернул страницу. Продолжение такое: «пенистый столб воды».
Осторожнее надо текст набирать, господа.
В составе Балтийского флота был очень интересный корабль – минный заградитель «Ока» – бывшая царская яхта «Штандарт». По духу этот минзаг, несмотря на все войны и революции, так и остался царской яхтой – вся обстановка с царских времен сохранилась, особенно в кают-компании, вплоть до фамильных фарфоровых сервизов с вензелями императора Николая-последнего и императрицы Александры Федоровны. По этой причине именно на этом минзаге любили ходить в море адмиралы как на своем штабном корабле.
В 80-х я работал в ЛНПО «Позитрон» с бывшим (во время войны) главным боцманом этого минзага, звали его Василий Иванович. Так вот, он рассказывал, что чистота и блеск медяшек на «Оке» усилиями боцманской команды под его чутким руководством поддерживались просто умопомрачительные.
В конце 50-х годов минзаг вывели из состава действующего флота, в начале 60-х корабль участвовал в съемках фильма «Мичман Панин» с молодым еще Вячеславом Тихоновым в главной роли. И наконец – списание. Волнующий момент для многих командиров – ведь обстановку царской яхты можно приватизировать! И потекли в штаб Балтфлота бумаги на списание.
В одном таком акте было написано (писал его явно литературно одаренный человек): «Во время трудного перехода через бурный Индийский океан штормовая волна, разбив иллюминатор, ворвалась в кают-компанию, сорвала со стены старинный персидский ковер и унесла его через иллюминатор в открытое море». Начальник тыла Кронштадтской военно-морской базы, которому принесли этот акт на подпись, хмыкнул многозначительно, недовольно покачал головой, потом приписал снизу: «И рояль тоже».
ВРАГ БУДЕТ УНИЧТОЖЕН!
Знавал я в начале 90-х одного майора (теперь он уже подполковник), который рассказал мне эту интересную историю. Так сказать, об армейской логике.
Все компьютеры одного военного учреждения оказались заражены файловым вирусом. Командир издал грозный приказ:
1. Все зараженные винчестеры – отформатировать!
2. Все зараженные дискеты – сжечь!
3. Виновных найти и наказать.
Срок исполнения – сутки. Об исполнении доложить.
ОБ ОФИЦЕРСКОЙ ЧЕСТИ
«Я всегда готов по приказу Советского правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик. Как воин Вооруженных Сил, я клянусь защищать ее мужественно, умело, С ДОСТОИНСТВОМ И ЧЕСТЬЮ».
Рассказал мне эту историю родной брат моей жены, шурин то есть. Один его одноклассник поступил после школы в военное училище. А тут как раз на многострадальный и уже обреченный СССР обрушились гласность и демократия. Ну, и свободные выборы, эсэс-сно. Так вот, в этом военном училище тоже проходили свободные и демократические выборы. С утра построили во дворе всех курсачей и объявили: таки на вас снизошло наивысшее проявление советской демократии. «А потому приказываю, – чеканным голосом произнес адмирал, – сегодня на территории вверенного мне военно-морского училища провести голосование за депутатов в наш любимый Верховный Совет. При этом тот, кто проголосует последним, попадет на гауптвахту». И началась процедура свободного и демократического голосования. Курсанты перли к урне голосования, как: на буфет, как алкаши в винно-водочный магазин, толкаясь локтями и с лихорадочным блеском в глазах: только бы не я последним. «Умри ты сегодня – а я завтра!» Офицеры училища стояли в сторонке и наблюдали это диковинное зрелище, как курсами отталкивают друг друга локтями, лишь бы не быть последним, лишь бы не попасть на губу. И только один курсант стоял в сторонке и спокойно смотрел, как его собратья по службе давятся и толкают друг друга. И уже после всех он подошел к урне и спокойно опустил свой бюллетень. И, презрительно хмыкнув, отрапортовал начальнику училища: «Курсант Пупкин проголосовал!» Я сильно сомневаюсь, что этот курсач когда-нибудь станет адмиралом. Но счел бы за честь служить под его началом.
А ВМЕСТО СЕРДЦА – ПЛАМЕННЫЙ МОТОР!
Давным-давно, в далеком-далеком военно-строительном отряде, в гарнизоне Верхняя Хуаппа, что в Северной Карелии, попалась мне в библиотеке подшивка журналов «Вестник ПВО» за тысяча девятьсот шестьдесят затертый год. Короче, в том году я роддом своим появлением осчастливил.
Поделиться книгой: