Лукаш в это время валялся на своей койке поверх одеяла, в валенках и телогрейке (в казарме было нежарко), на свою фамилию даже не отвечал – западло. За него отвечал один из чокеровщиков его бригады. По окончании поверки Федя, приложив руку к козырьку, отправился в канцелярию докладывать, что «вечерняя поверка в пятой роте произведена, лиц, незаконно отсутствующих, нет».
И тут Саня цинично и нагло заржал:
– Федя, ну ты и дебил, блин! Я гребу и плачу…
Поймите, я не одобряю его действия, просто честно описываю обстановку в нашем стройбате. Из песни слов не выкинешь.
Федя обернулся, побагровел, а потом кинулся в канцелярию, уже бегом. Оттуда через минуту выскочили сразу три командира: Федя, наш ротный и замполит с веревкой в руках. Он любил при стычках с Военными строителями, особенно с пьяными, сразу связывать их. Не буду долго расписывать, что было потом. Короче, раскидал Лукаш всех троих и со словами: «Загребетесь вы меня связывать!» – лег спать. Да, забыл сказать, он был крепко поддавший в тот вечер. Водки купить у нас в лесу, да еще в приграничной зоне, было негде, ко водители лесовозов приторговывали ею.
Продавали солдатам по десять рублей за бутылку при стоимости в магазине 4, 12.
Похмелье было тяжким. С утра Саня вспомнил, что он натворил с вечера. Е-мое, это ж губой не отделаешься, тут дисбатом пахнет. А это не губа, игрушки кончились.
Сразу после подъема его вызвали в канцелярию. Там сидела вчерашняя троица командиров, что хотела давеча связать его. И ему торжественно объявили пять суток ареста. При этом замполит добавил, что на губе ему обеспечен ДП. Доппаек то есть, в смысле – на губе еще несколько суток добавят. И после завтрака Саня стал собираться на губу: теплые суконные портянки, потом валенки, шинель поверх телогрейки, теплые рукавицы, поверх них – брезентовые, рабочие. Морозы тогда стояли под тридцать – сорок, а на губе почти не топили, одна тоненькая дюймовая труба с отоплением на всю камеру, на ней часто портянки сушат. А то и стекло в зарешеченной форточке часто выбито, губари нарочно не вставляют, чтоб служба медом не казалась.
После завтрака ротный подъехал на ЗИЛ-130 к казарме, где построились на работу военные строители, и громко крикнул:
– Лукашев, в машину!
Перед этим замполит созвонился с губой, узнавал, есть ли места для посадки. А то могли и обратно завернуть, как это было со мной летом, за полгода до того. Впрочем, отвлекся.
Примерно в тридцати километрах от Хапы, ближе к поселку Тунгозеро, им навстречу попался «уазик» с начальником леспромкомбината полковником Х…м. Выглядел он как Настоящий Полковник: весом в полтора центнера, кулаки как огромные гири, голос его напоминал рев паровоза, а голенища его сапог были разрезаны, иначе их было не надеть на ноги. Его водитель Ласин рассказывал, что когда в уазике сидел X., то машина даже не подпрыгивала на кочках.
Полковник махнул рукой, чтобы ЗИЛ остановился. Из ЗИЛа выскочил ротный и подбежал к полковнику с докладом:
– Та-рщ п-лк-вн-к, везу арестованного на гауптвахту!
– Кого? – спросил только полковник, глядя на ротного мутным взглядом.
– Военный строитель Лукашев.
– Ты че, глухой? Я тебя, мудак, спрашиваю: КОГО везешь?
– Тракторист он, – сообразил наконец ротный, чего от него хотят.
Полковник сначала побагровел, а потом заревел, как буксир в тумане:
– Что-о-о???!!! Саботаж!!! Да я тебя… сопляка… в дерьмо сотру!!! Комбинат план не выполняет, а он!.. Тракториста… отрывать от производства… расстреляю тебя, мерзавца! Стране нужны герои, а рождаются дураки… такие, как ты! Ах ты… продукт аборта… А ну, сюда этого военного строителя!
Из кузова вылез Лукаш и подошел. Приосанясь, насколько это возможно при его комплекции, полковник выдал свое командирское решение:
– В лес его! Пусть честным трудом искупает свою вину.
И Саню на том же ЗИЛе отвезли на делянку, прямо к его трактору.
И Саня служил дальше. Только снова переметнулся к «ссученным». Он стал заместителем командира взвода – «замком», сержантом. Такое положение давало ему массу привилегий. На дисциплину можно забить уже официально – командиру положено. Можно безнаказанно выпивать, а главное – это давало ему почти неограниченную власть над солдатами. Теперь уж можно было вволю орать на них, бить, измываться. Под предлогом укрепления дисциплины. Работал он, правда, отлично, потому претензий к нему быть не могло.
И вот как-то летом 81-го, через полгода после этого случая, случилось ЧП. Мы стояли тогда на вахте возле дороги на Калевалу, лес валили. Как-то вечером Саня со товарищи свалил на МАЗе в самоволку, в поселок Кепа. Замполит догнал их на «летучке», потребовал вернуться. Они его отметелили, скинули в подсад (кювет) и поехали дальше же на двух машинах.
Саня получил тогда четыре года. Те, кто был с ним, тоже сели.
Как говорится, награда нашла героя.
БУНТ
Так бывает – стечение нескольких несчастливых обстоятельств подряд. А в результате, как говорит один мой знакомый, «море крови, гора костей». Вот наложилось на общий неблагоприятный фон червивое мясо на эскадренном броненосце «Князь Потемкин-Таврический» – и пожалте, известное восстание, с жертвами, с выкидыванием офицеров за борт и прочими нехорошими вещами. Видно, командиры должны владеть искусством распознавать такое катастрофическое нарастание неблагоприятностей, чтобы предотвратить их неуправляемое развитие, бунт. А нет бы сказать потемкинским командирам:
– Братцы! Мясо действительно ни к черту, ни одна собака жрать это не станет. Мясо за борт, а интенданта – под суд, мерзавца! Баталеру – заменить мясо солониной и всем выдать по дополнительной чарке. А теперь – команде петь и веселиться!
И глядишь, авторитет командира только выиграл бы от этого и бунт удалось бы предотвратить. Но ложное самолюбие помешало сделать так потемкинским командирам. Вот и побросали их за борт.
Служба – она везде трудна, никто не спорит. Но когда трудности службы не от самой службы, а от халатности и разгильдяйства командиров – жди беды. Или бунта, с выбрасыванием ответственных товарищей за борт и последующим приездом карательно-расстрельных команд. Читал недавно о трагедии на острове Русском, где умерли от голода четыре матроса. Там так описывали положение в матросской «учебке»:
«Курсант Романенко три дня отказывался появиться в лазарете части: "Там еще холоднее, чем в казарме, а кормят плохо". Другой: "Лучше всего заступить в наряд по столовой, там, по крайней мере, иногда можно что-нибудь съесть. А так на завтрак дают по 200-граммовому кусочку каши, чаще всего сечки или из гнилого риса, на обед – 400 супа и 200 граммов каши, на ужин – то же самое, что и на завтрак. Иногда бывает хлеб, но только по буханке на каждый стол – 10 человек"». Еще одно свидетельство: «Часто голодаем. Приходится соскребывать остатки пищи из других тарелок или есть отбросы. Впрочем, и это удается не всегда. За пять дней в лазарете мне только один раз принесли кусок хлеба, было холодно, приходилось спать, накрываясь сверху еще одним матрасом». Наконец: «Больного курсанта, который стер ноги и не мог ходить, но не шел в лазарет, товарищи на руках приволокли в столовую. Он упал и пополз к своему обеденному месту. У нас здесь хорошо едят только старослужащие – мафия для них еду готовит – и, конечно же, офицеры».
Почитал я и сильно удивился: и что тут такого необыкновенного? Да нас так же кормили, и это не было трагедией. Та же буханка черняшки на стол из десяти человек и еще буханка белого. Те же 200 граммов каши, той же сечки, «кирзухи», а то и меньше, без мяса на завтрак, жидкий суп, похожий на воду, и та же каша на обед. Ужин – как завтрак, только без масла, но с рыбой. Как-то друг мой, Славка из Питера, опоздал в столовую, прибежал, когда рота уже ушла. Взял свою хлебную пайку у хлебореза, увидел бачок со щами на столе, схватил ложку и стал быстро хлебать. А потом выловил из бачка грязную тряпку. Оказывается, водой из этого бачка наряд по столовой столы мыл. Но по консистенции эта вода мало от «щей» отличалась, потому и спутал Славка.
Уже в Архангельской области служил я, в поселке Игиша, в 1981 году, когда к одному новобранцу приехали родители и спросили его:
– Чем сегодня тебя кормили на обед?
– Грибным супом, – скривившись, сказал солдат.
– Ух ты, – удивились родители. – Да вас тут деликатесами потчуют! Не в каждой столовой грибной суп на обед.
Не знали родители, что суп этот состоял только из воды и грибов. Больше нечем поварам было заправлять суп, а грибы – вон они, в изобилии растут по всему гарнизону и вокруг него. Там же, в Игише, осенью не было соли. Совсем. Даже хлеб ели без соли. Я удивлялся – неужели так трудно несколько мешков соли закупить? А все было просто: соль выдавали на отряд ровно столько, сколько положено по нормам довольствия. И нормы эти были вполне достаточные, более чем. Но дело в том, что осенью в офицерских и прапорщицких семьях начинается засолка грибов, капусты, огурцов и прочих солений. А соль где брать, покупать, что ли? Счасс! Да они даже картошку у солдат берут, в овощехранилище. Вот и ушла вся наша соль на их консервацию. Понимаю, им тоже кушать надо. Но если я, чтоб прокормить своих детей, начну воровать продукты в детском саду, суд не сделает мне поблажки. К воровству командиров добавлялось воровство кухонно-банно-пекарной и прочей мафии – обслуги, короче. А ведь мы не просто служим, мы лес валим – это ж сколько калорий нам надо! Вместо мяса в бачки обычно клали куски вареного, скользкого, как мыло, свиного сала (да и не всем оно доставалось – мало его было в бачке). Ну ладно, я деревенский, да еще украинец по маме, мог это есть не морщась. А мусульмане, коих у нас было много, – им как быть? Родители писали мне несколько раз, что хотели бы приехать ко мне в гарнизон, навестить меня. Я отвечал им, что это невозможно, дескать, погранзона, режим, все такое… На самом деле просто не хотел, чтобы они увидели, в каких условиях мы служим. Родителей беречь надо, а у мамы сердце слабое.
Но отвлекся я, как всегда, ушел далеко от темы. Простите, наболело за службу. Так вот, в тот раз нас привезли в казарму из лесу очень поздно, уже за полночь. Машины подвезли нас сразу к столовой, мы наспех поужинали толченой картошкой, черной, полусгнившей, с соленой треской и тут же пошли в казарму. Уже во втором часу наспех провели вечернюю поверку и повалились спать. Зимой это, кстати, было. А утром тем не менее нас подняли ровно в шесть часов, как положено в армии.
Злые, невыспавшиеся, неотдохнувшие, с красными, воспаленными глазами, шатаясь, словно зомби, мы кое-как построились и пошли в столовую. Сказать, что настроение наше было плохое, это значит ничего не сказать. Оно было просто взрывоопасное. Явственно назревал бунт. С командирами пререкались и уже откровенно посылали их матом. Прапорщик Федя решил, что мы обурели в корягу:
– Рота, стой! Куда? Команды заходить в столовую не было! Совсем ходить разучились? А ну-ка, еще раз вокруг стадиона, шагом марш!
В ответ бригадиры, стоявшие во главе колонны, заорали на него:
– Да пошел ты, мудак! Нам еще лес валить целый день, а он тут в солдатиков играет! – И скомандовали сами бригадам: – Слева по одному в столовую – шагом марш!
В столовой нас ждал еще один нехороший сюрприз. На завтрак была каша из горохового концентрата. Но беда не в этом, а в том, что ее было очень-очень мало. Раскладывали эту кашу из бачка буквально по ложке на тарелку, да и то на стол бачка не хватало. Это уже нас взорвало, послышались выкрики:
– Где жратва? Почему не кормите нас? Прапор, я твой чан топтал неровный, куда продукты растащили? Как после этого пахать целый день на делянке?
У того не хватило ума промолчать.
– Отставить! Вы пришли сюда служить, а не работать, невзирая на тяготы и лишения, сами присягу давали.
Ответ на это был единодушным:
– Хрен вам, а не кубатуры, козлы! Как кормите – так и работать будем. Совсем обнаглели, засранцы, хотят, чтоб мы без жрачки работали.
Тем не менее после условного завтрака мы построились на утренний развод на работу. Бригадиры тихо перешептывались о чем-то между собой. Подъехали машины для перевозки нас на лесозаготовительный участок (ЛЗУ), последовала команда: «По машинам!» Мы быстро попрыгали в кузова, вальщики прихватили с собой бензопилы.
И началось. Нет, уже с утра было ясно, что назревал бунт, что ситуация катастрофически катилась к взрыву. Только машины отъехали от Хапы, как во всех трех «людовозках» начало происходить примерно одно и то же.
– Р-р-разз! – скомандовал кто-то из старослужащих, и все солдаты дружно навалились на один борт.
– Р-р-разз! – и все навалились на другой борт.
С каждым разом машина все сильнее раскачивалась на рессорах. Вот уже водители, почувствовав неладное, остановились. Командиры выскочили из кабин и побежали к дверям кузовов, чтобы навести порядок. Машины у нас были не крытые брезентом, как обычно в армии, а с фанерными кузовами, Север все-таки. Но двери были плотно заблокированы изнутри. И ЗИЛы продолжали свой кошмарный танец, переваливаясь с левых рессор на правые и обратно: «Р-раз! Р-раз!»
И наконец-то – ур-р-ра-а-а!!! – ЗИЛ опрокинулся на снег. Открылась дверца, и из кузова, барахтаясь, стали выползать военные строители.
– Ур-р-ра-а-а!!!
Это опрокинулся еще один ЗИЛ-130. Дольше всех сопротивлялся трехосный ЗИЛ-157. Вылезшие из двух первых машин солдаты стояли рядом и наблюдали за его раскачкой, командиры бегали вокруг и матерились. Наконец и «колун» завалили.
– А-а-а-а!!! – Всеобщий вопль восторга.
– А ну, немедленно поднимайте машины обратно, – кричал нам замполит.
Наверное, он очень сожалел, что у него в этот момент не было кобуры с пистолетом. Да не дают в стройбате оружие.
– Сами поднимайте, засранцы! Хрен вам, а не кубатуры!
С этими словами солдаты развернулись и пошли на Хапу. И командиры пошли туда же – за тракторами, чтобы машины поднимать.
ША, ПАЦАНЫ!
Ша, пацаны, ша! Молчать, шпаки, герои тыла, слуги народа, готовые служить этому народу за депутатские льготы и пайки, но не служившие этому же народу в казармах, а также все примкнувшие к ним и сочувствующие. Сейчас поддал я неплохо на дне рождения шефа (он тоже служил) и расскажу, как это было на самом деле. И не надо кидать в меня какашками: «Ах, какой ты бяка, какой подонок!» Кто там был – тот меня поймет, а кто не был – тот мне не судья.
Это хорошо, конечно, уступить даме место в автобусе. А вот уступить ей место в шлюпке, когда судно тонет, – слабо? Только не надо хлестаться: «Да я, да ни за что, да золотые горы обгажу, но поступлю как истинный джентльмен!» Как говорит украинская поговорка: «Зарекалась свинья дерьмо не есть». Вот и вы не зарекайтесь.
Чтобы уступить место в последней шлюпке на тонущем судне, как мужчины на «Титанике», чтобы отдать свой спасательный жилет ребенку, как грузинский профессор Жордания, спасший американскую девочку с тонущего авиалайнера, но погибший сам, – для такого поступка надо вырасти всей своей жизнью. Надо не просто много прожить, надо многое пережить. А устно проповедовать мораль – храбрости много не надо. Мне всю жизнь проповедовали коммунистическую мораль дядьки и тетки, которые потом первыми рванули в храмы, неумело крестясь. Десятилетиями втирали нам про «опиум для народа» и вдруг – уверовали… «Не верю!»
Я приму упреки (справедливые!) в свой адрес только от тех, кто побывал в таких скотских условиях, как я, или в еще худших.
Итак, Карелия, занесенный снегами, забураненный, занюханный гарнизон, окруженный непроходимыми лесами. Сорокаградусные морозы, небо в желто-зеленых сполохах северного сияния, сборно-щитовые казармы на берегу озера Верхнее Хуаппа-Ярви, покрытого льдом девять месяцев в году. Две роты стройбатовского отряда, занимающиеся лесоповалом. Мы жили впроголодь, разделенные сроком службы, национальной рознью, культурными, языковыми, религиозными и прочими различиями, дедовщиной, наконец, которую еще не догадались называть неуставными отношениями. Сказать, что отношения между солдатами были плохие – это ничего не сказать, это была настоящая вражда. Верен анекдот, что стройбату боятся давать оружие – мы бы просто перестреляли друг друга. А первыми бы расстреляли командиров. Потому что такая обстановка сложилась при полном похренизме командиров, которым нужен был только план по заготовке леса, остальное их не волновало.
Особенно наша вражда проявлялась в столовой. В столовую не входили, а врывались, хватая со стола, что плохо лежит. Никакого товарищества и «поделись с ближним» не было и в помине. Хорошо проповедовать такое, когда сыт и в тепле. А вот когда на подъеме, резко вскакивая с постели, падаешь в голодном обмороке обратно и темнеет в глазах? Если голоден настолько, что заплесневевший хлеб и позеленевший маргарин вызывают не отвращение, а здоровый аппетит? И когда, видя, как другие солдаты гужуются над посылкой, из последних капель гордости удерживаешь себя, чтобы не заглядывать искательно им в глаза, а отворачиваешься, пряча голодный взгляд, выдающий тебя с потрохами?..
Что меня удерживало, чтобы не сбежать домой, как некоторые салабоны? Вовсе не слова о присяге и долге. И не боязнь сесть за дезертирство. Но вот представить себе, что моим родителям скажут: «Ваш сын сбежал из армии, не выдержав трудностей», – этого я бы не смог перенести. Если б мои друзья и знакомые в деревне узнали бы, что я сбежал, не выдержал – не перенес бы этого. Пусть что угодно, только не это.
Ворвались мы в столовую на ужин (черная, полусгнившая толченая картошка-«пюре» и жареная треска), расхватывая жратву со столов, торопливо глотая и запивая горячим чаем, обжигая рот. Первыми, понятно, хватали самое вкусное – жареную рыбу – дедушки и бойцы с узким разрезом глаз. Не сочтите за национализм, так было на самом деле. Видимо, у них инстинкт выживания сильнее. Славяне жить тоже хотели, но морально не готовы были рвать глотку другому ради своего выживания – не тот менталитет. Но вот и я, изловчившись, ухватил жирный жареный хвост трески у одного зазевавшегося «воина Аллаха». Он, возмутившись, заорал на меня:
– Че, обурел в корягу, салабон, да? Я твой нюх топтал!
Ничего не сказал я ему, но, вдохновленный голодом и целым днем работы в тайге на самосвале, просто долго посмотрел ему в глаза, очень многообещающе посмотрел. И почудилось ему в моем взоре: дальняя дорога в родной аул в оцинкованном гробу, пустые хлопоты его родителей с погребением и мое свидание в казенном доме с трефовым прокурором. И он промолчал. Жить-то хочется. А рыба, ну что рыба – пусть плывет себе дальше.
И сел я с алюминиевой миской, в которой лежали половник «пюре» и отвоеванный кусок трески. А напротив сидел тракторист из лесоповальной бригады, молдаванин Миша Гелас. Мы с ним не работали вместе, не земляки были (я из Крыма призвался), не друзья. Одного призыва, правда. И Миша, громко проглотив слюну, низко наклонился над тарелкой, старясь не глядеть на меня. Не смог я есть, чуть не подавился. И, поколебавшись, разломил хвост трески на два куска. Один был побольше. Еще дольше поколебавшись, испытав страшные муки совести и жадности одновременно (амбивалентность, ети ее!), взял кусок поменьше и дал его Мише:
– Держи, братан.
– Спасибо, – сказал Миша.
А за моей спиной стоял наш прапорщик, ротный старшина. Его совсем недавно назначили старшиной, и он тихо охреневал, глядя на наши порядки. И он взял мою тарелку и отдал Мише, а его тарелку поставил мне. Большего стыда я за всю жизнь не испытывал. И одного того случая оказалось более чем достаточно, более, чем все проповеди о любви к ближнему. На всю жизнь тогда усвоил правила чести. А тем, кто этого в жизни не испытал – делиться последним куском, когда сам падаешь в обмороки от голода, – им не понять, что означает «сам погибай – а товарища выручай!». Для них это просто слова, пустой звук, как и «честь», «долг», «Родина».
И огромное спасибо нашему старшине. Обычный советский прапорщик, с типичной для советского прапорщика фамилией Купченко. Сейчас я почел бы за честь поздороваться с ним, проставиться ему. Но увы, не видел после службы никогда.
И порядок в нашей роте старшина вскоре навел. Не уставной порядок, чтоб верхняя пуговица с крючочком были застегнуты и кровати-одеяла по линеечке выровнены, а настоящий порядок. И дедушек поприжал. И на кухне жратву стали меньше разворовывать. И за стол садились по порядку, не хватали, как звери.
А вы говорите…
Нет, вы, те, кто не служил, – не судьи мне. Вы не делились ПОСЛЕДНИМ.
ВОЕННЫЙ ГОСПИТАЛЬ
О ПОЛЬЗЕ ВЕЖЛИВОСТИ
В госпиталь я попал с сотрясением мозга, не очень тяжелым, по словам санинструктора. Мне показалось, что он сказал это с легким сожалением, словно надеялся, что сотрясение будет тяжелым. Сотрясение я получил в драке. Собственно, драки и не было вовсе. Что-то унизительное сказал мне перед строем старшина Твердохлеб. Я счел его слова оскорблением и, чтоб не оставаться в долгу, тоже что-то ответил ему. Старшина пригласил меня в умывальник для продолжения этой волнующей беседы. С ним пошли также несколько отсидевших приблатненных, которых старшина поил водкой и прикрывал, а они помогали ему держать роту в руках. Вот такие были нравы в стройбате.
О том, что было потом, я знаю только с чужих слов: тут у меня из-за сотрясения провал памяти. После «разговора» в умывальнике со старшиной и его бойцами я наклонился над раковиной, чтобы смыть кровь с лица. В это время Лукашев, главный из блатняков, ударил меня сзади по затылку, и я упал, ударившись головой о плитку. Бессознательного, меня перенесли на койку. А утром я пришел в себя со страшной болью в голове и постепенно начал вспоминать, что со мной было и как я до такой жизни докатился. Вспомнил смутно и не все.
А у вас никогда не было сотрясения мозгов? И вы не представляете себе, что чувствует при этом пострадавший (или потрясенный – как правильнее?). Я попробую описать эти ощущения.
Представьте себе, что накануне вы очень-очень сильно напились: вдрызг, вдрабадан, до чертиков, до положения риз, в дупель, в дымину, в дугу… О великий и могучий русский язык! Какое разнообразие, какое множество сравнений, какая сочность и выразительность, когда дело доходит до описания животрепещущей темы для почти каждого русского мужика. Впрочем, не только русских эта тема волнует, и не только мужиков. Так вот, представьте, что вы сильно напились, но еще не отключились. Страшно болит голова, ломит в висках, язык кажется неудачно сработанным протезом, цепляющимся за зубы и царапающим небо. Вы лежите, не в силах подняться или даже повернуться. Шумит в ушах, кружится голова, в мыслях полный раздрай, и все вокруг куда-то непрерывно падает, падает, падает…
Вы представили себе эту картину? Вам это навеяло какие-то воспоминания? А теперь усильте эти ощущения в несколько раз – это и будет не очень тяжелое сотрясение мозга. Если не представили, то либо у вас не было сотрясения, либо вы непьющий, либо у вас не развито воображение. «Скорблю о вас, как мало вы успели».
Наутро после драки меня повезли в госпиталь в Кандалакшу. Вместе со мной ехали несколько солдат, пострадавших в аварии. За день до этого их везли на работу в кузове ЗИЛ-130. В кабине сидели трое пьяных: водитель Яценко (получил за эту аварию два года дисбата) – ба! знакомые все лица, – Лукашев (получит четыре года колонии, но в другой раз, попозже) и старшина Твердохлеб (этому объявили выговор). На крутом склоне водитель разогнал ЗИЛ, а в конце склона, увидев выбоину, резко затормозил. Остолоп, а не водитель! Уж лучше бы совсем не тормозил. А еще лучше и не разгонялся б на крутом склоне. В общем, ЗИЛ перевернулся, почти все получили ушибы, легкие повреждения, а восемь человек попали в госпиталь с серьезными травмами. Поскольку я попал в госпиталь вместе с ними, то и говорил в дальнейшем, что получил сотрясение в аварии. Мне тогда было стыдно признаваться, что меня избили. А теперь – чего уж там, дело прошлое.
Сопровождающим с нами ехал санинструктор, пожалевший, что у меня недостаточно тяжелое сотрясение. В приемном покое госпиталя был перерыв, надо было час подождать. И чтобы не терять время даром, мы решили сообразить на бутылку, благо при отправке в госпиталь всем выдали суточные. Все пострадавшие в аварии были плохи, некоторые, с переломами, даже не вставали с носилок. Но выпить тем не менее им хотелось. Я же на их фоне выглядел почти здоровяком, мог даже ходить самостоятельно, если не очень быстро и резко головой не крутить. Поэтому здраво рассудили, что за водкой идти мне, скинулись на пару бутылок за 4 рубля 12 копеек (кто-нибудь помнит ТЕ цены?). Проявив знаменитую солдатскую смекалку, я узнал, где находится магазин, и направился туда. Вообще-то пить при сотрясении мозга нельзя категорически – может случиться кровоизлияние в мозг, а затем летальный исход. Но тогда я об этом не знал, а если б мне рассказали – не поверил бы.
Кандалакша – город военный, воинские части здесь на каждом шагу, улицы заполнены людьми в военной форме. На мне был китель санинструктора с погонами младшего сержанта (сам я был рядовым), который он мне одолжил. И я не очень ловко себя чувствовал, когда идущие навстречу рядовые и ефрейторы отдавали мне честь.
Сам я не козырял никому. За два года службы я «прикладывал руку к головному убору» только новобранцем в карантине. Нам один раз показали, как это делается, потом мы все повторили. И больше не делали этого никогда. В нашей стройбатовской части честь не отдавали никому и никогда, даже полковнику – командиру отряда. И сам он страшно удивился, когда ему однажды козырнул только что прибывший к нам из «учебки» дневальный.
Поделиться книгой: