Азовский гамбит

– За что его, дядечка? – испуганно спросил сопровождавший его худой отрок, одетый, может, самую малость похуже.

– За то, что воду мутит, – сплюнул тот, после чего поманил молодого человека к себе пальцем и прошептал так, чтобы другие не слышали: – Ведаешь ли, что государь с патриархом велели попов, не разумеющих грамоте и учиться не желающих, приходов и сана лишать?

– Ага.

– Вот он и разоряется. Смекаешь?

– Так, может, велеть холопам его схватить да на съезжую?

– Ты что, дитятко, совсем головушкой скорбен? – изумился подобному предложению купец. – Нешто не ведаешь, что у нас на Руси-матушке доводчику – первый кнут? И вообще, недосуг нам…

– А что же делать?

– Да ничего не делать, а проезжать быстрее, пока этот убогий на царя хулу возводить не стал. Тогда точно греха не оберешься!

Прежде заставы были устроены для взимания с проезжавших торговцев пошлин, и при них постоянно находился подьячий и крепкий караул из стрельцов. Однако еще прошлым летом государь Иван Федорович упразднил все внутренние таможни в стране, и теперь служивые стояли только у самих ворот и ни во что особо не вмешивались. Едут себе торговые люди – и пусть едут. Кричит юродствующий – и пусть себе горло надрывает, лишь бы крамольного чего не ляпнул!

Еще немного, и все могло бы закончиться благополучно, но въезд в ворота купцам преградил поезд какого-то боярина, путешествовавшего со своими домочадцами и холопами, а с другой стороны к заставе подошли несколько любопытствующих иноземцев.

– Глядите, православные, – заголосил обрадованный расстрига, – вот они, слуги антихристовы! Это они царицу Катерину со свету сжили за то, что она истинную веру приняла!

Как это часто бывает в России, при жизни шведскую принцессу не жаловали. Одни за то, что она одевалась в более привычное для нее иноземное платье и не желала сидеть взаперти, а, напротив, вела очень активный образ жизни. Другие за то, что не сразу приняла православие, а долгое время придерживалась лютеранства. Третьи просто не любили иноземцев вне зависимости от национальности, пола и вероисповедания.

Но стоило несчастной женщине умереть родами, как настроения в народе резко переменились. Все стали ее жалеть и любить, с благодарностью вспоминая щедрые пожертвования монастырям и храмам, а также нескудную милостыню нищим. Поэтому крики оборванного попа если и не убедили присутствующих, то все же привлекли всеобщее внимание.

– Вот паскуда! – сокрушенно вздохнул купец. – Ей-ей, доведет до греха!

– Глядите, вон они, окаянные! – дрожа от возбуждения, брызгал слюной расстрига, подбираясь все ближе.

– Что хочет этот человек? – испуганно спросил один из иностранцев.

– Не знаю, – пожал плечами второй. – Кажется, это уличный проповедник.

– Но к чему он призывает? И почему эти люди идут за ним?

– У них такие же лица, как у наших соседей после победы католиков на Белой горе, – подал голос третий. – И вероятно, они тоже не слишком любят иноверцев.

– Не может быть, – нервно возразил второй. – Иоганн Альбрехт издал указ о веротерпимости в своем царстве. Я сам его читал. Никто не смеет ставить нам в вину нашу веру, если мы не будем проповедовать среди его русских подданных.

– А вы уверены, что эти люди тоже читали его указ?

Пока они так препирались между собой, благоприятное время для бегства оказалось безвозвратно утеряно и пути отступления надежно перекрыты неулыбчивыми бородатыми мужиками и столь же суровыми женщинами. А впереди них с безумным взглядом фанатика шел расстрига.

– Что это там? – поинтересовался боярин у охранявших ворота стрельцов.

– Опять отец Афанасий воду мутит, – пожал плечами капрал. – Должно быть, давно от патриарших слуг палки не получал.

– Батюшку батогами? – удивился проезжий.

– Чай, он не ангельского чина, – усмехнулся начальник караула. – Скажи лучше, господин, под каким прозванием тебя в проезжие листы вписать, да по которому делу следуешь.

– Архангелогородский воевода боярин Вельяминов по именному государеву указу.

– Вот оно что, – ухмыльнулся было стрелец, но тут же согнал с лица глумливую усмешку и почтительно поклонился.

– А что там иноземцы делают? – снова подал голос с высоты седла боярин.

– Где?

– Да вон их ваш поп с какими-то людьми окружил!

– Вот же сукин сын! – выругался капрал. – Не мог подождать, пока нас сменят…

– Наверное, я полковнику-то вашему расскажу, каково службу несете, – посулил боярин, несколько лет назад сам бывший главным судьей в Стрелецком приказе.

– По уставу не могем оставить пост! – сделал деревянное лицо начальник караула.

– Ну и ладно, – отмахнулся от него Никита и, дав шенкеля своему коню, понесся прямо на толпу, на ходу разворачивая плеть.

Следом за ним, но с некоторым отставанием, двинулись вооруженные боевые холопы.

Путь от Архангельского града до белокаменной Москвы неблизок. Выезжали еще по снегу на санях, и уже в пути пришлось заменять полозья высокими колесами с коваными ободьями. Случалось по дороге всякое, но все же разбойники на хорошо охраняемый боярский поезд напасть так и не решились, а вот звери лесные, оголодавшие за зиму, так и вились вокруг. Особенно досаждали волки, но после того, как охранникам удалось подстрелить парочку особенно наглых, отстали и они.

Но чем ближе они подбирались к столице, тем больше одолевали Вельяминова тяжкие думы. Зачем его вызвал царь, было понятно. Раз царица Катерина померла, стало быть, Иван Федорович свободен и может теперь жениться на его сестре. Вот только где же оно такое видано, чтобы русские государи под венец вдов вели?

С другой стороны, он ведь и не такое откалывал. Ладно старые московские порядки, которые иноземному князю вовсе даже чужие, но ведь Иоганн Альбрехт еще будучи принцем чудил так, что окружающие только ахали. Так что может и жениться, наплевав на мнение всего света.

Беда была лишь в том, что баб вокруг государя всегда вертелось столько, что иной раз и вспомнить соромно. «Что, если он и Алену видит только лишь полюбовницей?» – не давала покоя Никите предательская мысль, и чем усерднее он гнал ее от себя, тем чаще она возвращалась и продолжала терзать ему сердце.

Сказать, что Вельяминов был предан царю, – не сказать ничего! Тот, еще будучи простым принцем, выкупил его из шведского плена, приблизил к себе, а когда Никита, командовавший отрядом русских рейтар, пожелал вместе со всеми товарищами присоединиться к ополчению Минина и Пожарского, отпустил без единого упрека. Да не так, как взял, голыми и босыми, а вооруженными и в доспехах, да на справных конях. Во всем русском воинстве не было тогда полка, снаряженного лучше, чем Вельяминовский. И после, когда Иоганна Альбрехта избрали царем, о верной службе не забыл и продолжал жаловать. Шутка ли, в такие лета в бояре выйти, хотя в предках никого выше стольника не бывало!

Так что ради Ивана Федоровича он бы не то что жизнь, саму душу не пожалел бы отдать… но не сестру! И не честь!

– И что теперь делать? – неожиданно для себя спросил он вслух.

– Не тревожься раньше времени, братец, – просто ответила ему оказавшаяся рядом Алена. – Что суждено, того не миновать!

– Как же мне не тревожиться, сестрица? – тяжело вздохнул тот. – Ведь только в Москве покажемся, как всякий встречный-поперечный пальцем тыкать станет! Вот, скажет, царская полюб…

– Не смей! – обожгла его яростным взглядом молодая женщина. – Ни ты и никто иной не посмеет сказать, что я родовую честь уронила!

– Да, я-то знаю, но люди что скажут?!

– На каждый роток не накинешь платок, – уже спокойно ответила ему сестра, и Никита в который раз удивился ее самообладанию. – Да и пусть их. В лицо не посмеют, а по углам пусть шипят, змеюки подколодные!

Дело происходило на последнем перед въездом в столицу яме. Нельзя сказать, чтобы Никита совсем уж успокоился, но внешне приободрился и велел холопам подать себе вместо дорожного платья новый кафтан, богато украшенный золотыми шнурами и шитьем, да пожалованную царем шапку.

– Коня какого седлать прикажешь? – правильно понял намерения хозяина начальствующий над слугами ключник Лукьян.

– До ворот поеду на чалом мерине, – распорядился Вельяминов, – а перед ними пересяду на Снежка.

– Все сделаем, – поклонился ключник и велел оседлать для боярина помимо неказистого дорожного конька белого как снег аргамака, происходившего от жеребца, захваченного в свое время у самого Радзивилла.

– Вот еще что, – остановил его Никита Иванович. – Сам с прочими холопами снарядитесь как следует. Чтобы в панцирях все, и с огненным боем, да при саблях. Внял ли?

– Чего ж тут непонятного, господин, все сладим, коли велишь. Но не прикажешь ли и тебе оружие подать?

– Нет, – отказался хозяин. – Мне и плети довольно.

Так что перед готовыми взбунтоваться москвичами Вельяминов оказался весьма представительно одетым, а за его спиной маячило полдюжины верховых слуг, снаряженных не хуже, чем царевы рейтары на войну.

– Стойте, православные! – крикнул он окружившим иноземцев посадским. – Почто разбой творите?

– А тебе какое дело?! – огрызнулся высокий и худой как жердь мужик в заплатанном зипуне.

– Плетей захотел? – миролюбиво осведомился не желавший доводить дело до драки Вельяминов.

– Не мешайся, господин, – более почтительным тоном отвечал не желающий уступать горожанин. – Это немцы, и мы их бить будем!

– Это за что же? – нахмурился Никита.

– А почто они матушку-государыню уморили, и вообще понаехали!

– Ты думай, что говоришь! – строго прервал его боярин. – За такие слова и на дыбу угодить недолго…

– А ты кто таков? – окрысился на незваного заступника расстрига. – Почто за немчуру заступаешься?

Давно почувствовавшие, что дело пахнет жареным, иноземцы при виде вступившегося за них знатного дворянина приободрились и попытались к нему пробраться, но не тут-то было. Мужики и бабы сомкнули ряды и не позволили им двигаться дальше. Тогда они принялись кричать:

– Спасите нас, добрый господин! Мы не сделали никому ничего дурного!

– Чего? – машинально переспросил ничего не понявший Никита.

– Они говорят, что ни в чем не виноваты и не причинили никому зла, – пояснила непонятно откуда взявшаяся княгиня Щербатова.

– Кой черт тебе в карете не сиделось, сестрица! – с досадой промычал сквозь зубы Вельяминов и легонько сдавил бока своего скакуна.

Правильно понявший намерения своего хозяина конь сделал шаг вперед и едва не сбил широкой грудью зачинщика бунта.

– Гляньте, православные, – взвизгнул расстрига, – отца вашего духовного едва копытами не стоптали!

– Одумайтесь, люди! – зычно прокричал боярин, не давая опомниться остальным. – Не слушайте кликуш, не то беды не оберетесь!

– Да кто ты таков? – раздавалось со всех сторон.

– Вы что, ополоумели?! – подал голос из-за спины хозяина Лукьян. – Перед вами царский воевода боярин Вельяминов. Ломайте шапки, сукины дети!

– Это который? – раздался из толпы насмешливый голос.

– Тот самый, кто с ополчением князя Пожарского Москву у поляков отбивал! Кто с государем Иваном Федоровичем у Чертопольских ворот насмерть стоял, а потом королевича Владислава отражал. Вот он каков!

– А, брат полюбовницы царской! – ощерился никак не желавший униматься поп и тут же завопил с новой силой: – Это они царицу Катерину смертию уморили!

– Ах ты, мать-перемать! – возмутился такому несправедливому обвинению Никита и, пришпорив коня, бросился в погоню за языкатым кутейником.

Даже на таком могучем боевом скакуне пробиваться сквозь толпу дело непростое, но разозлившийся от нападок на свой честный род и любимую сестру боярин упрямо рвался вперед, хлеща направо и налево плетью. Не ожидавшие такой развязки москвичи шарахнулись в разные стороны и только доведший-таки до греха людей расстрига, подобрав полы изодранного подрясника, бросился улепетывать. В два скачка догнав зачинщика, Никита принялся со всей богатырской силой и боярской щедростью лупцевать того семихвосткой, приговаривая при этом:

– Запорю сукина сына!

– Зачем божьего человека мордуешь? – попробовал было вступиться за попа один из горожан, вывернувший из ближайшей телеги оглоблю.

Встав между всадником и охающим расстригой, он принялся размахивать своим орудием, не давая приблизиться к ним, но разъяренный Никита недолго думая вскочил ногами на седло и спрыгнул с высоты на заступника, разом обезоружив и сбив того с ног.

Увидев такую развязку, одни горожане бросились разбегаться, другие попытались прийти на помощь своему собрату, но вокруг него стеной стали боевые холопы и ощетинились оружием.

– Где этот треклятый поп?! – ругался на чем свет стоит Вельяминов, но тот, воспользовавшись всеобщим смятением, успел улизнуть.

– Ушел, – виновато отозвался Лукьян.

– Так догоните!

– Прости, господин, только если мы его ловить станем, то кто будет обоз охранять, а ведь там супружница твоя, да сестрица, да дети малые!

– Тьфу, пропасть! – выругался Никита, но делать нечего, и он отдал приказ двигаться дальше.

В усадьбе загодя предупрежденные о приезде хозяина холопы встретили их жарко натопленной баней и начисто выскобленными горницами, в которых одуряюще пахло свежеприготовленными яствами и разносолами.

– Откушай, батюшка, поди, утомился в дороге, – низко кланяясь, приговаривала мать Лукьяна Агафья, подавая угощение на рушнике.

– Благодарствую, – отозвался боярин, – только теперь, пожалуй, недосуг. Вдруг государь в Кремль вызовет.

– Нет, кормилец, – помотала головой старушка. – Не вызовет. Он уж неделю как ускакал из Москвы-то!

– Куда?

– Да кто же его знает! Сели вместе с Михальским на коней да и умчались.

– Ишь ты, а на кого столицу оставил?

– Известно на кого, – усмехнулся входящий в ворота Пушкарев. – На боярина Романова, конечно. Здрав будь, Никита свет-Иванович! Примешь ли гостя незваного?

– Тебе, брат Анисим, завсегда рад, – распахнул объятия Вельяминов.

Когда-то они вместе оказались в плену, потом попали на службу к герцогу Мекленбургскому, прошли бок о бок не одну битву и в конце концов, несмотря на разницу в происхождении, крепко сдружились.

– Тише, медведь архангельский, спину сломаешь! – шутливо закряхтел полковник, после чего они по русскому обычаю трижды расцеловались.

– Ничто, я поломаю, я и полечу! Пойдем, раз такое дело, в баньке попаримся, а потом посидим как следует. Вино есть фряжское да гишпанское, водка гданская, чего желаешь?