Декорации

– Я думал, мы говорим начистоту?

– История одна, и она неизменна.

Бенджамин видел, как Эобард строго оценивает его, глядя из-под тяжелых бровей прямо в его глаза, выискивая не просто лазейки, а целые рычаги, чтобы сдвинуть пласт брони, скрывающий темные пятна истории. Попытка игнорировать воспоминания и эмоции была почти успешна, Бенджамин знал это, но Эобард человек крайне мнительный, и обмануть его полностью, крайне сложная задача, которую сейчас можно считать провальной.

– Буду честен с тобой, я на распутье. От меня ждут решений, каждое из которых чревато многими непредвиденными исходами. У меня есть все полномочия и, как мы убедились, причины, чтобы заставить тебя дать мне и моим людям полный доступ к так называемой Кассандре ради подтверждения или опровержения ее причастности к атакам на нашу сеть. Будь я человеком опрометчивым, то уже бы сделал это, посадив тебя под замок до официального суда за государственную измену. Более того, это вполне могло бы полить свет на темные места в твоей истории, и, как ты заметил, у меня есть все поводы не верить тебе, – Эобард немного выдохнул, сменив гнев на милость, – но мы оба понимаем: все это слишком просто, да и на доске есть фигура, которая остается в тени.

– Мы закончили?

– Об этом, пока знаем лишь мы двое и моя команда, – продолжил министр, игнорируя вопрос, – но ведь есть еще один человек.

И снова Бенджамин удивился мотивам министра, который так красочно подвел его к тому, чего он даже не ожидал и совершенно не был готов сам принять такое решение, во всяком случае, пока что. Чередуя обвинения с домыслами, они проговорили самые актуальные варианты, поставив для себя необходимые пометки на будущее, дабы не быть взятыми врасплох, и сейчас, после всего этого, они сошлись к одному разумному мнению – в необходимости учесть того, кто идеально подходил на роль того, кто может руководить всем из тени.

– Вы хотите, чтобы я поговорил с ним…

– Ты и он – хорошие друзья, у тебя будет больше шансов. Боюсь представить, что нас ждет, если его причастность к этому будет неопровержима.

– Нельзя недооценивать Майерса, особенно сейчас. Одного разговора будет мало, если он вообще состоится. Так что, лучше поискать…

– Состоится! В твоих же интересах, – твердо отрезал Эобард, – и дабы вывести его на откровения, расскажи ему, что знаешь, от кого мы получили основной алгоритм вашей Кассандры.

Бенджамин не находил слов, в очередной раз ощутив тот зуд, который присущ обманутому игроку, оказавшемуся не настолько хорошим, как он себя считал.

– Что, я вижу, ты – удивлен? Неужели ты думал все это время, что Итан Майерс просто так смог уйти от тюрьмы, спрятавшись ото всех и все это – без последствий? Это была часть сделки после Сбоя – его взятка. Я ее принял, создал закрытую группу и на время забыл, лишь поглядывая на то, как мои люди восхищаются вашей, что уж таить – гениальностью. Ведь им потребовалось несколько лет, чтобы разобраться что к чему. И я советую отправиться к нему немедленно, ведь время идет против нас, Бенджамин.

– Всего один вопрос: не требуйся вам мое разрешение, а именно ключ для доступа к ней, вы бы стали вводить меня в курс дела?

– Это последнее, о чем ты сейчас должен думать.

Ильза

Большинство желающих дать ей интервью делились на тех, кто верит в теории заговоров и не умеет правильно интерпретировать собственную фантазию, и на тех, чьи взгляды и оценочное суждение, лишь средство для достижения неких личных целей, к примеру, на политической арене. Крайне редко к ней самостоятельно обращаются люди, чей авторитет заслуживает уважения, а приоритеты расставлены в пользу действительно важных тем, которые другие, либо отказываются оглашать из-за страха или отсутствия веры, либо не видят в этом определенной для себя выгоды. Отказавшись изначально от встречи, Ильза оперировала своим авторитетом, ведь в тот самый век, когда люди, кажется, избавляются от стереотипов и готовы окунуться в мир без видимых границ между наукой и научной фантастикой, она видела во всем этом лишь очередное средство контроля, приравнивая современную гениальность к стадному поведению слепцов. А здесь и сейчас она вот-вот встретится с врачом бесплатной больницы.

Небольшая кофейня располагалась практически напротив главного входа городской больницы в жилом районе. Больница слабо выделялась архитектурой или внешним видом от окружающих жилых тесно поставленных многоэтажек разных высот. Но, все же, находилась в доступном со всех сторон месте, чтобы транспорт или люди без проблем добирались до нее.

Персона, на встречу с которой шла Ильза, связалась с ней через обратную связь информационного портала, где усердно трудилась система фильтрации поступающих данных, зачастую переполняя "корзину" быстрее, чем донося до необходимых лиц действительно важные сообщения. София, так зовут женщину, захотела рассказать историю своего ребенка, трудившегося в Природных землях и так не вернувшегося после нападения. Она будет ждать Ильзу в дальнем углу кофейни, где при входе слева располагалась барная стойка с журчащей кофемашиной, а остальное пространство занято уютными столами и диванами в минималистичном стиле. В заведении было светло и чувствовалась какая-то теплая атмосфера.

Ильза заказала себе горячий напиток и заняла место в самом углу наискосок от входа, сев спиной к стене, чтобы видеть каждого входящего гостя. Не прошло и пары минут, как к ней подсела женщина, лет пятидесяти и, как заключила журналистка, заметно измотанного вида, что был вполне оправдан ее профессией. Она была одета в больничный халат поверх обычной кофты, по всей видимости, только-только уйдя со смены или же попросту на обед, что, разумеется, было вполне естественно для места, где каждый третий человек – это работник больницы. Женщина была невысокого роста и очень стройна для своих лет. Седые волосы она затянула в крепкий пучок на затылке, а короткие ресницы слегка подкрасила черной тушью – она явно следила за собой. Но больше всего в ней притягивали ее глаза – с мелкой россыпью морщин вокруг, они казались Ильзе самыми добрыми и теплыми их тех, которые она видела в своей жизни.

– Здравствуйте Ильза, меня зовут София, – уверенно произнесла она, всем своим видом показывая уверенность в своем решении прийти на эту встречу, – у меня не много времени, так что я перейду сразу к делу… если вы конечно не против, – добавила она, как будто для приличия.

– Конечно, я готова вас выслушать, иначе бы не пришла.

– Отлично, уже рада нашему, так сказать, взаимному пониманию. Вы наверняка уже слышали официальное заявление, – Ильза кивнула, – и прекрасно понимаете, не хуже, а даже лучше меня, как работает пресса. Нам четко и ясно дали понять о брошенных силах на спасение людей и восстановлении контроля над территорией, но почему-то просят лишь смиренно сидеть и ждать, в то время, пока множество таких, как я, не готовы выжидать плохих новостей, а сами хотят взяться за поиски.

Пришла официантка, и за столом сразу же наступило молчание, пока та не поставила на стол кофе и не ушла. Ильза взяла напиток и сделала краткий глоток.

– Ну, граница Природных земель под контролем властей, они никого не пустят и, возможно, не выпустят, пока не захотят. Все же, заборы эти были давно поставлены, но теперь у них чуть иное назначение.

– Да, да, вы правы, я это прекрасно знаю! – Немного резко выпалила София, чему сама же немного удивилась, – они сказали это во всеуслышание, у нас в больнице даже пришло уведомление – не поднимать провокационные вопросы в пределах учреждения, так как это подстрекает к панике.

– Ха, ну, этому я не удивлена ни разу. Вы говорили, ваша дочь работала там, верно?

– Да. Она там работала. Хотя, что уж таить, для нее это была мечта – вносить свой вклад в нечто большее. Но, знаете, мне было все равно. Я работала днями и ночами, чтобы заработать ей на образование, на курсы профессиональной подготовки, и она ни разу не подвела меня, ни разу…

– Скажи, а кем она работала в ЦРТ?

– Она работала заместителем директора Саламис. Да, знаю, должность высокая, особенно для ее возраста, но она заслужила ее, она работала больше всех, чем я каждый день горжусь.

– А почему вы остались работать в больнице? Ваша дочь легко могла обеспечить вам хорошую жизнь.

– Что вы, Ильза, она предлагала не раз, Кристина очень заботливая. Но я работаю уже почти тридцать лет, и за такой срок становишься единым целым с этим местом… срастаешься со стенами, если можно так выразиться. Я всю жизнь работала, что мне делать на пенсии… особенно сейчас, когда мое солнышко где-то там, а я не могу помочь. Именно работа не позволяет расклеиться, не позволяет… разочаровать ее, Кристину, потому, что я была примером для нее и не прощу себе, если поступлю не так, как она ожидает от меня, и как бы поступила сама, в этом я уверена полностью.

Почему-то Ильза не находила нужных под ситуацию слов, даже, как она поняла не сразу, некоторый гнев зародился внутри нее, за которым пряталось ненавистное ей ощущение несправедливости. Ненавистное не из-за естества своего существования, а непосредственно касающегося ее самой и ее матери, Ольги. Чем-то София и Ольга были похожи – обе работали, не щадя себя, обе тратили все оставшееся после смен время на воспитание детей, но все же у них было одно очень важное отличие: Ильза была для матери, скорее, рабочим проектом, нежели любимой дочерью. Такого сопереживания, такой любви, которую она наблюдала сейчас в глазах Софии, Ильза никогда не видела в глаза своей матери. Ее мать делала все, чтобы дочь ни в чем не нуждалась, но относилась к ней не более, чем как к дополнительной смене на работе. Требуя от Ильзы наивысших оценок и безукоризненного послушания, Ольга не чуралась строгих и крайне спорных методов воспитания. Ильза не воспринимала мать как любящего родителя, скорее, как воспитателя, иногда – даже надзирателя. Не говоря уже о том, что Ольга отчаянно пыталась построить свою личную жизнь – она приводила в дом нового кавалера, но, не успевала Ильза к нему привыкнуть, как очередная ссора или конфликт вычеркивали его из их жизни.

– Вы писали, о наличии у вас какой-то история, которую мне никто не даст, – проглатывая все неприятные чувства, всколыхнувшиеся с неожиданной силой, медленно произнесла Ильза.

– Да. Понимаете, когда я отправилась в ЦРТ с целью уже напрямую задать вопросы, касаемые спасения моей Кристины, то мне ответили холодно и отчужденно, просто пересказав официальную версию. Сказать, как ужасно складывается ситуация – не сказать ничего. Казалось, остается лишь ждать… а это самое худшее, что может случиться с родителем – ждать! Но, что же мы можем, верно? Я-то никто, обычный врач, обычная мама, мало разве нас таких, конечно же нет. Я прекрасно понимаю, что случившееся – не прецедент. Множество людей во всем мире настигла не лучшая участь, и всегда есть тот, кто будет скорбеть, ища виновных и ненавидя судьбу. Далеко идти не надо, прямо через дорогу меня ждут пациенты, многим из которых очень не повезло. И будь я, пожалуй, все же чуть менее ответственна, то бросила бы их, ослепленная горечью, оставила бы все ради поисков моей девочки, а то и попросту стала бы раскачивать лодку, как говорится. Кто-нибудь обязательно сделал бы так, но я не могу. Пока у меня есть силы, я помогаю тем, кому могу, ведь гнев ничего хорошего не сделает, а это самое важное – даже в худшие времени, страшные времена оставаться верным своим идеалам. Поэтому я не могу сделать ничего с тем, что у меня есть. А вот вы можете.

София медленно провела рукой по столу и передала карту памяти Ильзе, оглядевшись преждевременно вокруг. Ильза машинально убрала ее в карман штанов, так же осматриваясь по сторонам. Все произошло быстро, но, казалось, будто бы нечто очень важное. Внезапно, София изменилась в лице – слезы, так долго сдерживаемые ею, хлынули из глаз, она едва слышно всхлипнула, но потом быстро спохватилась и вытерла лицо рукавом халата.

– Я могу вас цитировать? – Аккуратно спросила Ильза.

– Знаете, Ильза, я на распутье сейчас, – смятение читалось невооружённым взглядом, – возможно, мне и хочется сделать… – София старалась подбирать слова, – личный вклад, но, я вот думаю, какую пользу может принести врач больше – работая в больнице, помогая нуждающимся или, пытаясь создать шум в прессе ради дочери, наплевать на других?

Ильза смиренно смотрела на Софию, с интересом следя за ее рассуждениями.

– Каждый раз, когда встает некий вопрос, я спрашиваю себя, а что бы сделала Кристина?

Не успела Ильза что-либо сказать, как София встала и ушла, лишь одарив журналистку смиренным взглядом, в котором читалась уверенность в принятом ею решении. Ильза осталась одна, в окружении не замечающих ее людей. Убедившись в отсутствии как лишних глаз, так и подозрительного внимания в ее адрес, она подключила карту памяти к планшету, и стоило лишь нажать на пару сенсорных кнопок для прочтения содержимого, как ей на коммуникатор поступил вызов. Около минуты она слушала сигнал входящего вызова скрытого номера, что было не простым проявлением страха или осторожности, а именно проверка на прочность. Не многие готовы так долго ждать ответа, когда можно просто отправить сообщение, используя простые теги, как причину звонка. Но сигнал все шел. Ильза встала с места, осмотрелась вокруг еще раз, и, не имея, в целом, причин ожидать попытки властей взять ее под контроль, и не ожидая вмешательства третьих лиц в ее работу, она все равно чувствовала тревогу. Возможно, ее неоднозначная реакция на звонок – это проявление профессионального чутья, привязывающего полученную флешку к чему-то большему, нежели домыслы или предположения.

Настороженно выйдя на улицу, огибая идущих по собственным траекториям людей, она встала примерно между больницей и кафе, наблюдая вокруг оживленную картину, в которой она, Ильза, казалась никем не замеченной, а, следовательно, находится в безопасности. Во всяком случае, так она убеждала себя, и смогла, наконец, взять себя в руки и ответить на надоевший звонок, ритмичный сигнал которого уже успел надоесть. В одно мгновение все напряжение и проработка возможных сценариев оказались неликвидными, ведь знакомый голос четко и ясно потребовал объяснения о задержке ответа, оправдывая исходящий звонок с закрытого номера тем, что на почту Ильзе пришло письмо, которое может послужить серьезным рычагом к обвинению ЦРТ и власти в халатности и пренебрежении жизнями. Не вдаваясь в подробности, Ильза тотчас отправилась в свой офис.

Меньше часа занял путь до офиса ее газеты, которая выпускает бумажные издания лишь в ограниченных тиражах и в определенных местах ради ценителей классической подачи информации. Ведь если бумага окроплена чернилами, то изменению не подлежит, а храниться она может крайне долго в то время, как редактирование электронного текста – это вопрос пары минут. Разумеется, работала она не только ради бумаги, ее статьи во всемирной сети обладали особым местом в жизни всех и каждого. Для одних она писала крайне провокационные статьи на самые актуальные темы, для других – было целым испытанием выдерживать ее критику и придумывать ответы на поднимаемые ею вопросы. Работала она, конечно же, не одна, и вот сейчас ее редактор, которая была практически ее правой рукой, сидела за своим столом в их общем кабинете.

– Ты уже кому-нибудь показывала это? – Спросила строжайшим тоном Ильза.

– Да я сама только раз посмотрела. До сих пор сижу и не знаю, что делать с этим, – ответила Рита. Она была на несколько лет старше Ильзы, от чего было крайне странно понимать то, как большинство времени редактор смотрела на журналистку, именно как на любимую старшую сестру. Рита с детства получала наилучшее образование, но была настолько далека от родительского внимания, что самостоятельно познавала мир, и в этом ей помогали немалые деньги семейства, лишь бы она никогда ни в чем не нуждалась. Рита была настолько неприметной, что смешаться с толпой ей не составляло никакого труда – невысокого роста, с блеклыми, безжизненными волосами и фигурой подростка – словно она еще не успела вырасти и оформиться – которую она прикрывала объемными штанами и мужскими толстовками. Но в ее внешности было нечто удивительное – ее красивые, чуть вытянутые в уголках, точно у кошки, синие глаза, которые она, конечно, прятала за темными линзами очков. Да и в сети она всегда была лишь под выдуманными именами, чувствуя тем самым полную власть над своей жизнью, которую не получала никогда, пока не окончила учебу.

– Ты отключилась от сети?

– Обижаешь. Все защищено и проверено. – Рита развернулась на стуле и воодушевленно глядела на Ильзу.

– Отлично, я пока буду смотреть, а ты проверь эту карту памяти. – Ильза подкинула ее прямо Рите в руки. – Не хочу лишний раз рисковать. В тоже мгновение, что помощница получила в руки карту памяти и, передвинувшись на соседний стол, за отдельный компьютер для подобных процедур, Ильза села на свое место, напротив места Риты. Включив запись, она надела наушники, и потеряла какой-либо контакт с внешним миром на это время. Первые же слова, удивили ее больше, чем она могла представить.

«Здравствуйте, Ильза Этвуд. Вы наверняка помните меня с похорон Майи Мироновой. Тогда вы вложили мне свою визитку в руку, сначала я не понял сути этого действия – все из-за пережитого шока. Будь у меня иной путь, я воспользовался бы им, но его нет, и мне нужна ваша помощь…»

Потребовалось прослушать видео сообщение четыре раза, прежде чем она уложила все услышанное в некую общую картину, где вопросов было куда больше, чем ответов. Не так давно она оперировала лишь официальными заявлениями и своими предположениями для составления оценки происходящих событий, что не особо поддерживались общественным мнением. Теперь ее мысли в смятении, ведь увиденное – это не просто точка зрения, это информация из первых рук, которая может очень на многое повлиять. Неужели, он и вправду ушел туда, один, без помощи и поддержки власти? Неужели ЦРТ так обеспокоена космической программой, что забыла о людях, потерявшихся на просторах дикого мира? Неужели существует скрытая угроза, так умело лишающая глаз и ушей самую развитую систему безопасности и наблюдения, под стать атакам от агрессивно настроенных групп?

Все эти вопросы словно завели ее в лабиринт, где сразу меняется вся архитектура при любом шаге мысли. Без отклика Риты о завершении проверки карты памяти, Ильза так и не заметила бы течения времени, блуждая среди размышлений, и не получила бы ответ на один из вопросов.

" Здравствуйте, София, меня зовут Соломон Напье, и я работал с вашей дочерью, Кристиной. Я был в Природных землях, когда произошла атака, а ваша дочь в Саламисе … когда все произошло, я был далеко и не имел возможности вернутся в лагерь, чтобы найти ее, чтобы помочь ей. Я хочу вам сказать… ваша дочь очень дорога мне, и я не могу оставить ее там. Я знаю, вы переживаете за нее… я тоже. И я не могу сидеть сложа руки потому, что никто ничего не делает. Так же я знаю, что… возможно, вы захотите отправиться туда и найти ее, возможно, даже найти меня, чтобы объединить усилия. Я прошу вас не делать этого, ведь не могу позволить и вам пострадать. Кристина там, и я сам найду ее и верну домой, а если она… в любом случае, я не могу это так оставить, потому что она дорога мне, она не просто друг. Я говорю все это вам потому, что не хочу, чтобы вы теряли надежду, и чтобы вы ждали ее, ведь когда придет время, даже при самом лучшем исходе, ей нужна будет мама."

Соломон

Солнце уже было в зените. Влажность воздуха позволяла полной грудью насытиться уже привычным запахом пепла. Пару раз он останавливался передохнуть, причем из-за левой ноги, которая явно отставала от искусственного соседа, лишённого чувств и болезненной усталости. Лагерь он не разводил, лишь находил место для отдыха, наблюдая вокруг все ту же картину, которая вряд ли забудется быстро. Кое-к-чему, вопреки ожиданиям, привыкнуть ему было крайне трудно – к тишине. Полное отсутствие каких-либо привычных звуков, лишь изредка он слышал тихий шорох или свист, словно невидимые существа подавали признаки жизни. То сверчок, то чирикание птиц, словно жизнь в этом месте пробивается сквозь смерть, подавая сигналы, как маяк, для привлечения хоть кого-то, кто спасет их. Соломон всегда жил в окружении людей и редко выбирался туда, где нет признаков технологического прогресса человечества. А здесь, один на километры вокруг, окруженный лишь природной тишиной и покоем, что вопреки причинам нынешней обстановки, открывали для него по-новому понимание того, почему Майя так любила это.

Цепь рассуждений привела его к неожиданной мысли: умирая, его наставница и друг, на самом деле была лишена гнева или отчаяния. Почему-то ему хочется поверить, что чувствовала она лишь покой, вопреки тому, как вокруг все сгорало. Она была лучшим человеком среди всех, кого он знал, и, пожалуй, единственным, кто был примером для него. Конечно, он всегда помнил и никогда не списывал со счетов людей, помогающих ему в становлении, пока он рос в санатории для детей с неполноценной физиологией, где наставница, и по совместительству руководитель всего лагеря, Елизавета, была для многих кем-то большим, чем просто воспитатель. Ведь именно она смогла дать Соломону возможность помогать ей с маленькими детьми, когда тот уже подходил к зрелому возрасту, а выбор дальнейшего пути жизни маячил на горизонте. Тогда он даже подумать не мог, куда заведет его путь, особенно, когда он познакомился с Майей.

В момент этих приятных воспоминаний, Соломон, переходя очередное поле, где уже стала прорастать зеленая трава, остановился и, сам не зная почему, не смог не взглянуть наверх. Светлое время суток прятало от него звезды, среди которых был объект внимания Бенджамина, человека, с которым он не был знаком так тесно, как с Майей, и, вопреки пересечению проектов и должности, они всегда были далеко друг от друга. И вот сейчас мысли о Майе заставили его подумать о нем, и задаться вопросом, который казался ему странным, ведь это было не его дело: "Думает ли Бенджамин сейчас о Майе?". Странный вопрос, особенно учитывая обстоятельства, ведь там, за пределами атмосферы, пятнадцать человек остались одни в космосе, на пути к месту будущего дома. Спроси его кто сейчас, в этот самый момент, что он думает по этому поводу, его ответ был бы лишен сопереживания и поддержки. Потому-что там всего пятнадцать человек, ради которых бросили все силы, якобы следуя цели ценить каждую жизнь, но Соломон знает, что все дело в политике и власти, в деньгах и должностях, ведь сам крутится в этом мире, точнее сказать – крутился. Да, кто-то скажет, помимо людей там целый шаг в будущее, но отправить корабль в космос – это дело времени и денег, чего в достатке. Здесь же погибли сотни, многие остались пропавшими без вести, а виновных ищут за ширмой.

Шаг за шагом окружение с одной стороны менялось, с другой – оставалось одним и тем же, позволяя ему усомниться в правильном направлении. Обратившись через небольшой планшет к цифровой карте за помощью, он сначала не поверил своим глаза, но блеклый осмотр окружения дал ему четкое осознание, что он почти прошел мимо лагеря Майи. Двигайся он также прямо, но чуть левее, он бы и не увидел сгоревших домиков, оставившие следы своего существования в виде одиноко торчащих из земли каменных фундаментов. Вокруг были лишь следы пожара, скрывающие под залой и развалинами некогда существующей идиллией. Соломон заметил фигуры, напоминавшие бывший забор. Ныне кажется, будто бы его толком и не было, лишь частями он остался в первозданном виде, не съеденный огнем и не погребенный под стволами деревьев.

Все внимание Соломона было направленно лишь на изучение каждого видимого кусочка перед глазами в метрах десяти от него. Он не искал чего-то конкретного, не перебарывал страх и не высчитывал оптимальный путь, лишь пытался убедиться в собственной безопасности. С одной стороны, рядом могут оказаться причастные к катастрофе, с другой – ищейки правительства, которые не будут рады появлению здесь лишних глаз. Соломон зашел с противоположной стороны от главного входа, если верить карте. Но, оставляя за собой все больше пройденных метров, он четко и ясно понимал отсутствие более каких-либо сторон. Весь комплекс, где находились кабинеты и лаборатории, теперь напоминает изуродованную абстракцию, лишь отдаленно являющуюся неким строением инженерной мысли.

Часть была повреждена огнем и, явно, взрывом, который не просто сломал стены, а расплавил целые перегородки и швеллера, следовательно – одна из бомб была пронесена или закинута почти под несущую стену. Другая часть состояла из остатков перегородок и столбов, которые служили креплением для комнат, установленных цельными блоками, похоже, спасательная операция была направленна, скорее, на имущество, ЦРТ в буквальном смысле забирало целые комнаты, либо воздухом, либо погрузив краном на грузовики. Некоторые комнаты оставались целыми, лишь разворованные здешними обитателями. Огромный комплекс и пристройки ныне могут служить лишь укрытием от дождя и возможной ночевки, но явно не для непостоянной жизни или работы.

– Добрый день, сэр, – голос прозвучал настолько неестественно в этом месте, что лишь когда приветствие повторилось, Соломон обернулся.

– Добрый день, – он пока не знал, как реагировать на неизвестного человека, который, судя по внешнему виду, явно был жителем Природных земель.

– Вы что-то ищете или, может быть, кого-то?

– Я ищу друзей.

– Благородное дело, – он скромно улыбнулся, – предлагаю сесть и отдохнуть, как я смею заметить, вы проделали долгий путь, отдых не помешает.

Соломон молча послушался, составив мужчине компанию на бетонном блоке, явно отделившимся от стены второго этажа, а сейчас служившего своеобразной кушеткой, находящейся в паре метров от них.

– Эти земли являются моим домом уже, ни больше, ни меньше – двадцать лет. Еще в те времена, когда это был просто лес и земля, без ярлыков или сторон. Так что, вам повезло друг мой, уж кто-то, а в поисках людей или мест их возможного пребывания, лучшего помощника, чем я, наверно и нет. Расскажите мне о них, и я расскажу все что смогу.

Незнакомец выглядел и вел себя, как один из старцев или мудрецов, явно не особо стремящихся к каким-либо достижения или слепой выгоде: он просто живет, общается и делится всеми накопленными знаниями с каждым, кого встретит. Возможно, встреть Соломон такого человека несколько недель назад, то ответил бы с присущей ему открытостью и приветливостью. Сейчас все те качества, которые обычно он ценил и уважал, ему кажутся подозрительными и неестественными для подобного места от подобного человека. Подпитывается это еще тем, как рассредоточились вокруг люди незнакомца, явно прячущих огнестрельное орудие, цель которого, хотелось верить Соломону, строго защита. Человек пять, может и больше, но именно пятерых он успел мельком оглядеть, пока каждый из них занимал позицию чуть поодаль, вокруг Соломона и неизвестного человека. Если и стриженные, то крайне плохо, в старой одежде, в основном худые, пассивные, суровые лица, они старались сливаться с местностью, явно не впервой державшие оружие и находящиеся в ситуации, где без применения силы не обойтись.

Соломон никак не мог определить точный возраст незнакомца – худощавое лицо обрамляли длинные волосы цвета вороньего крыла, кожа с желтоватым оттенком была испещрена морщинами, на фоне которых ярко горели его серые глаза. Незнакомец был одет в теплую куртку и видавший виды зеленый комбинезон – будто он только-только вернулся с рабочей смены. Казалось, ему было уже за пятьдесят, но Соломона не отпускало чувство, что он может быть намного моложе.

– Надеюсь, вас это не оскорбит, но, думаю, не трудно будет догадаться, насколько опасно сейчас доверять… доверять подобную информацию незнакомцу. Мы мало знакомы, но, поверьте, я лишь хочу найти близких людей.

– Вы, конечно, простите, но благородное дело обречено на провал.

Не успел Соломон понять, как отнестись к таким словам – незнакомец продолжил:

– Как вы собираетесь искать ваших друзей, если никому не говорите о них? Неужели будете месяцами бродить в одиночестве и заглядывать за каждое дерево и под каждый камень? Бросьте. Я неплохо разбираюсь в людях: вы – далеко не глупец. Вы просто боитесь, и это нормально. Вы можете рассказать мне, кого ищете: внешность, имена, рабочие навыки, которые могут выделить их среди других. А можете не говорить ничего и простой уйти. Ни я, ни мои друзья не тронут вас, обещаю.

Соломон почувствовал накатывавшую злобу – не на человека напротив, нет. Скорее, на всю происходящую вокруг несправедливость.

– Знаете, меня понять не сложно, мной движет лишь желание найти и спасти своих друзей. Какова же ваша выгода, помогать чужому человеку?

– Нет никакой выгоды. Лишь желание, простое и естественное для этих мест – жить и по мере сил способствовать укреплению тех причин, по которым сюда приходили люди.

– И что это за причины?

– Безопасность, к примеру. Хотя тянет людей сюда свобода, настоящая, которой не может быть где-то еще, кроме мест единения с природой. Случился ужас, мы пытаемся его исправить, пытаемся восстановить то, чего лишились. Все очень просто, друг мой, мы за жизнь, единую и справедливую для всех.

Внимательно разглядывая мужчину, Соломона вдруг охватил ступор, ведь перед глазами снова всплыл вид братской могилы и ребенок, хоронивший отца. Все это мало связанно с тем, что он только что услышал и единственное, что пробудилось в нем сейчас – это желание не строить заново, а зачистить под ноль, чтоб забыть все ужасы и уже тогда начать сначала.

– Вечереет, поэтому я сделаю вот что: оставлю вам координаты, где сейчас располагается медицинский лагерь, там, возможно, вы найдете тех, кого ищете. У меня еще здесь есть дела. Вас же не смею более задерживать.

– Спасибо, – лишь это смог он произнести.

– Это меньшее, что мы можем. Не смею отвлекать, я продолжу свои поиски, – он поймал вопросительный взгляд Соломона, – мы хотим убедиться, что это строение или, точнее сказать, то, что от него осталось не будет захвачено и присвоено теми, кто и привел его в такое состояние.

– Еще раз спасибо вам…

– Эрхарт, – он улыбнулся, протянув открытую ладонь.

– Соломон, – они обменялись рукопожатиями.

Эрхарт развернулся и, направившись вглубь строения, так и не обернувшись к нему, молча махнул рукой своим товарищам, чтобы те шли за ним. Все последние события, происходящие с Соломоном, были из ряда вон – это, в какой-то степени, даже пугало его. Каждый раз, делая шаг вперед, он знал, чего ожидать или, хотя бы, примерно предполагал, в каком направлении будут двигаться события. Но сейчас он был в замешательстве – в конце концов, последнее, что он ожидал встретить в этих землях – так это цивилизованное общение. Он не принижал интеллект или воспитанность здешних жителей, но когда ты находишься практически на поле боя, то дипломатия и понимание – несколько удивляют. Но, держа путь к недавно полученным координатам, Соломон всё же частенько ловил себя на мысли, что его новый знакомый – Экхарт – не так прост, как кажется, и стоит глядеть в оба.

Двигаясь к забору, который когда-то защищал людей, а ныне напоминал расплавленный лист, аккуратно обнимающий поваленные деревья, Соломон заметил остатки небольшого деревянного дома – практически разрушенное сооружение, лишенное крыши и почти всей высоты стен – он знал его, это был дом Майи. Она жила здесь, отдаленно ото всех, в небольшом убежище, позволяющем ей оставаться со своими мыслями и спокойно встречать рассветы и закаты. Желание заглянуть под обломки терзало его, конфликтуя с уважением к памяти усопшей, твердящим в ответ, что не стоит бередить еще не зажившую скорбь. Так он и поступил – скрепя зубами, делая глубокий вдох, а за ним и выдох: решение было принято. Он воздал Майе должное и не стал тревожить ее дом, как и ее вещи. Соломон чувствовал, как боль от гибели Майи придает ему сил идти дальше, как раз в сторону поднявшегося сильного ветра, который почти подталкивал его двигаться вперед.

Итан

Бенджамин ехал к своему старому другу, думая лишь об одном – станет ли он обсуждать смерть Майи. По вполне понятным причинам, именно эта тема, а не улики Эобарда, занимали его голову при мысли о встрече с тем, кого он не видел уже три года. Майя и Итан были знакомы еще задолго до того, как Бенджамин появился в их жизни. Тот факт, при котором Итан, никак не отреагировал на ее смерть: не посетил похороны, не связался с Бенджамином, не подал хоть какой-то знак, пробуждали подозрение в адекватности человека, ушедшего в изгнание. С того момента, как Эобард, Бенджамин и Итан заперли Кассандру под замок, никому не рассказав про ключ, последний из них попросту испарился. Дабы не подстрекать население, Итан исчез со всех радаров, не появлялся ни в обществе, ни где-то еще. Он просто ушел после того, как Кассандра обрела клетку, все обвинения были сняты, а судебные разбирательства закрыты. Все же для них важно было сохранить порядок, а Итан Майерс – слишком неординарная для простых решений фигура. Как недавно открылось Бенджамину, он заключил сделку за спиной у всех, и, что вполне логично предположить, наверняка не одну. Последние три года, Итан не покидал, насколько известно, своего дома, в отдаленном от города районе, где среди дорогих особняков была и его, на удивление, скромная крепость. Бенджамин не заметил, как пролетело время, за которое он так и не поинтересовался состоянием друга, но одно ему было известно, причем из нескольких источников – Итан Майерс переживает не лучшее время, в одиночестве, видясь лишь с психотерапевтом, под официальным домашним арестом, который, стоит заметить, служил, скорее, для отмашки перед всеми.

Двухэтажный особняк, выполненный в строгом минималистичном стиле, больше похожий на бетонный блок с небольшими окнами, подходящими скорее для бункера, нежели для жилого дома. Охраняемые ворота, проезд без пропуска был невозможен. До дома было метров двадцать – вокруг лишь густые деревья, некоторые из которых практически подпирали стены, а некоторые чуть возвышались над крышей. Выглядело все так, словно это заброшенное секретное место, а окружающая фауна – прикрытие от лишних глаз. Автотранспорт остановился у ворот – гаража он так и не увидел. Дверь отворилась легко, она, на удивление для Бенджамина, не была заперта вовсе.

Внутри его ждал аскетичный интерьер – книжные полки до потолка, кушетка, кресло и стол, чуть поблескивающие в тусклом, приглушенном свете. Итан стоял к нему спиной в конце комнаты, занимавшей, кажется, половину всего первого этажа. Стоя прямо перед единственным окном здесь, он больше напоминал декоративную статую, как часть интерьера, нежели выглядел живым человеком.

– Привет, Бенджамин.

– Итан.

– Не думал, что ты приедешь навестить меня…хотя в свете последний событий это, конечно, было ожидаемо.

– Поверь, лишь крайняя необходимость привела меня сюда, – не услышав ничего в ответ и осматриваясь вокруг, он спросил, – как ты здесь?

– Ты ведь не за этим проделал такой путь, друг мой. Я лишь частично наблюдаю за событиями в мире, поэтому прошу тебя быть конкретнее в вопросе, заставившим тебя навестить меня впервые за несколько лет.

– Мы давно не виделись, это правда. Но раньше мы всегда были честны друг с другом, так что твоя открытая ложь очень меня удивляет, я бы даже сказал – разочаровывает.

Итан обернулся и одарил Бенджамина легкой улыбкой, словно ждал его, и последний раз они виделись не так и давно, чтобы успеть заскучать. Итан оставался таким же – поджарым, с гладко выбритым лицом, отличавшимся ровными, красивыми чертами и острым, живым взглядом холодных серых глаз. Но кое-что всё же изменилось – среди черных, короткостриженных волос уже пробивалась седина. Бенджамин же встретил его серьезным взглядом человека, который явно предпочитает прямую и открытую игру, не в последнюю очередь из-за усталости и недостатка терпения.

– Как я и думал, ты стареешь куда медленнее, чем остальные, – приглядываясь, подытожил Итан, приблизившись к собеседнику на пару метров, – твоя дерзость явно преобладает над наивностью, которая когда-то служила не только толчком для работы, но и зачатком романтических отношений с Майей.

– Похоже, за годы в изгнании, ты разучился общаться…

– Я лишь пытаюсь сказать, что ты изменился, – Итан на мгновение закопался в мыслях, – мне жаль Майю… правда. Это ужасно, и я знаю, насколько вы были близки… прими мои соболезнования. Мы ведь с ней были хорошими друзьями, очень долгое время…мне будет не хватать ее. Жаль, что вы так и не смогли забыть эту неблагодарную работу… создать семью. Уверен, это был бы для вас идеальных исход.