Декорации

– Как же это сделать? Грубое развитие будет воспринято неоднозначно, к тому же, уж вам ли не знать, как важно изначально понимать глобальную идею, со всеми исходящими последствиями, о которых, смею уточнить, вы не раз упоминали, Итан.

– Возможно, нужно просто поднять вопрос открыто. У меня еще есть связи и влияние, а с учетом… трагедии… скажем-с так, вниманием я точно обделен не буду.

– Но зачем?

– Что значит зачем? – Подобного вопроса Итан не ожидал, – я пытаюсь сделать хоть что-то, чтобы ее смерть не была напрасной, чтобы… разве не к этому мы пришли в прошлый раз, уточняя мою неспособность отпустить прошлое, используя гнев как ресурс, вместо того, чтобы…

– Итан! Я прекрасно помню, чем наш разговор закончился в прошлый раз, не надо сомневаться в моей памяти. Мы здесь не за этим.

– Прошу прощения, – он искренне постарался извиниться, чувствуя, как вновь теряет контроль, – я не хотел оскорбить.

– Ничего страшного, я все понимаю. Но важно уточнить, что мое мнение на счет вашего, уж позвольте так сказать, нрава, безусловно положительно, при условии, что оно под собой имеет больше, чем желание оправдать предшествующие события.

– Но ведь, разве не в этом суть? Придать значение событиям, объяснение которых трудны для принятия.

– Зачастую это так. Только это не тот случай, и прежде чем вы начнете парировать, я задам вопрос. Что важнее: дать трагедии значимость, используя ее как некого рода рычаг, или же добиться реализации той самой цели, важность которой возрастает, при попытке оправдать никак не связанную с целью драматичное событие?

– Отличный вопрос, – недовольно произнес он, явно желая отстоять свою точку зрения, и понимая, что от него еще ждут ответа, он думал, – возможно ли, что для меня важнее не сама работа, а желание оправдать случившееся… а какая разница, если результат-то будет один!

– К несчастью, разница есть. Желая придать значимость, вы, Итан, будете следовать бесконечному пути, так и не поймав момент, когда стоит остановиться и подвести итог. Ведь невозможно понять, какой результат должен быть, чтобы гибель человека или аналогичная ужасная трагедия, были не спонтанным проявлением человеческого фактора, а несколько более важным, сподвигающим вас или кого-то еще на действия, кои не должны были произойти без случившегося. Допустим, уверовав в судьбу и признав, что предшествующие события были обязательны для развития проекта, который вряд ли бы состоялся, без должной мотивации. Но как понять тогда, что именно в нем и есть цель цепочки событий. Не окажется ли так, допустим, что именно родившаяся затея, сама является частью большого плана, понять финальный аккорд которого пока не является возможным?

– Этого знать невозможно… но и не является причиной не делать чего-то, ведь иначе, ничего и не произойдёт, будет лишь пустота и сожаления.

– Я понимаю, – она замолчала, вскоре продолжив, – но как же последствия?

– Последствия?!

– Да, они самые. Мы с вами уже обсуждали, как неблагоразумно следовать собственному эго. Сейчас все сводится к тому, что именно такой выбор остается у вас, Итан. Ради усмирения собственного негодования, придать значимость погрешности в виде гибели вашей подруги, совершенно не заботясь о том, какие результаты могут вытечь из этого предприятия, что, смею отдельно заметить, может принести с собой аналогичные катастрофы, отчего все это будет лишь замкнутым кругом большой системы.

– И что же тогда делать?! Сидеть на месте и скорбеть? Я знаю, что ее смерть не могла быть просто так! Я ведь не просто человек, на мне бремя определенных знаний и ответственности. Чем не повод сделать большее?!

– Я не пытаюсь вас отговорить, Итан. Моя дотошность в этом вопросе направленна строго на желание убедиться в том, насколько вы отдаете себе отчет в дальнейших действиях. Поймите правильно, любая работа во благо – это прекрасно, но нельзя использовать ее как панацею.

– Так ведь ничего более не остается! – Снова погорячился он, отчего сразу же постарался успокоиться, – скажем-с так, я не могу просчитать будущее, уж точно не на короткое время, а, значит…

– Итан – перебил нежный и успокаивающий голос, – совершенно не важно, как вы сможете увидеть конечную точку своей работы, важно то, какой ВЫ видите ее. Независимо от последствий, независимо от новых, открывшихся возможностей.

Итан молчал.

– Знаете, какой итог ожидает вас, если строго преследовать желание оправдания смерти, а не результата работы? Вас ждет самая страшная потеря – самого себя. Разве таков ваш удел? Ведь точно так же, как я могу судить, вы поступили когда-то давно, после несправедливой кончины вашей сестры Валентины. Посмотрите, к чему это привело. Я не вешаю ярлык, я лишь уточняю, насколько важно понимать свою цель, следовать ей и уметь понять, когда нужно остановиться, но, не теряя ориентир, чтобы не зайти слишком далеко. А от этого, к сожалению, не застрахован никто.

Итан слушал насквозь пропитанную заботой речь, с каждым словом понимая к чему она ведет.

– Да… да, я понимаю, – говорил он нехотя, кивая головой и пряча взгляд, словно стыдясь, – я встречал людей, настолько погрязших в работе, в стремлении что-то создать или открыть, от чего они попросту теряли связь с реальность… Превращались в затворников, параноиков, даже в фанатиков собственного дела. Это я могу понять.

– Вы испытываете уважение к таким людям? – Вопрос был задан с искренним любопытством.

– На удивление, да, – сказал он бодрее, поражаясь своему отношению к этому, даже гордясь, – суть ведь здесь в том, насколько человек готов уйти в работу, будь то проект или мечта, неважно. Он готов на все, даже отдать себя в жертву, ведь иначе у него ничего не остается, совсем ничего, даже смысла жизни. За годы работы, я встречал таких людей и с каждым разом понимал, что совершенно невозможно провести грань между простой преданностью делу и фанатизмом. Но, вот что забавно…

– Что же?

– Я никогда не боялся этого.

– Не боялись перейти эту черту?

– Не боялся. Потому, наверное, что работа была единственным в моей жизни, а я очень люблю эту работу, ни на что бы ее не променял, – Итан усмехнулся, – забавно такое произносить, даже не помню, говорил ли я такое когда-нибудь или кому-нибудь.

– И все же, сейчас вы по-другому оцениваете такой исход?

– Я не знаю… честно, не знаю. Те, о ком мы говорим, не сталкивались с тем, что произошло со мной. Они просто такими были, и я сомневаюсь, что в их карьерах был момент, о котором мы говорим.

– Повторюсь, Итан, важно понимать конечную цель, некий исход, приняв который в том виде, котором он есть, вы, как и любой на вашем месте, сможет сделать выводы и уже потом понять, куда двигаться далее.

– Лишь те, кто рискуют зайти слишком далеко, знают, как далеко они могут зайти.

– Вы вспомнили цитату известного поэта Томаса…

– Да, она самая, – перебил он ее, снова погрузившись в размышления, – я вспомнил ее, потому что когда-то, еще в студенческие годы, она была оправданием для нашего, практически бесконтрольного, фанатизма к профессии. Тогда не было идеи, нет и сейчас. Меня не покидает стремление что-то делать… – Итан явно собирался закончить мысль, и было отчетливо видно, как он формирует у себя в голове подходящий вывод, – но ведь этого не произойдет… все было бы слишком просто, а это не для меня. Иначе, я бы не отличался от остальных… а я – отличаюсь, кое-кто взвалил на меня это бремя, с которым я не справился. А ведь, что по-настоящему забавно, я крайне рад этому. Иначе важность моей работы, да, как и всей моей жизни, определилась парадоксом.

ДЕНЬ 6

Соломон

Именно сейчас, подъезжая к черте на карте, за которой, как пишут газеты, «бесчинствует оголенное человечество», Соломон подводил итоги принятых им решений за последние двадцать четыре часа. Свыкаясь с ролью самородка и возможным клеймом предателя от лиц, желавших прикрыть все хвосты с ситуацией в Природных землях, Соломон даже не допускал мысль о возможной альтернативе своим действия, что привело бы к мнению, что он поспешил с выводами и совершает ошибку. Все началось с отправки необходимой информации важным людям, после чего он, используя служебное положение, практически заставил, чуть ли не угрозами, своих старых знакомых, которые некогда были с ним в приюте, а сейчас заведуют транспортными перевозками людей, довезти его до границы, не попадая под наблюдение. Не все, кто вышел из тех же дверей, откуда и он в этот большой мир, смогли избежать вовлечения в криминальную среду. Не видя для себя иного выхода, Соломон не принимал отказов и не реагировал на угрозы. Нужен был лишь транспорт и безопасный проход на территорию, и, как оказалось, все это решается деньгами и связями. Очень многое он сделал того, чего бы никогда не было в его резюме, если бы не отсутствие альтернатив.

Как только транспорт отъехал, оставив его одного на много километров вокруг, реальность, наконец, пробилась через его состояние аффекта, преобразовав уверенность и силу в приступ паники. Отдышка и, казалось, близкий сердечный приступ, уронили его на колени, заставляя глотать воздух и чувствовать на лбу холодный пот. Теперь он – один, как и хотел. Он вернулся в Природные земли, как и хотел. Человек, обладающий искусственной ногой, выбрал самый трудный путь. У него нет запасных частей для ремонта, и нет возможности заменить ее здесь, даже если бы за плечами в рюкзаке имелась бы запасная. Он хорошо замаскировал ее, надев поверх голой части ноги специальную водонепроницаемую ткань телесного цвета, а уже потом штаны. Конечно, здесь, в этих местах, ему должно быть спокойно, как человеку, со статусом пострадавшего от рук природы, или же, как жертве прогресса ЦРТ. Он вписывается в окружении, до тех пор, пока неизвестно откуда он и за чем.

Проходит некоторое время, как дыхание восстанавливается, контроль снова в его руках, и все, что остается – это встать и идти по назначенному маршруту. Адреналин несколько сдает позиции, позволяя более трезво оценивать ситуацию. Прохладный воздух наполнял его легкие. Близившийся рассвет уже давал о себе знать, сменяя темноту светом, символично напоминая ему, что с этого дня он идет совершенно другой дорогой в жизни. Пересекая каменистую равнину, лишь слегка перебивающуюся маленькими островками, где растет трава, он оглядывался по сторонам, следя за своей безопасностью. Ожидая снова оказаться под угрозой, ему было довольно тяжело свыкнуться с тем, что ничего, кроме тишины здесь попросту нет. Впервые за, казалось, бесконечные дни после трагедии, он чувствовал полное спокойствие и пытался свыкнуться с неестественной для него тишиной и одиночеством.

Остановившись на половине пути и обернувшись назад, он увидел под пробивающимися первыми лучами солнца обратную сторону ограждающей стены. Бетонные блоки, высотой пять метров, выглядели крайне неестественно среди девственной природы, куда ныне въезд гражданским запрещен. Хотя, было в этом виде некое символичное противостояние между тем, что существовало с самого начала времен, и тем, что выставлялось как проявление цивилизации.

Сделав глубокий вздох, позволив себе блеклый взгляд на восходящее солнце, Соломон уверенно двинулся в сторону леса. Высокие стволы деревьев закрывали часть неба, рождая невероятные узоры, открывшиеся ему впервые в жизни. Путь был то по ровной и мягкой земле, то приходилось перешагивать огромные корни, словно желавшие схватить его за ноги. Кусты и невысокие деревья создавали иногда непроходимую зону, преодолеть которую было возможно, лишь используя силу или выбирая обход. Для него идти сквозь дикую природу, нетронутую бульдозерами и электричеством, было настолько же непривычно, насколько и волнительно. Конечно, он бывал в подобных местах еще когда рос в приюте, посещение зеленых зон было важным этапом освоения. Но это было давно, и тогда вокруг были люди, в частности Елизавета, приглядывающая за учениками.

В одну секунду все тело его и взгляд словно запечатали в камень, не позволяя сделать лишнего вздоха и шага, находясь в пяти метрах от ребенка, десяти лет, который так же стоял недвижим. Они оба находились на небольшом куске земли, где были лишь кусты с полтора метра, тянувшиеся к небу, да редкая трава. Словно небольшой остров посреди могучего леса.

Мальчик был невероятно худым – потрепанная рабочая форма висела на нем, словно мешок, верхняя пуговица комбинезона расстегнулась, и можно было заметить острые, выпирающие ключицы, которых слегка касались грязные, маслянистые волосы. Держа лопату в руках, перебинтованных под самые локти, он смотрел на Соломона без страха или гнева, как раз наоборот, в его глазах были лишь усталость и скорбь. Соломон отвел взгляд в сторону, не нарушая положения тела, чего было достаточно, дабы разглядеть телегу, виднеющуюся на половину из-за куста. С двумя колесами и ручками, между которых было что-то вроде корзины, служившая носилками для мужчины преклонного возраста. Мальчик посмотрел на Соломона, и, недолго думая, кивнул ему под ноги. Соломон опустил глаза – там была яма, которая была лишь на полпути к тому, чтобы стать полноценной могилой. Мальчик занимался погребением, возможно, отца или деда, сложно было определить из-за обгорелого лица и головы мужчины. Видимо, бинты у мальчика, скрывали такие же ожоги. Это подтолкнуло Соломона на мысль о пожаре, последствия которого живут и по сей день, ведь мужчина этот умер совсем недавно, страшно подумать какие муки он испытывал последние дни. Ему казалось, он видел этого мальчика и мужчину всего несколько дней назад на пастбище, когда вместе с еще живой Майей ехал к новым строениям. Соломон снял сумку и поставил ее рядом, желая лишь помочь ребенку похоронить родителя, на что тот сделал резкий шаг назад, показывая всем своим видом явное недовольство и пробивающийся страх. Оба снова замерли. Этот мальчик напоминал ему отчасти самого себя, ведь когда-то он так же боялся.

Медленно открывая рюкзак, он осторожно достал контейнер, внутри которого была еда, и поставил его на землю. Накинув обратно рюкзак, он осмотрелся вокруг и, медленно шагая вправо, попросту ушел, так и не взглянув на выжившую жертву, лишь надеясь, что ребенок закончит похороны, а потом, возможно, впервые за долгие дни поест. Мальчик, ставший мужчиной слишком рано, явно тащил телегу издалека, желая попросту оказаться в месте не пострадавшем от пожара, ведь оно напоминало ему о былых временах, о хорошей жизни и надежде. Соломон хотел бы ему помочь, но навязыванием и силой было ничего не добиться, а другой путь, более личный и доверительный, потребовал бы слишком много времени. Это то, чему его научила Майя – правильно расставлять приоритеты. И впервые он ненавидел себя за использование этого правила, хотя и было с ним практически всю его жизнь.

Через некоторое время, прилично оставив мальчика позади себя, его ждало новое испытание. Соломон увидел первое дерево, на котором оставили следы остатки пламени, лишь частично забрав всю красоту, дарованную природой. Шаг за шагом, метр за метром, он погружался в зону пострадавшую от огня, и, не успел он оглянуться, как вокруг не осталось ничего – ни одного живого дерева или куста, ни зеленой травы, ни пения птиц. Пожар охватил километры лесов, и лишь позади него оставалось что-то, напоминающее жизнь. Соломон знал, что ему предстоит пересечь отрезок мертвой земли, но эмоциональная подготовка оказалась полезной лишь в теории, но не практике. Казалось бы, обычный лес после пожара – опавшие пепельно-черные стволы деревьев на выжженной земле – но для него это место напоминало кладбище. Идя по маршруту, проложенному им еще на подъезде, Соломон ожидал встретить людей или какие-то лагеря, несомненно пострадавших, но все же… Ошибка состояла в том, что численность людей в Природных землях не была сконцентрирована в больших лагерях или целых деревнях, по большей части – кочевники, максимум небольшие группы десять-пятнадцать человек. Когда происходит глобальная катастрофа, люди пытаются помочь друг другу, собираясь уже в большие группы, и либо спасаются бегством, либо пытаются сберечь друг друга.

Около двадцати человек, а может и больше, оказались в кольце огня. Лишенные возможности спастись, они прижимались друг к другу, надеясь, что вот-вот придет помощь, потушит пожар и у них появится шанс. Спасатели не пришли или было уже поздно… Перед ним была братская могила, практически объединённая в единый «живой» памятник, который природа заберет себе, ровно, как и все мертвое в этом мире. Обгорелые остатки тел, потративших последние минуты на единение друг с другом, словно сковал огонь, а пепел, разлетевшийся вокруг, практически превратил их в одно целое с орудием их гибели. Спасательные группы не могли их заметить, ведь сверху, словно куполом, навалены стволы деревьев, которые, по всей видимости, упали уже после победы огня над жизнью, а огонь был яростный, это он знает. Это были люди, обычные люди, как миллионы живущих в городах, стремившиеся жить так, как им хочется. Они никому не желали зла, они просто хотели жить. Они, как и многие жертвы огня в последние минуты, скорее всего, просто были рядом друг с другом, так близко как могли, чтобы последние мгновения жизни не быть одинокими. Соломон вытер слезы, борясь с болезненным представлением о том, как Кристину постигла подобная участь… Он не ожидал такое увидеть и лишь через какое-то неопределенное время, проведенное в состоянии близком к шоку, ему хватило сил выгнать страшные мысли из головы и пойти дальше. Но образ, который запечатлелся у него внутри, вряд ли получится забыть.

Эобард

Эобард всегда был тактичным человеком, прекрасно понимающим, что пока у него нет действующих рычагов или власти, громкие высказывания могут быть не так истолкованы. И вот, получив должность министра обороны, он открыто заявил в высших правительственных кругах, что Центр Развития Технологий представляет опасность, как минимум собственным существованием. Построенный с позволения правительства на частные деньги комплекс изначально, конечно же, оправдывал свои вложения. А после того, как ЦРТ укрепил свои позиции, в роли создателя нового фундамента образовательной системы и продвижения новых изобретений, позволяя, практически на монопольных условиях, перестроить старый мир, правительство редко смотрело в их сторону. Транспорт, компьютерные и программные системы, средства коммуникации, медицинское оборудование и многое другое, было в том или ином виде выпущено ЦРТ, или благодаря деньгам, вовремя полученных нужными людьми. Способов заработка и реализации было множество, и пока мир существовал в здравии, в стенах, зачастую закрытых для общества, творилась граничащая с магией наука, стремившаяся к познания неопознанного, и открытию несуществующего. Ведь все были довольны, а за закрытыми дверьми ЦРТ, были свои люди, вовремя и, разумеется, правильно отчитывающиеся перед всеми, кто задавал вопросы.

Эобарду было уже пятьдесят пять лет, несмотря на это, он имел довольно крепкое телосложение, которое, вкупе с внушительным ростом в два метра, придавало ему очень грозный вид. Короткие седые волосы и легкая щетина на свету отливали серебром. Но особенно на его худом лице выделялись большие, глубокие глаза.

Эобард был человеком старой закалки, редко признающим пряник, чаще веря в то, что кнута более чем достаточно. Контроль и дисциплина были, по его мнению, залогом мира во всем мире. Чего, по его мнению, совершенно не наблюдалось в ЦРТ, ведь оно никого не ставит себе вровень, ни перед кем не отчитывается и практически живет своей жизнью.

– Вы требуете от меня и моих людей результатов, я понимаю это, – Бенджамин старался быстро отчитаться, чтобы заниматься более важными делами, – они делаю все необходимое для устранения проблемы, вы это знаете, я это знаю. Так же я знаю, что ваши люди наверняка уже активировали весь свой интерес и безграничные ресурсы, коими вы одарили их, господин министр, а, следовательно, пока и ваши, и мои люди работают, я не могу не поднять тему, раз уж вам так хочется все разъяснить, – министр строго смотрел на него, не скрывая неуважения и легкой надменности, – я не буду лишний раз вспоминать, как мало у нас было времени для подготовки такого сложного полета. Поздно искать виновных, важно найти решение, которое уже было бы у меня, будь совет безопасности под вашим руководством чуть более дальновидным.

– Умело. Предсказуемо, но умело. Я спрошу кратко, чтобы ты не впадал в демагогию: кому выгодно устроить подобную акцию?

– Это обвинение?

– Нет, конечно же, нет, что ты, – явно упивающийся своим доминированием, рассуждал Эобард, – лишь мысли вслух, мы же здесь, чтобы искать решение.

– Ну, раз вы так утверждаете! – Подыграл Бенджамин, не скрывая фамильярности.

Они смотрели друг на друга, практически поджигая все возможное вокруг. Министр воспринимал его как провокатора. Бенджамин видел в противнике упертого глупца, жаждущего контроля, прячась за которым, он боялся решительных мер.

– Несколько дней назад, – размеренно начал Эобард, разомкнув замок на груди и упершись руками в стол, он почти навис над Бенджамином, но говорил спокойнее, следя за оппонентом, – случилось нападение на наших и ваших людей в Природных землях. Увенчавшаяся успехом террористическая атака, унесла многие жизни, уничтожив дорогое имущество и создав очередной прецедент в отношениях между природными людьми и… остальными. Это случилось, как ни странно, накануне запуска корабля Пилигрим – важного и громкого событию. Следите за мыслью, Бенджамин?

– Зная ваш склад ума, при всем уважении, это не сложно.

– Это забавно, ведь будь на твоем месте кто иной, более… пластичный, скажем-с так, то сейчас все было бы иначе.

– Но вам приходится иметь дело со мной.

– Но мне приходится иметь дело с тобой, – размышляя, произнес Эобард, явно подводя к чему-то, четко выговаривая слова, – и с тем, что было создано твоими руками. Помимо того, какую мне приходится хранить тайну, а я не любитель, чтобы мне навязывали подобное против моей воли, ты, Бенджамин, стал моей личной головной болью. Долгие, очень долгие месяцы мы с тобой обсуждали не просто факт существования Искусственного Интеллекта, создавать который никто не просил, а важность его интегрирования в кратчайшие сроки. Созданный вашей троицей чудо ум должен был, по твоим громким тирадам, спасти нас всех от нас же самих, ты поправь, если я ошибаюсь, – министр вспоминал слова, наигранно жестикулируя, – человек – совершает ошибки, а ИИ предотвратит это, позволив нам всем, как ты там говорил: "использовать свой потенциал по назначению".

– Сами еще не видите, как ошиблись тогда? – Бенджамина отвечал лениво, явно устав от речей оппонента.

– О, я еще не закончил. Мысль, которая меня не отпускает, и замечу, на первый взгляд отлично вписывается именно в твой стиль игры, Бенджамин, как раз, как человека всегда знающего все на два шага вперед.

– Я раньше терпел такое отношение, да, но с меня хватит уже этой надменности…

– Что если, между поджигателем и пожарным нет различий?

– Это смешно! – Практически теряя терпение, поднялся со стула Бенджамин, все так же глядя в глаза Министру, – от вас я такого не ожидал, а, уж поверьте мне на слово, планка была и так низка. Вы вправду считает, что я или кто-то по моей указке мог устроить этот акт насилия – Бенджамин переходил на повышенные тона, чувствуя жгучую боль от одной лишь мысли о том, что лично его обвиняют в смерти Майи, – вы перешли все дозволенные границы, обвиняя меня в этом! Мне нечего больше вам сказать!

Он не заметил, как кричал последние слова, чувствуя яростный гнев, испытывающий дисциплину на прочность. На удивление для себя, он заметил в министре отсутствие противостояния, лишь ожидание, когда тот выпустит пар.

– Я не тебя обвиняю, – внезапно спокойно и понимающе отрезал Министр. Успокаиваясь, Бенджамин был в смятении, лишь ожидая. Министр же молча потянулся к планшету, лежавшему на столе все это время, чтобы открыть проекцию изображения на стене позади Бенджамина. Обернувшись, тот увидел программный код, который на черном фоне пробивался белыми символами.

– Это часть кода, является виновником в потери связи со спутниками над территорией Природных земель и, в частности, лагеря Саламис.

– Почему я не знал, что это у вас есть? – резко выбросил Бенджамин.

– Так же, подобный след был замечен нами в момент потери связи с Пилигримом и подтвердился, когда исчез Новый горизонт. Уверен, ты уже заметил сходство и понимаешь, почему мы здесь одни. Это встреча не ради речей, не ради жажды крови или охота на ведь…

– Это обвинение… – закончив за Эобардом, Бенджамин снова сел на стул, погрузившись в размышления.

– Мои люди, крайне дотошно проверили информацию и все следы кибератаки, прежде чем я организовал эту встречу. Они не могли ошибиться, этот структурный код уникален, меня заверили в этом. Да что уж там, тебе этот код должен быть знаком лучше всех, все же ты причастен к его созданию и того, кто обладает им по праву рождения, если уж можно так выразиться.

– Этого не может быть… – от гнева не осталось и следа.

– Почему? Потому что оно лучше, чем любой из нас? Но откуда мне знать, что искусственный разум, не воспользуется одним из самых укоренившихся способов достижения цели в жизни своих создателей – манипуляции?

Бенджамин практически машинально хотел поправить министра, уточнив принадлежность гендера к женскому полу, а к не мужскому или неопределенному, ведь это не он, это – она, и имя ей Кассандра. Имя, которое он произносил в основном, лишь при Майе, Итане и Эобарде, а в ответ чаще всего слышал только от первых двух. Но сейчас он отдернул себя, зная, как очеловечение может сыграть против него.

– Вы не поняли, – ответил он не сразу, – это невозможно, она находится в изоляции, в том самом бункере, названия которому нет. А до нее никому не добраться потому, что доступ к ядру возможен лишь при вскрытии электронного замка, у которого два ключа, один из которых у вас, второй у меня. Конечно, если вы не попытались сделать копию моего, что я считаю невозможным, уж Итан в этом вопросе постарался. И я не смолчу о том, насколько это противозаконно. Хотя, знаете, может, стоит усомниться в том, что вы бы решили добраться до нее сквозь все железо, так сказать, напрямую?

– Я бы не стал использовать силовой метод, чтобы добраться до нее, ты знаешь это. И я соблюдаю условия нашего договора по ее сдерживанию, не забывай, разделение власти над ней я поддержал – я никак не касаюсь того, что находится в бункере.

– Значит, вы думаете, это я настолько наивен, раз самолично пошел бы на поводу амбиций?

– Да. Думаю, что так.

– А я думал, вы давно поняли: я стремлюсь к объединению, а не замещению. Первое что мы сделали, когда осознали ее работоспособность – это изолировали ее от мира, и вы это знаете. Такие меры были предприняты не только из-за невозможности в таком случае контролировать развитие, а также, в не меньшей степени, из-за объективного страха того, что случится, если мир узнает о ее существовании раньше, чем это будет необходимо, – Бенджамин увидел во взгляде Эобарда, что распинается он зря, упустив важное.

– Но, – начал он медленно, рассуждая больше для себя, – вы ведь и так это знаете. Одно из условий сотрудничества заключалось в запрете вам и вашим людям даже приближаться к Кассандре, как минимум без моего присутствия или доверенных лиц, во избежание непредвиденных ситуаций. Тогда почему вам известно, что это такое и как вы смогли ее сравнить, не имея ни доступа к Кассандре, ни программного кода?

– Это сейчас не важно.

– А мне кажется, как раз наоборот! Ваши люди, каким-то образом получили этот код и тот, с которым его можно сравнить, значит, смогли физически пробраться к ядру, а это нарушение закона. И вот назревает закономерный вопрос: откуда тогда мне знать, что ваши руки или руки тех, кому вы приказали, не создали провокацию, как раз для того, чтобы появился шанс, наконец, взять меня и все ЦРТ под полный контроль? Я получу эти ответы, иначе…

– Когда, я сочту нужным, – строго отрезал Министр, – тогда ты и получишь нужные ответы! Прошу не забываться! Не в том ты положении, Бенджамин. Найдена причина, средство атаки, которая уже второй раз ставит жизни людей под угрозу смерти. Это случилось под вашим руководством, из-за вашего детища, и мне нужны не просто решения, мне нужно понять, кто виновен и каковы мотивы!

Наступила напряженная тишина. Бенджамин прекрасно понимал, как Эобарду важно держать все под контролем, это единственное, в чем они были хоть как-то схожи. Но последние дни, начиная с гибели Майи, Бенджамин прекрасно осознавал, насколько все выходит из-под этого же контроля, в особенности он чувствовал это, когда в очередной раз в голове возникала крайне редкая для него мысль: «я устал». И вот сейчас он узнал про еще один скелет в шкафу, который вносит свою переменную, с которой, в целом, он сможет жить и не принял бы подобного откровения так близко к сердцу, если бы не одно но: это было так предсказуемо, а он не догадался.

– Я вот пытаюсь понять: это обвинение в мой адрес или в адрес Кассандры? – Набрав в легкие воздуха, медленно заговорил Бенджамин.

– Отличный вопрос.

– Вы можете обвинять меня сколько угодно, но нет ни одного подтверждения, что мои руки как-либо причастны к трагедиям, и вы знаете это. Ставки для меня куда выше, чем для вас, так же, как и риски. Следовательно, зная то, как сильно вы хотите сместить меня с поста и забрать все разработки ЦРТ, и наличие у вас этого кода, я без проблем докажу, что происходящие атаки, не более, чем гнусный способ перевести стрелки. Все-таки в моих руках первый полет к Новому горизонту, за стройкой которого следил весь мир, не говоря уже о Саламисе, так же созданном ЦРТ – люди знают, кто все это сделал. Так что, это я советую не забываться, а то ведь, кто знает, чем еще вы там занимаетесь за закрытыми дверьми в то время, пока обвиняете меня в навязывании технологий.

– Вот это мне и не нравится в тебе, Бенджамин. На все у тебя есть ответ, контрмера, запасной план и лишний туз в рукаве. На все есть решение и твоя надменность так и кричит миру: «я лучше». Слишком уж ты хороший, слишком правильный. В моей работе невозможно чего-то добиться, не умея читать людей, а ты – довольно противоречивый объект с большими возможностями. Не забывай, моя работа знать не только врагов внешних, но и внутренних.

Бенджамин не знал, как реагировать на возникший в глазах министра азарт, с которым он откровенно высказывался на его счет.

– Поначалу твоя история кажется настоящим вдохновением для молодежи: рос в приюте, лишенный семьи, ты смог проявить свои интеллектуальные таланты и был принят вперед очереди в университет при ЦРТ. Что-что, а система образования заслуживает всех своих почестей и славы, это я признаю. И вот ты работаешь над маленьким, секретным проектом под руководством Кристофера Дентона, который стал для тебя больше чем просто начальником, ведь твои проблемы с дисциплиной и социализацией уже давно проявили себя. Все шло более-менее гладко, пока не случилась трагедия, из-за которой погибли люди и почти целый отдел был уничтожен. Выжило тогда три человека: ты, Майя Миронова и Итан Майерс. За следующие пятнадцать лет, вы трое изменили все. Возможно, таков мир науки, я не знаю. Но именно ты стал главой разработок ЦРТ, именно ты всегда знал все ответы и был на шаг вперед. Ты никогда не обладал лидерскими или дипломатическими качествами, это не было тайной. А тут чуть ли не светило науки, способный из воздуха создавать продукт и всегда, всегда имеющий козырь в рукаве. В тот момент, когда мир переживал Сбой и казалось, что ЦРТ придет конец, а причастным к проекту – судебные повестки, каким-то образом ты нашел выход из положения жертвы, навязав свои правила игры. Может быть, Сбой был организованной акцией? Мне по сей день кажется, что все пляшут под твою дудку, не успевая понять, как меняется мелодия, ведь ты наперед знаешь, что нужно людям.

– Если урок истории закончен, то мне пора звонить…

– Что тогда случилось Бенджамин? – Неожиданный для него вопрос, привлек все его внимание, пробудив крайне неоднозначные чувства, сокрытие которых было сложнейшим за весь разговор.

– О чем вы? – Открыто подыграл он.

– Я даже задам другой вопрос: что это был за проект, унесший две жизни? Нет никаких записей, никаких четких упоминаний или проекта в готовом виде, а он должен быть, ведь иначе не было бы никакой работы. Люди, которые работали под твоим началом тогда либо не помнят, либо не хотят говорить, либо, что самое интересное, они сами до конца не понимали конечной цели эксперимента, делая лишь свою долю, без видения общей картины. Что уж говорить, у твоего проекта были лишь номер, даже кодового названия не присвоили.

– У меня нет на это времени и к нашему делу это отношения не имеет.

– Я ведь искал информацию, но, как мне доложили: случился Сбой в базе данных, и многое было стерто, из-за чего правду уже не найти. А ты ведь так и не вернулся к этому проекту, почему?

– Тогда погибли люди.