Помоги проекту - поделись книгой:
— Почему, — надул губы юноша. — Я больше пятидесяти не выжимал.
— Ты думаешь, я не следила за спидометром? — покачала головой Орловская, потом обратилась к Василию. — Что у вас случилось? Меня срочно вызвал Филипп Маркович, ничего толком не объяснил, а приказал садиться на мотоцикл и ехать.
Приезд хирурга из района обрадовал Василия: теперь есть с кем посоветоваться. Пока Орловская мыла руки, надевала халат в амбулатории, Василий коротко рассказал ей о сегодняшней операции.
Галина Николаевна долго и, как показалось Василию, с излишней медлительностью осматривала оперированного мальчика, даже не забыла измерить кровяное давление, потом придирчиво читала описание хода операции, попросила доктора рассказать поподробней о плане лечения оперированного.
Василий с напряженным вниманием следил за выражением лица Орловской, прислушивался к интонации голоса, силясь разгадать, как она оценивает его действия: одобряет или находит ошибки.
— Я думаю, Василий Сергеевич, можно начинать переливание.
Занятые переливанием крови, Орловская и Василий сперва не заметили главврача, а он стоял поодаль и чутко прислушивался, о чем перешептывались хирурги, но ничего не мог разобрать. Когда его глаза встретились с глазами Орловской, он улыбнулся.
— Спасибо, Галина Николаевна, за своевременный визит.
— Тут и без меня справились, — сказала она, отходя от постели больного. — Мое дело только констатировать факт: оперативное вмешательство было неизбежным, и оно спасло жизнь мальчика.
Лапин просиял: значит, гроза пронеслась мимо.
— Хотя он еще плох, но пойдет на поправку, — продолжала Орловская и, кивнув на Василия, тихо добавила: — Молодец он, не терял дорогих минут.
— Да, да, молодец, я было пошумел на него немножко, а потом понял — правильно он сделал, — с радостью говорил Борис Михайлович и тут же предложил гостье посмотреть операционную.
— Наша операционная, пожалуй, теперь не уступит районной. — Он приоткрыл дверь, продолжая: — Полюбуйтесь, вот она, святыня, готовая к бою за человеческую жизнь в любое время суток!
— Да вы совсем молодцы с Донцовым! Обязательно расскажу Филиппу Марковичу, пусть приедет и сам посмотрит.
— Пожалуйста, мы всегда начальству рады, — откликнулся Борис Михайлович. К нему вернулось хорошее расположение духа, он был весел, добродушен, приветливая улыбка не сходила с его лица, во рту ярко поблескивал золотой зуб.
В коридоре они встретили Василия.
— Ну как он? — спросила Орловская.
— Заснул.
— Очень хорошо. Теперь, Василий Сергеевич, обратите особое внимание на уход и на диету, — посоветовала она.
— Именно, именно, диету нужно соблюдать строго, — подхватил Борис Михайлович, потом пригласил Орловскую к себе на квартиру.
— Лариса будет очень рада встретить вас, Галина Николаевна, и угостит обедом, — настойчиво упрашивал он.
…В коридоре амбулатории Василия остановила незнакомая молодая женщина с туго набитым кожаным портфелем.
— Я к вам, товарищ доктор, — тревожным голосом сказала она.
— Пожалуйста, входите.
Он отворил дверь приемной, вежливо пропустил незнакомку вперед, предложил ей стул и хотел было взять столку амбулаторных карточек и спросить фамилию.
— Не ищите карточку, товарищ доктор, — торопливо предупредила посетительница. — Я пришла к вам не на прием. Я завуч школы, Тобольцева. У вас в больнице лежит наш ученик Брагин. Мы все очень, очень беспокоимся о его здоровье.
— Мальчику лучше стало…
— Я так и думала, — облегченно проговорила Тобольцева и улыбнулась. В ее больших черных глазах сияли радостные лучики. — Вы знаете, товарищ доктор, Коля Брагин наш лучший ученик, — поспешила сообщить она.
— Приятно слышать, хотя мы лечим всех подряд — и плохих учеников и хороших, перед операцией никогда не интересуемся табелем успеваемости, — весело ответил Василий. После всех нынешних тревог у него появилось желание беззаботно побалагурить с хорошенькой учительницей. Кстати, и свободное время было — до начала амбулаторного приема оставалось минут пятнадцать.
— Вы меня не так поняли, товарищ доктор, — смутилась она.
— Вполне возможно, — все тем же веселым тоном продолжал он. — Растолкуйте, пожалуйста, буду очень рад выслушать, как правильно понимать вас…
— Я хотела узнать, есть ли надежда на быстрое выздоровление?
— О сроках не скажу, а надежда на выздоровление у врача есть всегда, иначе врач не лечил бы…
Тобольцева подробно расспрашивала о ранении, об операции, интересовалась, какие гостинцы можно приносить мальчику, и в ее голосе явственно звучала искренняя заботливость доброй женщины о судьбе чужого ребенка. Это тронуло Василия. Он теперь не пошучивал с хорошенькой учительницей, а с откровенной доверчивостью делился и своими надеждами и опасениями.
— Я могу сейчас видеть Брагина? — спросила она.
— Нет, нет, сейчас нельзя, пока нельзя, — с сожалением отказал он.
— А когда можно?
— В другой раз приходите. Мальчик будет очень рад, — ответил Василий, а с языка готово было сорваться: «И я буду рад вашему приходу…»
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
«Для врача все больные одинаковы, кроме тяжелых», — любил повторять профессор Казанский, и теперь эти умные слова приобрели глубокий, понятный Василию смысл. По целым дням он почти не отходил от постели оперированного мальчика. Часто сам брал в руки шприц и вводил больному лекарства, порой сам кормил его с ложечки.
Коля Брагин властно завладел всеми чувствами и мыслями Василия, он был ему теперь дороже и роднее всех на свете, как неотъемлемая частица самого себя. Подчас, когда мальчик жаловался на какую-нибудь боль, Василий чувствовал, будто и у него в том же самом месте начинало добеливать…
Из-за Коли ему плохо спалось по ночам, из-за Коли он не знал покоя…
Вот и сейчас. Он захлопнул объемистый учебник «Частной хирургии», потушил на столе лампу, осторожно, чтобы не разбудить хозяек, прикрыл за собой дверь и направился в больницу.
В больничном коридоре, возле тумбочки, на которой стояла приспущенная керосиновая лампа, сидели дежурная сестра Юлия Галкина, Клавдия Николаевна и санитарка тетя Даша. Женщины о чем-то тихо переговаривались. Увидев доктора, дежурная сестра встала и привычно доложила о состоянии мальчика.
Василий заглянул в палату. Коля спал, раскинув руки и бормоча во сне что-то непонятное. Василий взял его легкую влажную руку. Под пальцем ровно билась живая жилка артерии.
— Пошел на поправку, — тихо сказала Клавдия Николаевна. — За эти три часа он ни разу не проснулся, не то что в первую ночь.
Только сейчас Василий сообразил, что Луговская не должна в такой поздний час находиться в больнице: никто не вызывал ее и вызвать не мог. Когда он сказал об этом, Клавдия Николаевна пояснила:
— Не спится, Василий Сергеевич, пришла проведать. Сердце ведь не камень. А вы что полуночничаете?
— Пришел проведать, сердце ведь не камень, — с улыбкой ответил он. Клавдия Николаевна тоже улыбнулась, и от этой улыбки на душе у Василия потеплело, он теперь был уверен, что в операционной они будут понимать друг друга с полуслова.
Когда Луговская собралась уходить, Василий остановил ее:
— Простите, Клавдия Николаевна, я тогда забыл поблагодарить вас после операции, забыл пожать вам руку.
— Ну что вы, что вы, — смутилась она, а потом, взглянув на доктора, с каким-то не свойственным ей озорством добавила: — В следующий раз не забывайте, — и быстро направилась к выходу.
— Василий Сергеевич, а вы не ухо́дите? — с тревогой спросила Юлия.
— Я вздремну здесь, в ординаторской. Тетя Даша, будьте добры, принесите мне постель.
— Так это пожалуйста, это сейчас, Василий Сергеевич, — с готовностью откликнулась санитарка.
Юлии показалось, что доктора Донцова привело сюда в этот поздний час не беспокойство о судьбе Коли Брагина, а совсем другое: пришел потому, что не доверяет ей после того злополучного случая, когда она, вместо раствора кокаина, закапала больному в нос ментол. Доктор Донцов, наверное, думает, что она дежурство над книгой просидит. И ночевать он специально остался… Вчера, когда дежурила Вера Богатырева, он тоже приходил ночью — расспросил ее, осмотрел больного и ушел домой, а нынче до утра остался. Утром будет стоять над душою и следить, как она станет выполнять его назначения.
— В случае чего, разбудите, — попросил доктор.
— Хорошо, разбужу, — согласилась Юлия и вдруг ни с того, ни с сего проговорила: — Жениться вам надо, Василий Сергеевич.
— Почему же непременно жениться? — весело спросил он. — А, понимаю, от молодой жены не бегал бы по ночам в больницу? Так?
— Может быть, и так.
— Нет, Юля, едва ли удержит жена, если в палате будет лежать такой больной, как наш Коля, — сказал Василий и направился в ординаторскую.
— Отдыхайте, Василий Сергеевич, а то рассвет скоро, — посоветовала санитарка, взбивая подушку. — Ох, и почему это нет вам покою, — со вздохом продолжала она.
— Ничего, тетя Даша, поставим на ноги нашего Колю, и спокойней будет.
— Так-то оно так, Василий Сергеевич, а только одного тяжелого поставим на ноги, а там, глядишь, другой появится… Работа у нас такая… Мы и Колюшку выходим, и другому поможем… Чужая боль — это наша боль…
Василий с первого дня заметил тетю Дашу — Дарью Сидоровну Зернову. Стоило ей только появиться в больнице, наметанный глаз ее видел, что делать и за что браться. Непоседливая, она ловко орудовала веником, шваброй, мокрой тряпкой и с не меньшей ловкостью помогала сестрам при внутривенных вливаниях и перевязках. Она всегда куда-то спешила и минуты не могла прожить без какой-нибудь работы. Она по-матерински нежно любила больных. Чуть-чуть грубоватая с персоналом, тетя Даша как бы перерождалась в палате — была на редкость внимательной и ласковой.
— А что не ешь, касатик? Ну-ка, давай-ка твою ложечку. Вот так, вот так. Поешь все, и здоровьица прибавится, и доктору лечить сподручней, — слышался в палатах ее воркующий голос.
Тетя Даша обожала всех врачей, считая их людьми особенными. В больницу она пришла девчуркой еще в те давние дни, когда молодой Корней Лукич — безусый и представительный — только начинал строить больничное здание. С тех пор минуло более тридцати лет, и все эти годы тетя Даша бессменно трудилась простой санитаркой. Она знала признаки многих болезней, названия медикаментов и при случае могла посоветовать человеку, чем и как лечиться.
Василия всегда восхищали простые санитарки, связавшие судьбы с больницами и бескорыстно преданные своей хлопотной работе. Таких он встречал в институтских клиниках, а теперь увидел здесь, в Федоровке. В самом деле, и оклад у тети Даши невелик и почету немного, но она, казалось, жить не могла без больницы. Даже в дни отдыха, будто не доверяя сменщице, тетя Даша забегала в стационар, чтобы взглянуть на «касатиков». Однако труд санитарки почему-то ценится мало. Если тяжелый больной вставал на ноги и выписывался из больницы, лавры, конечно, доставались врачу, потому что, дескать, он выиграл сражение за человеческую жизнь. А санитарка? Вон та женщина с загорелым лицом, с шершавой кожей на руках, та женщина, которая кормила, купала больного, укладывала спать, убирала за ним, о ней часто несправедливо забывают, хотя без нее немыслимо настоящее лечение.
— Вы уж не беспокойтесь, Василий Сергеевич, отдыхайте, а я присмотрю за Колюшкой, — сказала тетя Даша, уходя из ординаторской.
Из школы Иринка бежала домой, не чувствуя земли под ногами. Ей хотелось петь, смеяться и вообще делать что-нибудь такое, чтобы люди видели и знали о ее радости, а радость у Иринки немаленькая! Нынче Татьяна Семеновна, учительница по русскому языку и литературе, проверив сочинение, поставила ей, Иринке, пятерку!
Иринка вихрем ворвалась в дом и закружилась, закружилась вокруг изумленной бабушки.
— Да что с тобою, Иринушка? — спросила Ивановна, невольно поддаваясь настроению внучки.
— Ой, бабушка, если бы ты только знала, если бы ты знала! — восклицала девушка.
— Да говори же поскорее, — попросила Ивановна, хотя сама уже догадывалась, что у внучки удачно прошел первый экзамен. В последние дни в доме только и было разговоров, что об экзаменах. Даже квартирант, Василий Сергеевич, и тот был втянут в это дело, и тому покоя не было.
— Пятерка! Понимаешь, бабушка? Отлично!
— Ну вот и спасибо, вот и порадовала бабушку, — ласково говорила Ивановна, обнимая внучку. — Не напрасно, значит, сидела над книжкой-то, недоедала и недосыпала.
— Тему для сочинения я выбрала самую интересную: «Образ Рахметова по роману Чернышевского «Что делать?». А ты знаешь, бабушка, какой был Рахметов? Нет! Вот я тебе сейчас расскажу.
— Ну, ну, расскажи, Иринушка, а я послушаю.
— Рахметов был очень сильным человеком. Русский богатырь! Но сила его не только в мышцах, а в душе. Отказываясь от житейских излишеств, он вел спартанский образ жизни и даже спал на гвоздях! — с воодушевлением рассказывала Иринка, не думая о том, что добрую половину ее слов бабушка не понимала.
— Зачем же, Иринушка, спать на гвоздях-то? Или у человека постели не было?
— Ах, бабушка, ну как ты не можешь понять? — с досадой отвечала внучка. — Он тренировал себя, готовился к лишениям, даже к возможным пыткам в тюрьме. Ведь он был настоящим революционером. Теперь понимаешь?
Бабушка снисходительно улыбнулась: дескать, понимаю. Она слушала внучку, как взрослые обычно слушают ребенка, который старается рассказать что-то серьезное, а получается по-детски смешно и наивно. Нынче Ивановна была терпеливой и не перечила Иринке, пусть поговорит, ведь у нее праздник, ей простительно.
— Чай, проголодалась, Иринушка, садись-ка за стол, — заботливо пригласила она внучку. — Рахметов твой тоже, наверное, обедал ежедневно.
— Да, он ел исключительно говядину и почти сырую!
— Батюшки мои, страсти-то какие, — всплеснула руками Ивановна. — Да отчего же это он ел сырую говядину?
— Чтобы силы больше было!
— Ну, а ты у меня оладышек со сметаной поешь и тоже сильной будешь.
— Василий Сергеевич приходил на обед? — поинтересовалась девушка.
— Какое там, — недовольно отмахнулась Ивановна. — Опять не являлся. Может, плохо стряпаю, может, не нравится ему?
— Ну что ты, бабушка. Василий Сергеевич не такой. Наверное, занят в больнице.
— Может, и занят, — согласилась Ивановна и скорбным голосом продолжала: — С Колей-то Брагиным, говорят, совсем худо, при смерти лежит.
— Вот и неправда! — быстро возразила Иринка. — Татьяна Семеновна сама в больницу ходила. Лучше ему.
— Дай-то бог, чтобы лучше, а то мать его совсем извелась от горя.
Иринке не терпелось поскорей встретить Василия Сергеевича да рассказать ему о первом экзамене, но время уж клонилось к вечеру, а он снова задерживался в больнице.
— Бабушка, я сбегаю в больницу и позову его обедать.
— Вот это хорошо придумала, вот за это молодчина, — похвалила бабушка. — Сбегай, позови, а то человек не евши целый день, мыслимое ли дело.
Поделиться книгой: