Помоги проекту - поделись книгой:
— Богатырева, руки! Руки мойте!
«Совсем растерялась. Помощница называется… В куклы тебе играть, а не в больнице работать», — с огорчением подумал Василий. Он готов, был встать к операционному столу, но вдруг вспомнил, что у него еще нет операционной сестры. — «Эх ты, недотепа, ругаешь Богатыреву, а сам… Высечь бы тебя за легкомыслие», — ожесточенно упрекнул себя Василий и тут же распорядился, чтобы санитарка позвала старшую сестру.
Пришедшая Луговская всплеснула руками и ахнула:
— Коленька, что с тобой? — Потом взглянула на доктора. — Оперировать надо. Готовиться, что ли? Или в райбольницу отправите?
— Готовьтесь. Оперировать будем здесь.
…Василий с особым усердием, похожим на священнодействие, обрабатывал руки и время от времени придирчиво поглядывал на помощников. Ему все казалось, что Корней Лукич и даже операционная сестра, Клавдия Николаевна, что-то сделают не так, что-то упустят, нарушит суровый закон хирургии — стерильность.
Один раз ему почудилось, будто Луговская стерильными руками взялась за край стола. Василий вздрогнул, в груди у него похолодело.
— Луговская, что вы делаете! Руки! Руки мойте снова!
И странное дело! Клавдия Николаевна сейчас будто язык проглотила и безропотно выполняла все распоряжения хирурга.
— Спирт! — не попросил, а выкрикнул Василий. Он чувствовал, что кричит напрасно, но крик невольно вырывался у него из груди.
«Кричишь, значит, ты боишься, доктор Донцов. Вот тебе суровый экзамен. И не смотри по сторонам: в операционной нет учителя-профессора, нет няньки-ассистента, которые предупреждали когда-то любую твою ошибку и следили за каждым твоим движением, даже за твоими мыслями… Сейчас ты — единственный хозяин в операционной, а рядом те, кто будут выполнять твою волю, твои распоряжения», — так думал Василий, подходя к операционному столу.
«Дух непредвиденного витает над каждой операцией», — говорили в старину хирурги. Вот это «непредвиденное» тревожило сейчас и Василия. Сумеет ли он спасти мальчика? Хватит ли сил, умения, знаний?
— Новокаин! — решительно потребовал он, отбросив прочь посторонние мысли.
— Скальпель!
— Пинцет!
— Тампон, — слышались его резкие слова, понятные Клавдии Николаевне.
И вдруг чуткое ухо уловило, как муха беспомощно билась в оконное стекло, и ее тонкое жужжание показалось Василию невыносимо страшным.
— Луговская, куда смотрели? В операционной мухи! — зло процедил он сквозь влажную марлевую маску…
И снова Клавдия Николаевна промолчала.
В полдень вернулся из поездки по фельдшерским пунктам Борис Михайлович. Узнав о сегодняшней операции, он тут же пригласил Василия и вместе они направились в палату к оперированному мальчику. Осмотр оказался мало утешительным: состояние Коли не улучшилось. Наоборот, температура у него повысилась до сорока градусов, пульс по-прежнему еле прощупывался, дыхание было поверхностным и частым, будто опешил он надышаться. Мальчик был безучастен ко всему, что происходило кругом, он даже перестал просить воды. Казалось, вот-вот перестанет биться его ослабевшее сердце.
В палату со шприцем вошла сменившая Веру дежурная сестра Суханова.
— Василий Сергеевич, время вводить пенициллин, — сказала она шепотом.
— Вводите, — так же шепотом ответил он.
Борис Михайлович хмурился, горестно вздыхал, как бы говоря: ну, вот, стоило мне отлучиться на часок-другой, и такая неприятность. Он осторожно, словно боясь обжечься, взял горячую руку мальчика, пощупал пульс и неопределенно молвил:
— Н-да…
— Состояние больного тяжелое, — сказал Василий, с надеждой посматривая на главврача: может быть, тот что-нибудь подскажет.
— Да, да, вижу — тяжелое, — печально отозвался Борис Михайлович. — Что назначено больному?
Суханова доложила о назначении врача.
— Ну что ж, продолжайте, — кивнул он сестре и, не глядя на Василия, сухо бросил: — Зайди ко мне на минутку.
…Кабинет главврача был так обставлен, что человеку, впервые зашедшему сюда, могло показаться, будто он попал не в маленькую сельскую больницу, а очутился по крайней мере в клинике городского масштаба. Стояли в кабинете и мягкий диван, обтянутый коричневым дерматином, и двухтумбовый письменный стол, покрытый зеленым сукном, и ажурной резьбы этажерка, на которой сиротливо лежало несколько книг. От двери к письменному столу бежала пестрая ковровая дорожка. На окнах висели кремового цвета шторы, от чего в кабинете даже в солнечные дни было сумрачно и прохладно.
— Присаживайся, — указал Борис Михайлович Василию на дивам, а сам сел верхом на стул и все тем же недовольно печальным тоном продолжал: — Как видишь, дружище, не все получилось гладко. Твой оперированный, как ты успел заметить, дышит на ладан.
— Да, состояние угрожающее, — согласился Василий. — Но будем надеяться.
— Надеяться? На что надеяться, хотел бы я знать?
— На выздоровление, конечно.
— На выздоровление? — с сомнением переспросил Борис Михайлович. — Знаменитый Амбруаз Парэ в таких случаях говорил: «Я его оперировал, пусть бог теперь излечит».
— При чем тут Амбруаз Парэ, — с гневным удивлением отозвался Василий.
— А при том, дружище, что знаменитый старец хоть на бога надеялся, а мы сейчас лишены даже этой возможности. Одним словом, ты меня, думаю, прекрасно понимаешь.
Борис Михайлович порывисто встал, с грохотом отодвинул стул, и, нервно теребя ладонью рыжеватый ежик, зашагал взад и вперед по кабинету, потом остановился, воткнул в собеседника колючие зрачки.
— У меня за все время работы в этой больнице не было ни единого случая смертности, — с нескрываемой гордостью заявил он. — К сожалению, я находился в отлучке, иначе не позволил бы тебе оперировать.
— Без операции мальчик не протянул бы и двух часов, — сдавленным голосом возразил Василий.
— А после твоей операции он протянет два дня.
— Я не мог поступить иначе…
— Нет, мог бы поступить иначе, мог бы не нарушать инструкцию облздрава, — не уступал Борис Михайлович. — Между прочим, в той инструкции черным по белому написано: каждый тяжелый случай мы должны направлять в райбольницу.
— Да пойми ты, больного нельзя было трогать, он скончался бы в пути!
— И это предусмотрено инструкцией, — подхватил главврач. — Мы живем не на Марсе, не в пустыне, к нашим услугам и телефон, и телеграф, и санитарная авиация, даже радио. Связь с райбольницей отличная, и ты обязан был доложить в район.
Борис Михайлович был твердо уверен, что хирург допустил непоправимую ошибку и не признает ее лишь только потому, что не успел уяснить себе всех последствий и не знает характера местного районного начальства.
— Ты, дружище, не кипятись, — примирительно сказал он. — Порядок есть порядок: мы должны докладывать по инстанции, мы должны советоваться с начальством. Понимаю, ты этого не знал, давай теперь подумаем, как следует пораскинем мозгами, что делать…
Что делать? Этот вопрос как раз и не давал покоя Василию. Он знал, что произвести операцию не такое уж сложное дело, а вот выходить оперированного, поставить его на ноги, — здесь необходимо настоящее искусство хирурга.
— Больной нуждается в срочном переливании крови.
— Да, да, это может облегчить его участь, — согласился Борис Михайлович. — Но вот беда — крови у нас нет.
— Попросим в районе.
— Не теряй дорогого времени, звони в райбольницу к Моргуну, — распорядился Борис Михайлович.
Больничный телефон еще не наладили, и Василию снова пришлось бежать в правление колхоза. По дороге он перебирал в памяти всех тяжелых больных, которые бывали в клинике, силясь отыскать что-то похожее на сегодняшнюю операцию и припомнить, как поступал в таких случаях профессор.
— Василий Сергеевич, вы совсем людей не замечаете, — окликнули его.
Он поднял глаза. Перед ним стоял Грушко.
— Простите, Тихон Иванович.
— Что с Колей?
— Плохо, очень плохо.
— Неужели нет надежды?
— Есть! — уверенно ответил Василий и сам удивился своей уверенности. — Нужна кровь. Думаю позвонить в райбольницу и попросить, чтобы прислали.
— Постойте, Василий Сергеевич, я полчаса бился, пока вызвал Заречное. Телефон перегружен. Знаете что, давайте пошлем за кровью. Не беспокойтесь, с Тобольцевым ругаться не придется. Племянник у меня мотоциклист отчаянный, машина у него в порядке. Пока мы будем звонить, он до района домчится.
Мотоциклистом оказался невысокий паренек с белокурой вьющейся шевелюрой, с синими по-детски ясными глазами. Выслушав просьбу, он согласился ехать немедленно.
— Вот вам, Юрий, записка, здесь указана группа крови. Кровь нужна срочно. Дорога каждая минута, — напутствовал Василий.
— Понимаю, товарищ доктор. Двадцать минут и я там, — ответил Юрий.
— Не беспокойтесь, Василий Сергеевич, Юрка не подведет. А теперь идемте звонить, — сказал Грушко.
— Спасибо, Тихон Иванович, вы меня второй раз выручаете, — поблагодарил Василий.
Иногда по одному только поведению больничного персонала можно безошибочно определить, что здесь, в больнице, лежит очень тяжелый больной, к которому прикованы чувства и мысли всех работников. Лица у сестер и санитарок деловито сосредоточенные, движения торопливые, голоса тихие. В палату, где лежит тяжело больной, чаще обычного заглядывают и медики и подсобные работницы, и каждый уверен, что именно его присутствие облегчит участь страдальца, каждому хочется что-нибудь сделать, чем-то помочь больному, окружить его и заботой и сердечным вниманием.
Так было сейчас и в Федоровской больнице. Когда Василий вошел в палату, где лежал Коля, там, возле койки, сидели Корней Лукич и Клавдия Николаевна. Старшая сестра гладила руку мальчика и ласково говорила:
— Ничего, Колюшка, ничего, миленький, поправишься. Мы еще с тобой за грибами в лес пойдем.
— И за ягодами, — вставил старый фельдшер.
— И за ягодами тоже, — подтвердила Луговская.
Корней Лукич встал навстречу доктору и шепнул:
— Кажется, ему стало немножко лучше.
— Лучше, лучше, — кивнула головой старшая сестра.
Василий промолчал, понимая, что они хотят просто-напросто успокоить его, хотя сами отлично видят: никакого улучшения нет и мальчик по-прежнему плох.
— Думаю перелить ему кровь, — сказал Василий, подсчитывая пульс.
— Правильно, Василий Сергеевич, мы тоже с Клавдией Николаевной о крови думали. Кровь поможет. Помню, лет двадцать тому назад бык пастуха рогами поддел, совсем брюхо распорол. Уже повозились мы с тем пастухом, похуже Коли нашего был. Операцию делал хирург из района, а потом, помню, кровь переливали, и сразу дело на поправку пошло. И у Коли на поправку пойдет. Паренек он крепкий, весь в отца, — шепотом говорил Корней Лукич. — Отца его так однажды помяла необъезженная кобылица, что живого места не осталось, а выздоровел.
— И Коля такой же крепкий, вытянет, — с надеждой прибавила Клавдия Николаевна.
«Да, да, и Коля такой же», — в мыслях соглашался Василий, с благодарностью поглядывая на старшую сестру и фельдшера.
Было как-то непривычно видеть Корнея Лукича и Клавдию Николаевну вместе. Озабоченные здоровьем Коли, они сейчас, казалось, позабыли свои «шумные разговоры».
…Прошло полтора часа с тех пор, как уехал в Заречное Юрий. Василий чутко прислушивался, не затрещит ли мотоцикл, но вокруг стояла тишина, и только изредка мимо больницы с грохотом проносились автомашины или надоедливо долго тарахтела бричка.
Василий уже несколько раз выходил за калитку и всматривался в степную даль. Время ползло так медленно, что порою казалось, будто стрелки часов остановились, он подносил часы к уху — нет, идут часы, тикают.
— Василий Сергеевич, слышите? — радостно воскликнул Корней Лукич.
За окном отчетливо слышался приближавшийся стук мотора. Василий выбежал на улицу.
По дорожке, усыпанной песком, шатал с темным ящиком в руках Юрий, вслед за ним спешила незнакомая Василию женщина в сером пыльнике.
— Галина Николаевна Орловская, хирург районной больницы, — успел сообщить Корней Лукич.
— Получите, товарищ доктор, — весело проговорил Юрий, вручая Василию ящик с ампулами. — Без аварии проехал за один час сорок две минуты!
— Спасибо, Юрий, ты молодчина! — с чувством поблагодарил Василий.
Орловская по-приятельски протянула руку старому фельдшеру. Было заметно, что они не впервые встречаются здесь, в больнице.
— Пожалуйста, Галина Николаевна, познакомьтесь — наш новый доктор, — представил Василия Корней Лукич.
— Нашего полку прибыло. Очень рада, — сказала Орловская.
Василий обратил внимание на ее руки — мягкие и сильные с блестящей от частого мытья кожей. И крепкое рукопожатие, и голос, и вид Орловской говорили о том, что перед ним женщина волевая, энергичная.
— Как изволили доехать? — для порядка поинтересовался Корней Лукич.
— Хорошо, — вместо Орловской ответил Юрий.
Она погрозила ему пальцем.
— Ездить с тобой, Юрий, не безопасно.
Поделиться книгой: