Помоги проекту - поделись книгой:
— Курите.
— Спасибо. Имею свои.
— Было бы предложено.
Клавдия Николаевна закурила, и кончик мундштука папиросы стал кроваво-красным от губной помады.
— Я слышал, вы когда-то подавали инструменты Александру Александровичу Вишневскому — сыну знаменитого хирурга Александра Васильевича Вишневского, — осторожно поинтересовался Василий.
Клавдия Николаевна взглянула на доктора, и лицо ее сразу как-то преобразилось, глаза потеплели. Выло заметно, что ей приятно вспоминать о тех далеких и грозных днях войны, когда в одном из полевых госпиталей она действительно подавала инструменты Вишневскому.
— Расскажите о нем, — тихо, почти шепотом, попросил Василий.
— Что ж вам рассказать… Настоящий хирург… таких мало встретишь. И оперировал хорошо, и помощников уважал. После каждой операции сестре руку подавал и благодарил за помощь.
Василий слушал с интересом, потом осторожно сказал:
— У нас в клинике есть операционная сестра, с которой профессор не расстается вот уже двадцать лет и без нее ни шагу.
— Счастливая… Значит, ценят человека, — вздохнула она.
— А что, если бы я вам предложил быть операционной сестрой?
— Вы? Предлагаете мне? — Клавдия Николаевна растерянно смотрела на доктора, и ей вдруг показалось, что он зло шутит, потому что, видимо, уже наслышался о ней всякой всячины.
— Вы человек опытный, вы поможете мне…
Он говорил искренне, и это подкупало Клавдию Николаевну. Еще не веря, что доктор предлагает ей всерьез, она тихо спросила:
— А как же главврач?
— Да ведь не ему работать с вами.
Смяв потухшую папиросу, Клавдия Николаевна щелкнула по стеклу манометра, точно хотела подбодрить ленивую стрелку, потом, не глядя на собеседника, с прежней угрюмостью проговорила:
— Руки у меня отвыкли от стерильного столика. Поищите другую сестру.
Василий встал и молча отошел от автоклава. Он сперва думал, что нашел путь к сердцу Луговской и ему легко удастся убедить ее встать к операционному столу, но вдруг — отказ…
У запасливой Ивановны все лето хранился в погребе заготовленный зимою лед, и она потчевала квартиранта доктора отличной холодной окрошкой из хлебного кваса. Василию полюбилось это блюдо с кусочками скользких льдинок, с рубиновыми половинками редиса и хрустящей зеленью лука. Обедали обычно втроем, по-семейному, — Ивановна, внучка Иринка и он, Василий. Иринка сперва стеснялась квартиранта, но потом осмелела и теперь за стол без него не садилась. Василий тоже привык к заботливым хозяйкам и чувствовал себя у них, как в родной семье.
Сегодня, подавая на стол окрошку, Ивановна как бы между прочим сообщила доктору:
— Прудникова намедни прибегала. Узелок вам принесла какой-то. Да вот он. — Ивановна достала из-под лавки узел и положила его на стол.
— Интересно! — воскликнула Иринка. — Я развяжу, Василий Сергеевич. Можно?
Василий в недоумении следил, ка-к девушка развязывала узел и вдруг увидел чуть тронутый желтизной кусок свиного сала, с десяток яиц и что-то завернутое в промасленную тряпицу.
— Передать вам велела, — сказала Ивановна.
Василию стало не по себе. Краснея, он сидел за столом, точно на горячих углях, и растерянно поглядывал то на Иринку, то на Ивановну, как бы спрашивая: «Что это значит? Зачем это?»
Перед отъездом в район кое-кто из сотрудников шутя говорил Василию, что в селе простые нравы, что там в знак благодарности за лечение будут носить доктору и курочек, и уточек… Посмеиваясь, Василий тогда принимал слова коллег за безобидную шутку и совсем не думал, что ему самому придется столкнуться с этим, и вдруг на тебе — ему принесли подачку… Он готов был сквозь землю провалиться от стыда и неловкости, будто совершил что-то недостойное.
— Зачем же вы брали, — с болью проговорил Василий.
— Да ведь не знала я, — оправдывалась хозяйка.
— Вот нахалы! — возмутилась Иринка, торопливо завязывая узел. — Я им сейчас отнесу…
— А ты потише, потише, молода еще людей корить, — прервала внучку Ивановна. — Человек, может, от чистого сердца.
— Я вас прошу, очень прошу — никогда и ничего не берите, — сказал расстроенный Василий.
Окрошка показалась ему невкусной. От холодного кваса ныли зубы.
В тот же день Иринка все-таки отнесла злополучный узел Прудниковым, а потом с возмущением рассказывала Василию, что им нужна была врачебная справка, чтобы вызвать из воинской части сына сержанта в Федоровку на свадьбу.
За всякими законными и незаконными справками частенько обращаются к врачу люди, и неприятностей из-за этих справок бывает много, а обид еще больше. Вот и сейчас, уронив на колени большие узловатые руки, у стола, на краешке табуретки, сидела пожилая колхозница.
— Сын ко мне на денек с целины заехал, два годочка не видела. Коровка у меня отелилась, молочком попоила б сынка, да ехать ему надобно. Ты уж, голубчик доктор, пропиши, будто захворал он — пусть поживет денек-другой у матери, — простодушно просила женщина.
— Может быть, он действительно болен?
— Что ты, что ты, голубчик доктор, — быстро возразила мать, — здоровехонек, с версту вымахали На целине, рассказывает, в палатках зимой жил, промерзал, а от болезней бот миловал. Сроду не хворал он у меня ни корью, ни шкарлатиной. Ты уж, голубчик доктор, войди в мое материнское положение. За день-то и не нагляделась на сынка своего. Поживет лишний денек, а потом пусть едет…
Василий и рад бы «войти в материнское положение», и жаль ему было отказывать пожилой женщине, но голос врача предупредительно твердил: «Ты не имеешь права, ты не должен писать ложные справки, не оступись…»
— Извините, не могу выдать справку о болезни вашему здоровому сыну, — смущенно проронил он.
Женщина тяжело вздохнула и горестно поджала губы.
«А что, если бы вот так же пришла к доктору твоя старая мать и получила отказ? Что подумал бы ты о докторе?» — пронеслось в голове у Василия. Он потянулся за больничным бланком, но тут же отдернул руку.
В приемной появился Борис Михайлович. На нем аккуратно отглаженный двубортный халат, на голове белая шапочка, шею обвивали красные резиновые трубки фонендоскопа.
— Что, Арина Петровна, приболела? — спросил он у женщины.
— Ох, нет, голубчик Борис Михайлыч, сынок приехал, за него просить пришла, — и женщина все тем же умоляющим голосом поведала о своей просьбе. Глаза ее увлажнились и по морщинистому лицу текли слезы.
— Ну что ты, что ты, Арина Петровна, горю твоему легко помочь, — с доброй уверенностью успокоил ее Борис Михайлович. — Вот тебе справочка на денек, пусть погостит герой-целинник.
Женщина и плакала и улыбалась, благодаря доброго доктора. Прижав к груди дорогую бумажку с больничным штампом, она торопливо покинула кабинет.
Будто отвечая мыслям Василия, главврач сказал:
— Ну как тут откажешь матери…
«А я отказал. В самом деле, что стоило написать эту справку. Сухарь ты бесчувственный», — упрекнул себя Василий.
Чаще всего амбулаторный прием они проводили вместе — за одним столом сидел Василий, за другим Борис Михайлович. Василий чувствовал себя неуверенно, особенно, если к нему обращались люди с нехирургическими заболеваниями. Он по-студенчески долго, очень долго расспрашивал каждого о заболевании, потом выстукивал, выслушивал, порой чувствуя, что пациенты теряют терпение и с надеждой посматривают на Бориса Михайловича.
Однажды Василий даже услышал неприятный разговор в коридоре:
— Нынче опять новый принимает?
— Он самый. В час по чайной ложке.
— Приду завтра к Борису Михайловичу.
Василий видел — многие стараются попасть на прием к Лапину и, подавив обиду, он всегда с затаенной завистью посматривал на главврача. Тот вел прием легко и быстро и вид у него был человека всезнающего, не обремененного сомнениями. Такие врачи пациентам нравятся, к таким врачам люди идут охотней. Борис Михайлович был врачом опытным: он задаст два-три точных вопроса, и человек подробно расскажет о своем заболевании — все ясно, все понятно, остается только назначить лечение. Он был на приемах весел, хорошо настроен и пациенты уходили от него повеселевшими, чуть ли не здоровыми.
«Если больному после беседы с врачом не становится лучше, то это не врач», — говорил когда-то знаменитый русский медик. Василий знал эти слова и с огорчением отмечал, что пациентам после беседы с ним не становилось лучше.
— Ты, дружище, не учитываешь психологию людей, — пояснял Борис Михайлович. — У тебя только что был человек с ушибом плеча. Все ясно, как день, а ты давай копаться в его легких, в сердце, живот мять и вдобавок спрашиваешь — не бывает ли одышки при быстрой ходьбе, не темнеет ли в глазах при наклоне. Человек слушает, отвечает, а в душе посмеивается над тобой — вот, мол доктор чудаковатый: плечо болит, а он пяткой интересуется…
— Но я хочу лечить не болезнь, а больного, — возразил Василий.
— И лечи себе на здоровье, а зачем же ворошить старые болячки? А потом, дружище, ты забываешь о другом. Знаешь, что такое ятрогенные заболевания? Заболевания, навеянные врачом. Ты между прочим спросил об одышке, а человек станет думать и думать о ней, а потом и явится к тебе же с жалобой на одышку. Врач должен быть осторожным и помнить главную заповедь: не вреди!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Сквозь сон Василий услышал чей-то голос, но никак не мог понять, кто зовет его. Открыв глаза, он увидел: комната залита ярким солнечным светом. В отворенных дверях стоит хозяйка Ивановна.
— Василий Сергеевич, проснитесь, вас вызывают в больницу.
— Сейчас, — Василий вскочил с постели.
За дверью слышался тревожный шепот санитарки:
— Сама принесла его на руках, а кровь так и хлещет, так и хлещет.
— Батюшки-светы, да как же его угораздило, сердешного? — скорбно спрашивала Ивановна.
На ходу застегивая рубашку, Василий вышел на кухню.
— Что случилось?
— Ой, Василий Сергеевич, такая беда стряслась. Брагина принесла своего сына Колю. Не знаю, успеете ли, — со слезами в голосе сообщила санитарка.
Василий не стал расспрашивать, кто такая Брагина и что произошло с ее сыном. Хотя он почти бежал, но пути, казалось, не будет конца. В ушах неотвязно звучали слова: «Не знаю, успеете ли…»
«Должен успеть, обязан успеть», — мысленно повторял он, все ускоряя и ускоряя шаг.
Когда Василий вбежал в амбулаторию, — увидел на кушетке окровавленного мальчика лет десяти-двенадцати.
Полчаса назад Коля Брагин — бойкий и шаловливый мальчишка — полез на крышу колхозного сарая, чтобы достать воробьиное гнездо, но сорвался и упал на борону. Острые зубья бороны прокололи в двух местах живот.
Даже по одному виду пострадавшего Василий понял, что случай очень серьезный. Лицо Коли мертвенно-бледное, перекошено от страшной боли, глаза полузакрыты. Обессиленный, он уже не мог кричать, а только тихо стонал.
Над мальчиком бестолково хлопотала перепуганная дежурная сестра Вера Богатырева, пытаясь остановить кровотечение, но бинт и вата мгновенно пропитывались кровью. Халат и руки сестры тоже были в крови.
Здесь же, в амбулатории, рыдала женщина — мать Коли. Увидев доктора, она бросилась к нему с протянутыми руками и сквозь рыданья бессвязно пролепетала:
— Миленький, родненький… спасите… сыночка спасите, Колюшку моего спасите…
Василий взял похолодавшую, почти безжизненную руку мальчика. Пульс еле прощупывался.
— Пи-и-и-ить, — с трудом выдавил из себя мальчик.
Вера схватила графин с водой, стоявший на столе, но Василий строго предупредил:
— Богатырева, оставьте воду!
— Пить, сыночек просит пить, — простонала мать и сама потянулась к графину. — Сейчас, сыночек, сейчас…
— Воду нельзя.
— Да как же? Пить он хочет… пить…
— Воду ему нельзя, — повторил Василий, забирая из рук женщины стакан. — Успокойтесь и доверьтесь нам. Мы все сделаем для вашего сына, — мягко продолжал он и кивнул санитарке, чтоб та увела ее.
Санитарка обняла Брагину за плечи и, что-то шепча, повела ее к двери, но женщина вдруг оттолкнула санитарку и снова подбежала к кушетке, исступленно твердя:
— Не уйду, с ним останусь, с сыночком…
Василий взял женщину за руку и повел ее к двери.
— Успокойтесь, — говорил он, — мы спасем вашего сына, положим в больницу.
Мать, как слепая, покорно шла за доктором, и когда он вывел ее в коридор, упала на скамейку, вздрагивая от рыданий.
Нет, не такой представлялась Василию первая операция в Федоровке. Он рассчитывал заблаговременно подготовиться к ней, подобрать хорошо знакомое хроническое заболевание, по поводу которого не раз доводилось оперировать в клинике.
На эту первую операцию он, конечно, возлагал большие надежды, думал пригласить весь больничный персонал, чтобы показать и объяснить, как нужно вести себя в операционной. Он учитывал и другое: с какой быстротой разнеслась бы по округе весть о том, что здесь, как в любой другой больнице, делают операции, и люди поверили бы… Василий понимал, что никакой, даже самый талантливый хирург не может успешно лечить и оперировать без этого нужного доверия…
Но тяжелое ранение Коли Брагина спутало все его расчеты. Сейчас было не до пространных размышлений, не до показной операции — надо спасать жизнь мальчика, не теряя ни минуты. Да, да, ни одной минуты, потому что мириады невидимых убийц-микробов уже ринулись в грозную атаку и остановить их может только нож хирурга и шприц врача.
— Камфару!
Вера Богатырева подбежала к стерилизатору, но Василий остановил ее.
Поделиться книгой: