Помоги проекту - поделись книгой:
А когда они проезжали мимо войска, граф Кински, командир одного из немецких полков, отдал им такую же честь, какую полагалось отдавать генералам; это польстило дамам тем более, что галантный полковник был племянником Валленштейна.
В Бур-ла-Рене мадемуазель де Монпансье встретилась с принцем де Конде, выехавшим навстречу ей вместе с герцогом де Бофором, принцем Тарантским, г-ном де Роганом и всей знатью Парижа. Завидев принцессу, он спешился и почтительно поклонился ей. Мадемуазель де Монпансье пригласила его сесть к ней в карету и отправилась вместе с ним в Париж, чуть ли не половина которого собралась, ожидая ее, у заставы. Более ста карет сопровождали ее по дороге в Люксембургский дворец. Принцессе явно представился случай повторить свой Орлеанский поход.
Все предвещало решительную схватку между королевской армией и войсками принца де Конде. Покинув Мелён, король отправился в Ланьи, чтобы устроить там смотр войскам, приведенным из Лотарингии маршалом Ла Ферте-Сенектером, а затем доехал до Сен-Дени и устроил там свою ставку. И в самом деле, поход на Париж был делом решенным: речь шла о том, чтобы атаковать войска принцев, растянувшиеся вдоль Сены, между Сюреном и Сен-Клу. Сочтя свою позицию непригодной для обороны, принц де Конде решил сняться с лагеря ночью и расположиться в Шарантоне. Поскольку в сражении, о котором пойдет дальше наш рассказ, мадемуазель де Монпансье снова сыграла главную роль, то говорить мы будем в основном о ней, воспринимая ее как стержневую фигуру разворачивавшихся событий.
Вечером 1 июля 1652 года, примерно в половину одиннадцатого, мадемуазель де Монпансье услышала барабанный бой и звуки труб; она подбежала к окну, открыла его, и, поскольку ее покои отделял от крепостного рва лишь сад Тюильри, без труда услышала поступь солдат принца де Конде, проходивших колонной вдоль этого рва, и даже смогла различить марши, которые они играли. Она простояла так до полуночи, погруженная в раздумья и смутно предчувствуя, что наступающий день станет для нее великим днем.
В тот вечер к ней приходило несколько друзей, желавших засвидетельствовать ей свое почтение, и среди них был г-н де Фламарен, с которым она подружилась во время похода на Орлеан.
— А знаете, дорогой Фламарен, — спросила принцесса, — о чем я думала, когда вы вошли?
— Право, нет, ваше высочество.
— Так вот, я думала о том, что завтра совершу какой-то поступок, столь же неожиданный, как в Орлеане.
— О! — воскликнул Фламарен. — В таком случае вашему высочеству придется быть очень изобретательной!
— И почему же?
— Да потому, что завтра ничего не случится; начались переговоры, и если армии сойдутся лицом к лицу, то лишь для того, чтобы побрататься.
— Да, да! — промолвила принцесса. — Я знаю обо всех этих переговорах, и с нашей стороны крайне глупо терять из-за них время попусту, вместо того чтобы готовить наши войска к сражению, ибо за эти дни Мазарини собрал все свои войска, а потому ничего, кроме неблагоприятного для нас поворота событий, завтрашний день принести не может.
— Вы так полагаете?
— Да! И он пройдет для вас, одного из переговорщиков, удачно, если все обойдется лишь сломанной рукой или ногой!
— Ну, ну! — промолвил Фламарен, прощаясь с принцессой. — До свидания, и завтра мы увидим, кто из нас ошибается — вы или я.
И они расстались, смеясь.
Фламарен был совершенно спокоен относительно наступавшего дня, ибо ему предсказали, что умрет он лишь с веревкой на шее.
Мадемуазель легла спать около часу ночи, но в шесть утра услышала стук в дверь. Она резко проснулась и позвала горничных, которые ввели в комнату графа де Фиески. Он был послан принцем де Конде к герцогу Орлеанскому, чтобы известить его о том, что на рассвете войска принца были атакованы королевской армией между Монмартром и Ла-Шапелью; что же касается него, графа де Фиески, то его только что не впустили в ворота Сен-Дени, и это внушило ему сильное беспокойство, как бы в случае отступления то же самое не случилось с принцем. И потому он умолял герцога Орлеанского сесть верхом и лично увидеть, в каком состоянии находятся дела; но произошло то, что в решительную минуту происходило всегда: мужество изменило Гастону, и он отказался встать с постели, заявив, что очень плохо чувствует себя. И вот тогда, не имея более надежды ни на кого, кроме принцессы, граф явился к ней, чтобы от имени принца де Конде умолять ее не оставлять его на произвол судьбы.
Но мадемуазель де Монпансье ни в коем случае и не собиралась этого делать: она вкусила в Орлеане ту живительную атмосферу гражданской войны, какая наполняла существование г-жи де Шеврёз и герцогини де Лонгвиль, и обрела в ней все ощущения игры, в которой на кон ставят свою жизнь, а не свое богатство. А кроме того, принцесса де Конде была очень больна в это время, и мадемуазель де Монпансье, вечно искавшая себе мужа, питала в глубине сердца если и не желание, то, по крайней мере, надежду выйти замуж за принца де Конде. И потому она пообещала графу де Фиески сделать все, что будет в ее силах, живо поднялась, со всей возможной поспешностью оделась и помчалась в Люксембургский дворец, где застала герцога Орлеанского уже на ногах, стоящим на крыльце.
— Ах, сударь, — увидев его, воскликнула принцесса, — то, что я вижу, переполняет меня радостью! Граф де Фиески, покидая меня, сказал, что вы больны, а я, напротив, застаю вас на ногах!
— Граф де Фиески не ошибся, дорогая моя дочь, — промолвил Гастон. — Правда, я болен не настолько, чтобы оставаться в постели, но вполне достаточно для того, чтобы не вмешиваться сегодня ни в какое дело.
— И тем не менее необходимо, если это возможно, заставить себя сесть верхом, — сказала принцесса, — ибо, если у меня достанет смелости давать советы своему отцу, я скажу ему, что дело, о котором сегодня идет речь, очень сильно касается его чести.
— Моя дорогая дочь, — произнес герцог, — я благодарю вас за совет, но, по правде сказать, исполнить его невозможно, ибо я чувствую себя слишком слабым и не смогу сделать и ста шагов.
— Тогда, монсеньор, вы уж точно ложитесь в постель, — заявила мадемуазель де Монпансье, — ибо в глазах людей вам лучше быть больным всерьез!
Совет был хорош, но Гастон Орлеанский не пожелал последовать ему; впрочем, он был весьма спокоен, как и все его приближенные, которые ходили взад-вперед, повторяя: «Ей-ей, каждый за себя, спасайся кто может!»
— По правде сказать, монсеньор, — подстегиваемая нетерпением, промолвила принцесса, — все это очень странно, и, если только в кармане у вас не лежит выгодное для вас и ваших сторонников соглашение с Мазарини, я не понимаю вашего спокойствия!
Герцог ничего не ответил дочери на брошенное ею обвинение, и это доказывало мадемуазель де Монпансье, что сказанное ею вполне могло быть правдой; но, поскольку в эту минуту явились г-н де Роган и г-н де Шавиньи, ближайшие друзья принца де Конде, им удалось в конце концов убедить герцога послать вместо себя в ратушу дочь, как он уже посылал ее в Орлеан, и с этой целью Гастон вручил г-ну де Рогану письмо городским властям, которым он уполномочил мадемуазель де Монпансье изложить им его намерения.
Взяв это письмо, принцесса тотчас же уехала из Люксембургского дворца вместе с графиней де Фиески, ставшей ее постоянным адъютантом. На улице Дофина она столкнулась с Жарзе, тем самым, о ком у нас шла речь в связи со ссорой г-на де Бофора с мазаринистами в ресторации Ренара. Теперь Жарзе стоял на стороне принца де Конде и был послан им к герцогу Орлеанскому с целью добиться от него приказа пропустить через город войска, которые были дислоцированы в Пуасси и в которых принц крайне нуждался, подвергнувшись ожесточенной атаке и оказавшись перед лицом втрое превосходивших его численностью сторонников короля; войска эти стояли в ожидании у ворот Сент-Оноре.
Жарзе оставил сражение, когда оно было в самом разгаре; он был ранен пулей, которая прошила ему руку возле локтя, затронув кость, и это причиняло ему сильную боль. Принцесса повезла его вместе с собой в ратушу, разъяснив ему, что обращаться следует не к герцогу Орлеанскому, а к парижскому губернатору, к которому у нее есть письмо; Жарзе последовал за ней.
Улицы были заполнены толпами людей; почти все горожане имели при себе оружие, и, поскольку они узнавали мадемуазель де Монпансье, а ее подвиг в Орлеане, наделавший столько шума, еще не был забыт, ее встречали криками:
— Мы с вами, принцесса, мы с вами! Только прикажите, и мы все исполним!
Принцесса ласково благодарила горожан и выражала им свою признательность, объясняя им, что она едет теперь в ратушу посоветоваться с губернатором Парижа, и прося их сохранять подобную готовность и впредь. И в самом деле, если бы мадемуазель де Монпансье отказали в том, о чем она намеревалась просить, то народ, столь расположенный к ней, стал бы ее последней надеждой.
Наконец, они подъехали к ратуше: маршал де Л’Опиталь, губернатор Парижа, и советник Лефевр, купеческий старшина, вышли на крыльцо встречать принцессу, принося ей извинения, что встречают ее здесь, а не раньше, но их не предупредили о ее приезде заблаговременно; мадемуазель де Монпансье поблагодарила их, сказав им, что герцог Орлеанский, будучи болен, вместо себя послал ее, и попросила их последовать за ней в зал заседаний, что они тотчас и сделали. Там г-н де Роган предъявил им письмо его королевского высочества, и письмо это зачитал секретарь. Оно предоставляло мадемуазель де Монпансье все полномочия.
— Итак, чего же желает его королевское высочество? — спросили члены собрания, когда чтение было закончено.
— У него есть три требования, — твердым голосом произнесла мадемуазель де Монпансье. — Во-первых, во всех кварталах города жители должны взяться за оружие.
— Это уже сделано, — промолвил маршал де Л’Опиталь.
— Во-вторых, отрядить из городского ополчения две тысячи человек и послать их на помощь принцу де Конде.
— Это крайне затруднительно, — ответил маршал, — ибо ополченцев, в отличие от солдат регулярного войска, отрядить невозможно; но будьте спокойны, господину принцу пошлют две тысячи человек, находящихся под командованием его королевского высочества.
— И, наконец, в-третьих, — сказала мадемуазель де Монпансье, сохранив это требование напоследок, как самое важное, — пропустить войска от ворот Сент-Оноре до ворот Сен-Дени или Сент-Антуан.
Это требование, как и предполагала принцесса, было самым серьезным из всех трех; и потому, услышав его, маршал де Л’Опиталь, купеческий старшина и городские советники переглянулись, но ничего не ответили; однако мадемуазель де Монпансье, понимая положение, в котором оказался принц де Конде, продолжавший все это время сражаться с превосходящими силами неприятеля, снова бросилась в атаку.
— Мне кажется, господа, — начала она, — что вам тут нечего обсуждать. Его королевское высочество всегда настолько хорошо относился к городу Парижу, что будет справедливо, если в этих обстоятельствах, когда речь идет о его спасении и спасении принца де Конде, ему выкажут некоторую признательность за все то, что он сделал; кроме того, господа, вам следует отчетливо понимать, что кардинал возвращается с самыми злыми намерениями и если господин принц потерпит поражение, то не будет пощады ни тем, кто изгнал министра и назначил цену за его голову, ни самому Парижу, который, без сомнения, будет предан огню и мечу. Нам следует избежать этой беды, и самую великую услугу, какую мы можем оказать королю, это сохранить ему прекраснейший город его королевства, который является его столицей и всегда готов служить ему с величайшей преданностью.
— Но, подумайте сами, ваше высочество, — возразил маршал де Л’Опиталь, — ведь если бы ваши войска не подошли к столице, то и королевские войска не явились бы сюда!
— Я думаю, сударь, — ответила принцесса, — что в то время, как мы здесь попусту тратим время, споря о вещах бесполезных, господин принц подвергается смертельной опасности в предместьях города, и, если он погибнет из-за того, что ему не оказали помощь, это станет для Парижа неизбывным горем и вечным стыдом! Вы можете ему помочь, господа, так сделайте же это как можно скорее!
Речь принцессы произвела впечатление. Все члены собрания встали и удалились для совещания в отдельную комнату в конце зала. Тем временем принцесса молилась, встав на колени у окна, выходившего на церковь Святого Духа.
Совещание оказалось долгим, и мадемуазель де Монпансье пребывала в страшном нетерпении; наконец советники возвратились, и маршал де Л’Опиталь сообщил принцессе, что он и господа советники готовы отдать все приказы, о которых она просила.
Она тотчас же послала Жарзе сообщить принцу де Конде, что его войска могут вступить в город, тогда как, дабы не терять времени, маркиз де Ла Буле отправился открывать ворота Сент-Оноре войскам, пришедшим из Пуасси.
Между тем сражение шло в предместьях города, и шум канонады глухо доносился до Парижа; мадемуазель де Монпансье пожелала поехать туда, откуда шел этот шум, и самой увидеть, в каком состоянии находятся дела. Она вышла из ратуши, намереваясь направиться к воротам Сент-Антуан. Гревская площадь была заполнена людьми, кричавшими, что принца де Конде предали, что их защитника оставили на произвол судьбы. Какой-то человек подошел к мадемуазель де Монпансье и, указывая пальцем на маршала де Л’Опиталя, который, чтобы оказать ей честь, проводил ее до нижней ступени крыльца, произнес:
— Ваше высочество, как вы терпите подле себя этого мазариниста? Если вы им недовольны, скажите лишь слово и мы его утопим!
— Напротив, — ответила принцесса, — я им очень довольна, ибо он только что сделал все, чего я желала.
— Ну, хорошо! В любом случае, пусть он возвращается в ратушу и ведет себя правильно!
Маршал не заставил говорить ему это дважды и вернулся в ратушу.
Мадемуазель де Монпансье продолжила в карете свой путь. Но, подъехав к улице Тиксерандери, она увидела прискорбное зрелище: то был герцог де Ларошфуко, только что раненный мушкетным выстрелом; пуля вошла в угол его правого глаза и вышла с другой стороны носа, у левого глаза, так что оба глаза у него были задеты и, казалось, выпали из глазниц, настолько все лицо его было залито кровью. Сын держал герцога за одну руку, а Гурвиль, один из ближайших его друзей, — за другую, ибо раненый ощущал себя полностью ослепшим. Герцог сидел на лошади, облаченный, как и те, кто его сопровождал, в белый камзол; но камзол этот был настолько покрыт кровью, что казалось, будто сам он красного цвета, а белыми на нем были пятна. Юный принц де Марсийяк и Гурвиль обливались слезами, ибо, видя герцога в таком состоянии, они не могли подумать, что он когда-нибудь поправится. Принцесса остановилась и хотела заговорить с ним, но он слышал ничуть не лучше, чем видел, и ничего не ответил ей.
Так что мадемуазель де Монпансье продолжила путь, но на этом ее встречи с ранеными не закончились. У въезда на улицу Сент-Антуан она столкнулась с Гито — смертельно бледным, в распахнутом камзоле и поддерживаемым солдатом.
— Ах, мой бедный Гито! — воскликнула принцесса. — Что с тобой случилось?
— Я ранен пулей навылет! — ответил Гито.
— Это смертельно?
— Полагаю, что нет.
— Ну, тогда не падай духом!
Шагах в ста дальше она встретила Валона. Это был еще один офицер из числа тех, кто сопровождал ее в Орлеанском походе. У него всего лишь была ушиблена поясница, но, будучи чрезвычайно тучным, он нуждался в спешной перевязке.
— Ах, — крикнул он, едва завидев принцессу, — мы все пропали!
— Напротив, — ответила мадемуазель де Монпансье, — мы все спасены, ибо сегодня командую в Париже я, как прежде командовала в Орлеане.
— Ну что ж, — произнес Валон, — это позволяет мне воспрянуть духом! Раз командуете теперь вы, то все пойдет к лучшему!
Принцесса приближалась к воротам Сент-Антуан, на каждом шагу встречая раненых, которых несли со всех сторон. Но в ком не приходилось сомневаться, так это в принце де Конде. Никогда еще он так не блистал: он поспевал одновременно всюду и, где бы ни был, творил чудеса.
Мадемуазель де Монпансье послала капитану, который охранял ворота Сент-Антуан, бумагу, удостоверявшую ее неограниченные полномочия и подписанную городскими властями, и приказала ему свободно пропускать всех солдат принца де Конде, а сама вошла в дом советника Счетной палаты г-на де Лакруа, ближайший к Бастилии, с окнами, выходившими на улицу.
Стоило ей вступить в этот дом, как туда примчался принц де Конде, узнавший о ее приезде; вид у него был ужасающий: лицо его покрывал толстый слой пыли, волосы были растрепаны и липли ко лбу, рубашка и колет забрызганы кровью. Кроме того, латы его были погнуты из-за полученных им ударов, а в руках он держал свою окровавленную шпагу с выщербленным клинком, ножны которой оказались потеряны.
— Ах, мадемуазель! — воскликнул принц, бросая на пол шпагу, которую тотчас подобрал конюший принцессы. — Вы видите перед собой человека, пребывающего в отчаянии! Я потерял всех своих друзей! Герцог Немурский, господин де Ларошфуко и Кленшан смертельно ранены, лишь я, слава Богу, не получил ни единой царапины, хотя и не щадил себя!
— Успокойтесь, принц! — произнесла в ответ мадемуазель де Монпансье. — Они не в таком скверном положении, как вы думаете. Кленшан в двух шагах отсюда, и врач за него ручается; господин де Ларошфуко ранен опасно, но, если Богу будет угодно, он тоже поправится; что же касается герцога Немурского, то из всех троих у него рана наименее опасная.
— О! Вы возвращаете мне силы, — воскликнул принц де Конде, — ибо, по правде сказать, сердце мое разбито! Простите меня, но я не могу не оплакивать стольких храбрецов, убитых из-за нашей личной распри!
И с этими словами он разрыдался.
Мадемуазель де Монпансье не пыталась остановить эту вспышку чувств, которую следовало ценить тем более, что подобное случалось у него редко; затем, видя, что он немного успокоился, она спросила его:
— Быть может, принц, вам лучше отступить вместе с вашими войсками в город?
— О, нет, нет! — ответил Конде. — Ни в коем случае! Самое горячее дело кончилось, и я постараюсь, чтобы остальная часть дня прошла в стычках. Прикажите только впустить в город обоз, стоящий за воротами, а сами оставайтесь тут, чтобы в случае необходимости к вам можно было обратиться.
— Итак, — еще раз спросила принцесса, — вы не хотите войти в город?
— Нет! — заявил принц де Конде. — Я не хочу, чтобы меня обвинили в том, что я средь бела дня отступил перед мазаринистами. Дайте мою шпагу, Гула, и снова за дело!
И с этими словами, поклонившись мадемуазель де Монпансье, он сошел с крыльца, проворно вскочил на свежую лошадь, ожидавшую его у дверей, и снова бросился в схватку.
Принцесса встала у окна, чтобы проводить принца глазами. В эту минуту она увидела еще одного из своих друзей: то был красавец-сеньор по имени маркиз де Ла Рош-Жиффар. Он был ранен в голову и полностью лишился сознания; его несли на носилках, словно мертвого.
Затем глазам ее предстал убитый всадник, оставшийся, тем не менее, в седле: лошадь шла вслед за обозом и везла своего мертвого хозяина, ничком упавшего на ее шею. Зрелище всех этих раненых и убитых было ужасно. Однако принцессе нужно было отдавать приказы. Как и просил ее принц де Конде, она распорядилась впустить в город весь обоз и отправила его на Королевскую площадь, где охранять его было поручено отряду из четырехсот солдат. Потом она расположила на бастионах Сент-Антуанских ворот и Арсенала четыреста мушкетеров, которых в качестве резерва прислали ей городские власти.
Принц де Конде уехал от нее вовремя: сражение возобновилось с еще большим ожесточением, чем прежде. Королевская армия атаковала одновременно ворота Сен-Дени и Сент-Антуанское предместье. Принц пожелал узнать, где находится маршал де Тюренн. Ему ответили, что маршал лично руководит атакой на Сент-Антуанское предместье. Конде тотчас спешно помчался туда, рассудив, что его присутствие необходимо именно там, а к воротам Сен-Дени отправил отряд кавалерии.
И действительно, Тюренн двинулся в ту сторону со всей своей армией; вторая атака была всего лишь отвлекающей; у него было от десяти до одиннадцати тысяч солдат, а у принца де Конде только пять или шесть тысяч.
Сознавая превосходство сил противника, принц на виду у него как можно лучше забаррикадировался на главной улице предместья. И тогда, несмотря на обещание принца довольствоваться мелкими стычками, началось самое кровопролитное сражение этого дня. Принц де Конде везде и всегда был в первых рядах, и впоследствии сторонники короля сами говорили, что он сделал все, что в человеческих силах, если только не был архангелом или демоном.
Внезапно ему сообщили, что мазаринисты захватили главную баррикаду, сооруженную на развилке, откуда шла дорога в Пикпюс; пехота еще держалась изо всех сил, но конница, охваченная жуткой паникой, обратилась в бегство, увлекая за собой всех, кого она встречала на своем пути. И тогда принц де Конде взял сто мушкетеров, собрал сколько смог пехотных и кавалерийских офицеров, оказавшихся рядом с ним, всего человек тридцать или сорок, и со шпагой в руке столь решительно бросился в контратаку, что отбил баррикаду, которую обороняли четыре полка: гвардейский, морской, Пикардийский и тот, что носил имя Тюренна.
Тем временем мадемуазель де Монпансье послала в Бастилию одного из своих приближенных, чтобы узнать, на чьей стороне стоит комендант крепости, выступает он за принца де Конде или за короля. Комендантом Бастилии был тогда сын советника Брусселя, г-н де Лувьер, которого мы уже видели в дни народных волнений, вызванных арестом его отца. Он ответил, что если у него будет письменный приказ герцога Орлеанского, то он исполнит все распоряжения принцессы.
И тогда принцесса решила доставить этот приказ лично. Она отправилась в Бастилию, где прежде ей не доводилось бывать, и поднялась на башни крепости; воспользовавшись подзорной трубой, она увидела большое скопление людей на высотах Шарона. Посреди этой толпы виднелись кареты и дорожные носилки, и потому мадемуазель де Монпансье пришла к убеждению, что там находятся король, королева и весь двор; и она не ошиблась.
Поодаль, около Баньоле, сосредотачивалась вся королевская армия, готовясь к третьей атаке. Принцесса разглядела генералов, а точнее, по их свите поняла, что это они, ибо на таком расстоянии различить лица было невозможно. Она увидела, как они разделили свою кавалерию, чтобы расположить ее между предместьем и крепостным рвом, и немедленно послала пажа уведомить об этом передвижении принца де Конде, который, воспользовавшись минутным затишьем, в это время наблюдал с колокольни аббатства Сент-Антуан те же самые передвижения. Он тотчас же отдал приказ противостоять этой новой атаке, а паж вернулся к принцессе, чтобы передать ей слова принца, что тот по-прежнему рассчитывает на нее. Как раз в это время мадемуазель де Монпансье велела навести пушки Бастилии на королевские войска, приказав без колебаний открыть по ним огонь, если это станет необходимо.
После этого она вернулась в дом советника Лакруа. Там мадемуазель де Монпансье ожидал посланец принца, явившийся с просьбой послать вина ее храбрым защитникам. Принцесса немедленно отправила им несколько бочек вина.
Число убитых и раненых становилось устрашающим, и каждую минуту какое-нибудь новое имя вносилось в роковой список: был опасно ранен маркиз де Лег; смертельное ранение получил граф де Буссю; Сестер, племянник маршала Ранцау, был убит наповал. Не далее тысячи шагов от дома, где находилась принцесса, слышалась мушкетная пальба. Это маршал де Тюренн атаковал принца де Конде всеми своими силами, а также только что подошедшими войсками маршала де Ла Ферте-Сенектера.
Недостаточно было быть героем, чтобы устоять против настолько превосходящих сил противника: для этого следовало быть богом; так что принцу пришлось отступить. Какое-то время его положение было ужасным: прижатый к крепостному рву, он с горсткой храбрецов противостоял врагу, чтобы дать своим солдатам время отступить через ворота Сент-Антуан, и вот-вот должен был оказаться раздавлен под ударом войска, вчетверо превосходящего численностью его собственное, как вдруг вершина Бастилии воспламенилась, подобно Синаю, грохнули пушки, и под их плотным огнем полегли целые ряды королевской армии.
Это мадемуазель де Монпансье, преданная своему слову, убила, как позднее выразился кардинал Мазарини, из пушки Бастилии своего мужа.
Ее решительный поступок спас принца де Конде. Королевская армия, не ожидавшая такого чудовищного проявления настроений парижан, в страхе остановилась. Конде собрал свои отряды, пошел в атаку, отбросил Тюренна и смог спокойно произвести отступление.
В стане короля все были настолько уверены в победе, что королева даже послала карету, чтобы привезти в ней пленного принца де Конде, а кардинал, у которого в Париже были соумышленники, особенно вблизи ворот Тампля, которые в тот день должен был охранять г-н де Генего, королевский казначей и полковник милиции тамошнего квартала, воскликнул, услышав грохот пушек Бастилии:
— Отлично! Пушки Бастилии стреляют по солдатам принца де Конде!
— Дай Бог, монсеньор, — произнес кто-то, оказавшийся рядом с ним, — чтобы они стреляли не по нашим солдатам!
— Быть может, — заметил другой придворный, — мадемуазель де Монпансье вздумалось посетить Бастилию, и пушки стреляют в честь ее прибытия?
Однако маршал де Вильруа не стал обманывать самого себя, и, покачав головой, произнес:
— Если мадемуазель де Монпансье сейчас в Бастилии, то, поверьте, это не в ее честь стреляют, а она сама стреляет!
Через час все выяснилось, и королева поклялась в вечной ненависти к мадемуазель де Монпансье.
Потери королевской армии были огромными, особенно впечатляли имена погибших. Господин де Сен-Мегрен, генерал-лейтенант, командовавший легкой кавалерией короля, был убит; одновременно с ним был убит маркиз де Нантуйе; г-н дю Фуйу, знаменщик гвардии королевы и любимец короля, пал от руки самого принца де Конде; наконец, Паоло Манчини, племянник кардинала, красивый, подававший большие надежды шестнадцатилетний юноша, был ранен, совершая подвиги во главе морского полка, находившегося под его командованием, и умер вследствие этого ранения.
Вечером в Люксембургском дворце состоялся большой прием; все превозносили мадемуазель де Монпансье за то, как она вела себя в этот день, но особенно все восхваляли принца де Конде за проявленное им величайшее мужество. Выслушав причитавшуюся ему часть похвал, он признался, что это сражение было самым жестоким из всех, в каких ему доводилось участвовать.
Тщетно искала мадемуазель де Монпансье среди всех этих придворных маркиза де Фламарена: никто его не видел, и никто ничего не знал о его судьбе. Принцесса приказала начать самые тщательные поиски, и в конце концов его тело, простреленное пулей, нашли в том самом месте, где за несколько лет до этого он убил на дуэли г-на де Канийяка. Вследствие какого-то странного обстоятельства, которое никто не сумел объяснить, горло убитого было перетянуто веревкой.
Так осуществилось сделанное ему предсказание, что он умрет с веревкой на шее.
Поделиться книгой: