Людовик XIV и его век. Часть вторая

XXVIII. 1652

Собрание в ратуше. — Необычный опознавательный знак. — Новые затруднения у герцога Орлеанского. — Проект союза. — Нападение на ратушу. — Всеобщая исповедь. — Тревоги принцев. — Мадемуазель де Монпансье получает новое поручение. — Ее жуткие встречи. — Храбрость принцессы. — Ее приход в ратушу. — Она спасает купеческого старшину. — Двор удаляется в Понтуаз. — Декларация Парламента в пользу герцога Орлеанского. — Ответный указ королевского совета.

Париж оказался во власти принца де Конде, хотя, что было крайне необычно, он взял его не приступом, а отступлением. Однако занять город военным путем было половиной дела, следовало установить там еще и административную власть, а это могло произойти лишь благодаря уступке городскими чинами части своих полномочий. С этой целью было решено созвать собрание, на котором, как надеялись принцы, рассчитывавшие на содействие нескольких своих сообщников, они могли бы добиться этой уступки под видом союза.

Чтобы различать в толпе своих солдат, принц де Конде приказал им украсить свои шляпы пучками соломы, и все его солдаты подчинились приказу, после чего народ, увидев этот новый опознавательный знак, перенял его. В итоге любого, кого в день собрания встречали без соломенного жгута на шляпе, если это был мужчина, или на плече, если это была женщина, преследовали с криками: «Солому! Солому!», пока он не водружал на себя этот своеобразный флаг. Носить его оказались вынуждены все, вплоть до монахов, и один кармелит, пожелавший воспротивиться этому, был так жестоко избит, что его приняли за мертвого.

В тот момент, когда герцогу Орлеанскому нужно было отправиться в ратушу, у него, как обычно, не хватило на это духу; он колебался, отыскивал самые лучшие отговорки из числа тех, какие у него всегда были в запасе, и так тянул, что прибыл туда только в четыре часа, хотя открытие собрания было назначено на два.

Дело, однако, было чрезвычайно важным: на этом собрании герцога Орлеанского должны были признать, как это уже было сделано Парламентом, главным наместником государства, имеющим правом отдавать всем приказы в силу властных полномочий короля, которое ему предстояло сохранять до тех пор, пока его величество будет оставаться пленником в руках кардинала Мазарини, объявленного врагом государства, возмутителем общественного спокойствия и пр., и пр.

По пути в ратушу герцог Орлеанский немного успокоился, увидев, что все кругом украсили свои шляпы соломой, как некогда, во времена Фронды, все украшали их пращой. По дороге он встретился со своей дочерью, которая поприветствовала его; к вееру принцессы был прикреплен пучок соломы, перевязанный лентой синего цвета, который был цветом партии принцев.

Улицы были забиты народом, так что герцог Орлеанский и принц де Конде с трудом смогли дойти до Гревской площади и пробиться к ратуше; люди выглядели возбужденными и сыпали угрозами, особенно по адресу маршала де Л’Опиталя и купеческого старшины, которых они называли мазаринистами, что в те времена было самым оскорбительным ругательством, а главное, самой смертельной угрозой.

Оба принца вошли в ратушу, и заседание открылось чтением только что полученного письма от короля; это письмо содержало требование отсрочить собрание на неделю. Оно было встречено шиканьем и тотчас же отложено в сторону.

После этого герцог Орлеанский и принц де Конде, каждый в свой черед, поблагодарили собрание за все, что Париж сделал для них в день сражения у ворот Сент-Антуан, но ни тот, ни другой не высказались о будущем. Именно в этот момент несколько советников должны были выдвинуть предложение о союзе, однако никто из них не поднялся, и ожидания принцев оказались обмануты, хотя собрание созывалось исключительно с этой целью. Вскоре, как если бы других вопросов для обсуждения не было, принц де Конде поднялся, подал герцогу Орлеанскому знак последовать его примеру, и оба они, покинув собрание, вышли через главную дверь, обращенную в сторону Гревской площади.

Выглядели они крайне недовольными; кое-кто из толпы заметил на их лицах недовольство и, начав расспрашивать у офицеров их свиты о его причинах, услышали в ответ, что оно объясняется не только тем, что акт о союзе не был подписан, но еще и тем, что такой союз даже не был предложен. Народ, вполне довольный этим известием, ибо он собрался исключительно для того, чтобы пошуметь, тотчас же возмутился, крича, что все, кто собрался в ратуше, сплошь мазаринисты, которые в день сражения у ворот Сент-Антуан позволили бы принцу де Конде погибнуть, если бы мадемуазель де Монпансье не выкрутила им руки. И вскоре тысячи глоток стали выкрикивать: «Союз! Союз!» Одновременно с этими криками раздался залп из мушкетов, от которого посыпались стекла в окнах ратуши.

Слыша эти крики и видя, как пули разбивают окна и дырявят стены комнаты, где заседало собрание, большая часть из тех, кто его составлял, оказались охвачены таким жутким страхом, что попадали на пол, вполне серьезно полагая, что настал их последний час. Одни исповедовались внутренне, другие, завладев духовными лицами, исповедовались им; каждый хотел получить отпущение грехов и просил об этом соседа, который выслушивал его и отпускал ему грехи. Но все стало еще хуже, когда пули, вместо того чтобы лететь наискось, как это было при первом залпе, полетели горизонтально. Дело в том, что солдаты, более опытные, чем все другие, поднялись в дома, стоявшие против ратуши, и начали стрелять в ее окна по прямой. На сей раз два или три выстрела попали в цель, и к шуму, который производило это общее смятение, прибавились стоны раненых и хрипы умирающих. И тогда каждый подумал о бегстве. К несчастью, все выходы из ратуши были в руках народа. Двери были закрыты и забаррикадированы, но народ навалил возле них охапки хвороста и поджег, так что вскоре вся ратуша была охвачена пламенем.

Между тем принц де Конде и герцог Орлеанский вернулись в Люксембургский дворец, нисколько не догадываясь, по крайней мере они это всегда потом утверждали, о том, что происходит у них за спиной. Герцог отправился в свою спальню, чтобы сменить рубашку, ибо в ратуше было жарко, а принц остался в передней вместе с мадемуазель де Монпансье, герцогиней де Сюлли, графиней де Фиески и г-жой де Виллар, занимаясь чтением письма, только что доставленного ему трубачом г-на де Тюренна, как вдруг туда вбежал, весь запыхавшись, какой-то горожанин и закричал:

— На помощь! На помощь! Ратуша горит! Там стреляют! Там убивают! Ах, какая же это беда!

Принц де Конде тотчас же вошел в спальню, чтобы сообщить эту новость герцогу, который был так поражен ею, что, забыв о том, что передняя заполнена дамами, вбежал туда в одной рубашке, чтобы лично расспросить вестника; но тот мог лишь повторить сказанное им прежде. Тогда герцог обратился к принцу де Конде:

— Кузен, прошу вас, отправляйтесь в ратушу! Вы, я уверен, наведете там порядок.

— Сударь, — промолвил принц, — я готов пойти куда угодно, чтобы услужить вам; но от этого, прошу вас, меня избавьте! Я вовсе не знаток бунтов и в подобных обстоятельствах чувствую себя большим трусом. Пошлите лучше туда господина де Бофора, народ его хорошо знает и очень любит, и он сделает там все куда лучше, чем это мог бы сделать я.

Герцог Орлеанский поговорил с герцогом де Бофором, и тот немедленно отправился к ратуше, пообещав разобраться со всеми этими людьми.

Но в то же самое время пристрастившаяся к политике мадемуазель де Монпансье вошла в кабинет отца и предложила ему свои услуги по усмирению бунта, заявив, что для партии будет полезно воспользоваться обстоятельствами, чтобы выставить за дверь маршала де Л’Опиталя и купеческого старшину, сделав при этом вид, что вырываешь их из рук черни. Герцог Орлеанский одобрил предложение дочери и, поскольку она уже дважды добивалась большого успеха, дал ей это третье поручение.

Принцесса отправилась к ратуше вместе с двумя своими постоянными адъютантами — г-жой де Фиески и г-жой де Фронтенак, а также с г-жой де Сюлли и г-жой де Виллар, не скрывавшими своего страха. Выехав из Люксембургского дворца в сопровождении всех офицеров его королевского высочества и принца де Конде, пять героинь тотчас же наткнулись на мертвеца, лежавшего на улице, что едва не заставило г-жу де Сюлли и г-жу де Виллар повернуть обратно, но мадемуазель де Монпансье ободрила их и удержала.

Но это было лишь началом. Доехав до конца улицы Жевр и собираясь повернуть на мост Нотр-Дам, они увидели, как несут тело парламентского советника Феррана, убитого ударами кинжала; это зрелище произвело тем более тяжелое впечатление на принцессу, что убитый входил в число ее лучших друзей. Она расспросила прохожих и узнала, что убили еще и советника Счетной палаты Мирона, который также был одним из друзей принцессы. Ей рассказали, помимо всего прочего, о викарии церкви Сен-Жан-ан-Грев, который, желая спасти своего кюре, окруженного народа, схватил с алтаря потир и, подняв его над головой, выбежал из церкви, но, несмотря на эту небесную защиту, разъяренные бунтовщики начали стрелять по нему.

Услышав эти трагические новости, все офицеры, сопровождавшие мадемуазель де Монпансье, спешились и окружили ее экипаж, чтобы помешать ей ехать дальше. Тогда она послала к ратуше трех или четырех гонцов, но ни один из них не вернулся. Стали искать какого-нибудь трубача, чтобы приказать ему протрубить, но его нигде не удалось найти. Тогда, рассудив, что трубача, возможно, удастся отыскать в Немурском дворце, принцесса решила отправиться туда. Но тут случилось еще одно происшествие: проезжая по Малому мосту, карета принцессы зацепилась за телегу, в которой везли мертвецов из ратуши и которая была доверху заполнена трупами; поскольку в этот момент ее высочество выглядывала из окна, у нее едва хватило времени на то, чтобы отпрянуть в глубь кареты, дабы не удариться лицом о ноги, торчавшие из всех щелей телеги. В любых других обстоятельствах ее высочеству вполне хватило бы этого, чтобы упасть в обморок, но за последние два дня она видела столько убитых из числа своих друзей, что мертвые тела незнакомых людей не произвели на нее такого уж сильного впечатления.

В Немурском дворце никакого трубача отыскать не удалось, и мадемуазель де Монпансье удовольствовалась тем, что справилась о самочувствии герцога: его рана на руке оказалась очень легкой, и он был уже на пути к выздоровлению. Госпожа г-жа де Виллар, которой не очень нравились воинственные настроения принцессы, воспользовалась обстоятельствами, чтобы остаться в Немурском дворце, а г-жа де Фиески, испытывавшая страшную усталость, попросила у принцессы разрешения расстаться с ней, чтобы уехать к себе домой и лечь в постель.

Мадемуазель де Монпансье вернулась в Люксембургский дворец крайне огорченной своей неудачей, однако герцог Орлеанский, всегда проявлявший большую храбрость, если ему не предстояло рисковать своей особой, предложил дочери сделать вторую попытку. Принцесса, которую не нужно было побуждать к действию, когда речь шла о том, чтобы броситься в очередную авантюру, тотчас же согласилась и, хотя была уже полночь, выехала из дворца, сопровождаемая на этот раз меньшей свитой, чем раньше, ибо г-жа де Фиески и г-жа де Виллар покинули ее в ходе первой поездки.

На этот раз людские толпы уже исчезли и улицы были заполнены отрядами вооруженной стражи; все эти отряды предложили мадемуазель де Монпансье присоединиться к ее конвою, так что она вполне могла бы приехать на Гревскую площадь, находясь во главе пяти сотен людей, на она этого не пожелала и приехала туда почти одна.

Навстречу принцессе вышел герцог де Бофор, он помог ей выйти из кареты, и они вместе вошли в двери ратуши, переступая через еще дымившиеся балки. Здание казалось безлюдным, в нем не было видно ни одного человека; главный зал, где проходило заседание, еще заставленный стульями и скамьями амфитеатра, был совершенно пуст. Мадемуазель де Монпансье печально смотрела на то, во что этот зал превратился после собрания, как вдруг туда потихоньку вошел смотритель ратуши и, подойдя к принцессе, сказал ей, что купеческий старшина находится в кабинете и был бы рад увидеться с ней. Оставив своих дам в главном зале, принцесса одна поднялась в кабинет, где застала купеческого старшину в парике, изменившим его облик, но, впрочем, с таким безмятежным и таким спокойным лицом, как если бы он не подвергался никакой опасности.

— Сударь, — сказала ему принцесса, — его королевское высочество послал меня сюда, чтобы вызволить вас из этого положения, и я с радостью приняла поручение, ибо всегда питала к вам уважение. Я не вхожу в то, почему его королевское высочество полагает себя вправе жаловаться на вас. Несомненно, вы считали, что поступаете правильно, ведь зачастую именно наши друзья ставят нас в тягостное положение.

— Ваше высочество, — отвечал купеческий старшина, — вы оказываете мне слишком много чести, думая так обо мне, всепокорнейшем слуге его королевского высочества и вашего высочества; поверьте мне, что во всем том, что мне доводилось делать до сегодняшнего дня, я всегда действовал по совести. Теперь, как я понимаю, меня хотят отрешить от должности. Что ж, тем лучше! Я буду очень рад не исполнять в такое время, как нынешнее, эту должность, и, если вы прикажете принести мне бумагу и чернила, я тотчас напишу прошение об отставке.

— Сударь! — сказала принцесса. — Я дам его королевскому высочеству отчет обо всем, что вы мне говорите. Что же касается вашего прошения об отставке, то, если оно понадобится, за ним пришлют; но сохрани меня Боже что-нибудь требовать от человека, которому я только что спасла жизнь!

— В итоге, — в свой черед вступил в разговор г-н де Бофор, — чего вы желаете и что я могу для вас сделать?

— Я желаю, — ответил купеческий старшина, — возвратиться к себе домой, и вы можете, монсеньор, приказать проводить меня.

— Ладно! — произнес герцог.

Затем он отправился обследовать боковую дверь здания и, убедившись в ее безопасности, вернулся за купеческим старшиной.

Добряк горячо поблагодарил обоих своих спасителей и удалился.

По окончании этой первой операции принцесса вспомнила о маршале де Л’Опитале, который оказался в не менее опасном положении и которому от ее имени было сказано, что она готова обеспечить ему отступление. Но, сойдя вниз, она застала г-жу де Сюлли и г-жу де Фиески, своих генералов, в крайнем испуге: пока они беседовали вдвоем, между ними пролетела мушкетная пуля, не задев, правда, ни ту, ни другую, и ударилась в стену. Мадемуазель де Монпансье успокоила их, а затем постучала в дверь комнаты, где, как ей сказали, находился маршал. Но никто не отвечал: устав ждать или не желая ничем быть обязанным своим врагам, маршал вылез из окна, воспользовавшись помощью лакея, которому он пообещал за эту услугу сто пистолей и которому на другой день они действительно были посланы.

Начинало светать, и народ снова стал собираться на улицах. Принцессе нечего было больше делать в ратуше, и она вернулась к себе: было четыре часа утра; она легла в постель и спала весь день.

Днем к купеческому старшине пришли за прошением об отставке, которое он сам предложил написать, и в тот же вечер советник Бруссель, по поводу образа мыслей которого ни у кого не возникало никаких сомнений, был назначен на это место; на другой день в ратуше состоялось собрание для утверждения его в новой должности, после чего он отправился в Люксембургский дворец и присягнул его королевскому высочеству, как по обычаю было принято присягать королю.

Узнав эти новости, двор удалился из Сен-Дени в Понтуаз. Вначале намеревались отправить короля в Нормандию, но затем совершенно справедливо рассудили, что он будет в большей безопасности в окружении своей армии под командованием г-на де Тюренна, чем где-нибудь еще.

Тем временем принцы оказывали воздействие на Парламент, безымянные сочинители строчили брошюры, где они требовали регентства, а Бруссель самолично предлагал в собрании вернуть герцогу Орлеанскому звание главного наместника королевства, которое тот носил в годы малолетства короля, с правом вести войну и распоряжаться финансами, и которым он мог бы пользоваться, отстранив кардинала Мазарини. Наконец, герцог Орлеанский добился следующей декларации, принятой большинством в семьдесят четыре голоса против шестидесяти девяти:

«Поскольку особа короля не находится на свободе, а удерживается кардиналом Мазарини, герцога Орлеанского просят употребить власть Его Величества совокупно с его собственной властью, дабы освободить короля, и с этой целью принять звание главного наместника короля на всем пространстве королевства и исполнять все соответствующие обязанности до тех пор, пока названный кардинал будет оставаться во Франции, равно как принца де Конде просят принять звание главнокомандующего армией, оставаясь при этом в подчинении Его Королевского Высочества».

Это была почти королевская власть. И потому, когда эту декларацию зачитали, советник Катина воскликнул:

— Ба! Ему недостает теперь только власти исцелять золотушных!

Декларация была издана 20 июля, а 31 июля указ королевского совета объявил все последние решения, принятые в здании Парламента, недействительными, ибо они исходят от людей, не имеющих ни свободы, ни власти, и повелел Парламенту переехать в Понтуаз, как некогда король Генрих III перевел его в Тур.

XXIX. 1652

Раздоры между принцами. — Следствие ссоры между герцогом Немурским и герцогом де Бофором. — Смертельная дуэль. — Принц де Конде получает пощечину. — Острота президента Бельевра. — Герцог Орлеанский теряет своего единственного сына. — Новая оппозиция Парламента. — Новый отъезд Мазарини. — Король вступает в Париж. — Затруднительное положение мадемуазель де Монпансье. — Отъезд принцев. — Их объявляют виновными в оскорблении величества. — Мазарини призывают вернуться. — Побудительная причина для его возвращения. — Опрометчивый шаг коадъютора. — Двор замышляет отделаться от него. — Воля короля начинает проявляться. — Арест кардинала де Реца. — Конец второй войны Фронды. — Возвращение Мазарини.

Стоило принцам одержать политическую победу, о которой мы только рассказали, как между ними начался раздор. Было решено учредить совет, более упорядоченный, чем прежний, и мало того, что все пожелали войти в него, так еще и начались споры между иностранными принцами и французскими по поводу первенства в нем. В итоге вспыхнула ссора между герцогом Немурским, принадлежавшим к Савойскому дому, и г-ном де Бофором, внебрачным отпрыском Французского дома. Эта ссора внушала друзьям обоих принцев тем больший страх, что она стала повторением опасной сцены в Орлеане, когда, напомним, г-н де Бофор дал пощечину герцогу Немурскому, а герцог Немурский сорвал парик с головы г-на де Бофора.

При первом же слухе об этой ссоре герцог Орлеанский и принц де Конде заставили герцога Немурского дать слово, что в течение суток он не будет ничего предпринимать против г-на де Бофора. Что же касается г-на де Бофора, то в отношении него беспокойства не было, так как все в один голос говорили, что в их споре он проявил ровно столько же терпения, сколько герцог Немурский выказал ожесточения.

Однако герцог Немурский, вне всякого сомнения, сделал какую-то мысленную оговорку, позволившую ему нарушить данное слово, ибо, обретя свободу действий, он тотчас же стал искать своего шурина. Найти его не составляло никакого труда, ибо это был самый известный и самый шумный человек в Париже, оставлявший везде, где бы он ни появлялся, следы своего появления. Так что герцогу Немурскому стало известно, что г-н де Бофор прогуливается в саду Тюильри вместе с четырьмя или пятью дворянами из числа своих друзей, и он немедленно отправился туда, чтобы встретиться с ним.

И в самом деле, стоило ему прийти в сад, как он увидел г-на де Бофора с четырьмя его друзьями: г-ном де Бюри, г-ном де Ри, Брийе и Эрикуром. Герцог Немурский направился прямо к нему и вызвал его на дуэль.

Господин де Бофор остался совершенно спокоен и нисколько не рассердился на герцога Немурского, поэтому он сделал все возможное, чтобы избежать этой дуэли, сославшись на то, что не может покинуть друзей и лучше будет перенести это дело на другой день. Но герцог Немурский в ответ заявил, повысив голос, что это нисколько не помешает поединку и что, напротив, он приведет сейчас же равное число своих собственных друзей, и, таким образом, составится полная партия. После этого не оставалось уже никакой возможности уладить ссору, ибо друзья г-на де Бофора, видя, что им бросили вызов, сочли делом чести ответить на него и заявили, что, дабы не откладывать бой, они отправляются на Конный рынок и будут ждать там герцога Немурского и его секундантов.

К несчастью, вернувшись к себе домой, герцог Немурский нашел нужное ему число дворян: это были молодые сеньоры — г-н де Виллар, шевалье де Ла Шез, Кампан и Люзерш. Они согласились принять участие в дуэли и тотчас отправились туда, где их ждали.

Герцог Немурский принес с собой шпаги и пистолеты и, чтобы не терять времени, заранее зарядил пистолеты. И потому, пока секунданты разбирались между собой и каждый из них выбирал себе противника, он подошел к г-ну де Бофору с намерением немедленно начать дуэль, однако тот вновь попытался решить дело миром.

— Дорогой брат! — сказал он. — Стыдно нам так горячиться, останемся лучше добрыми друзьями и забудем прошлое!

Но герцог Немурский бросил заряженный пистолет к ногам г-на де Бофора и, отступив на надлежащее расстояние, крикнул:

— Нет, мерзавец! Надо, чтобы или я тебя убил, или ты меня!

С этими словами он спустил курок своего пистолета, а затем, видя, что противник остался невредим, ринулся на него со шпагой в руке. Отступить было невозможно: г-н де Бофор подобрал с земли пистолет и выстрелил, почти не целясь; герцог Немурский упал, сраженный тремя пулями, которыми был заряжен пистолет.

Несколько человек, гулявших в саду Вандомского дворца, который находился совсем близко, бросились на шум, в том числе и аббат де Сен-Спир. Он устремился к раненому, но тот успел лишь прошептать «Иисус! Мария!», после чего сжал аббату руку и испустил дух.

В это время трое секундантов г-на де Бофора упали, тяжело раненные: это были граф де Бюри, г-н де Ри и Эрикур. Граф де Бюри в итоге поправился, а г-н де Ри и Эрикур умерли от ран.

На другой день начался спор между принцем Тарантским, сыном герцога де Ла Тремуя, и графом де Рьё, сыном герцога д’Эльбёфа: вопрос снова стоял о первенстве. Присутствовавший при этом принц де Конде принял сторону принца Тарантского, своего близкого родственника. Во время спора граф де Рьё сделал движение, которое принц де Конде воспринял как оскорбление и дал графу пощечину. Граф немедленно ответил тем же. Принц де Конде, у которого не было при себе шпаги, схватил шпагу барона де Миженна, г-н де Рьё обнажил свою, но г-н де Роган бросился между ними и силой увел графа, которого герцог Орлеанский отправил затем в Бастилию. Принц де Конде порывался последовать за графом де Рьё, чтобы потребовать от него удовлетворения, но все присутствующие уверяли принца, что он получил удар кулаком, а не пощечину. Принц де Конде долго сопротивлялся, но затем, рассудив, что не раз выказанная им храбрость ставит его выше всех оскорблений, смилостивился и в тот же вечер, входя к мадемуазель де Монпансье, сказал:

— Мадемуазель! Клянусь вам, вы видите человека, которого побили сегодня впервые в его жизни!

Подобное едва не случилось и в первую Фронду и было остановлено лишь шуткой президента Бельевра. Герцог де Бофор, встретив в герцоге д’Эльбёфе сопротивление своим замыслам, вышел из себя и, отыскивая средство добиться своей цели, воскликнул:

— Как вы думаете, если я дам господину д’Эльбёфу пощечину, не изменит ли это вида наших дел?

— Нет, монсеньор, — ответил президент Бельевр, — я думаю, что это изменит лишь вид господина д’Эльбёфа!

Через несколько дней после всех этих событий умер единственный сын герцога Орлеанского: это был очень красивый двухлетний мальчик, который, однако, не говорил и не ходил, поскольку одна нога у него была изогнута дугой; как говорили, это стало следствием того, что во время своей беременности герцогиня Орлеанская постоянно затягивалась корсетом. Герцог Орлеанский был чрезвычайно огорчен этой смертью; он уведомил об этом событии двор и попросил разрешения похоронить маленького принца в Сен-Дени, однако в этом разрешении ему было отказано в весьма грубом письме, где говорилось, что эта смерть ниспослана с Небес и служит ему наказанием за его бунт против короля.

Мы уже говорили, что король издал указ, повелевавший Парламенту переехать в Понтуаз. Повиновение и неповиновение были одинаково затруднительны для достопочтенной корпорации, однако парламентские чины вышли из положения с помощью своей обычной увертки, заявив, что они не могут ни подчиняться указам короля, ни даже выслушивать их, пока кардинал Мазарини находится в пределах Франции. Более того, Парламент издал постановление, которым его членам запрещалось удаляться из Парижа, а отсутствующим повелевалось вернуться туда.

В королевском совете поняли, да и сам Мазарини способствовал этому пониманию, что такое положение недопустимо. Министр заявил о своей готовности уйти в отставку, и она была принята. В итоге 12 августа, находясь в Понтуазе, король издал указ об удалении кардинала.

Это было в высшей степени правильной политикой, ибо совершенные в ратуше насилия, в ходе которых было убито три или четыре советника, двое старшин и около тридцати горожан, настроили Парламент против принцев; назначение герцога Орлеанского главным наместником прошло с перевесом всего в пять голосов, а это указывало на то, что шестьдесят девять парламентских чинов находятся в оппозиции к семидесяти четырем. Отъезд Мазарини устранял предлог к возмущениям; с его удалением парламентская оппозиция становилась главной политической силой, ибо все чересчур хорошо сознавали общую усталость от войны, чтобы опасаться, что она продолжится, когда предлога для нее больше нет.

Декларация, которой король извещал об отъезде кардинала, поступила в Париж 13 августа и произвела ожидаемое действие. Принц де Конде и герцог Орлеанский прибыли в Парламент и объявили, что теперь, когда главной причины войны более не существует, они готовы сложить оружие, если только его величеству будет угодно дать всем амнистию, отвести от столицы те войска, что находились в ее окрестностях, и убрать войска из Гиени.

Переговоры были долгими, поскольку принцы хотели гарантий, а король не высказывался определенно; принцы хотели, чтобы все было предано забвению, тогда как у короля кое-что осталось в памяти. В этой обстановке происходило то, что происходит всегда: каждый, делая вид, что заботится об общем деле, хлопотал о себе: герцог Орлеанский через посредничество кардинала де Реца, принц де Конде — через Шавиньи. Но ни тот, ни другой не добились успеха; герцог Орлеанский получил лишь неопределенные ответы, а принц де Конде, не сумев добиться того, чего он хотел, и заболев, по словам Ги Жоли, из-за того, что чересчур сблизился с какой-то актрисой, вынужден был покинуть Париж.

Но, полагая, что Шавиньи плохо защищал его интересы, принц де Конде перед своим отъездом так разгневался на него, что Шавиньи страшно перепугался и через несколько дней умер.

Герцог де Бофор и Бруссель подали прошения об отставке: первый отказался от должности парижского губернатора, второй — от должности купеческого старшины.

Семнадцатого октября король прибыл в Сен-Жермен; командиры городской милиции и депутаты от города немедленно отправились туда и возвратились, с триумфом привезя с собой прежнего губернатора маршала де Л’Опиталя и прежнего купеческого старшину Лефевра. Кроме того, они сообщили, что через день король совершит торжественный въезд в столицу.

Эта новость вызвала всеобщую радость, шумные изъявления которой герцог Орлеанский мог слышать, находясь в Люксембургском дворце, и в которой он намерился принять участие, как вдруг мадемуазель де Монпансье получила от короля письмо, которым его величество оповещал ее, что, возвращаясь в Париж и не имея для своего брата другого жилья, кроме Тюильри, он просит ее спешно покинуть этот дворец, с тем чтобы по прибытии туда на другой день герцог Анжуйский застал бы его незанятым.

Принцесса ответила, что она повинуется приказам короля и отправляется за распоряжениями его королевского высочества.

Но, перед тем как ехать к отцу, она послала за двумя своих постоянными советниками, президентом Виолем и парламентским советником Круасси.

Оба немедленно явились, и президент Виоль сообщил ей, что ходят слухи, будто герцог Орлеанский заключил отдельный договор с королевским двором; он даже показал ей статьи этого договора, заявив:

— Мадемуазель, вы знаете его высочество так же хорошо, как и я, поэтому ни за что ручаться не приходится!

Мадемуазель де Монпансье и в самом деле знала герцога Орлеанского, как никто другой. Она застала его в сильной тревоге относительно своего будущего и потому совершенно безразличным к тому, что могло произойти с другими; по этой же причине он даже не предложил дочери комнату в Люксембургском дворце; тогда она попросила у него позволения разместиться в Арсенале, на что он с присущим ему легкомыслием согласился.

Вернувшись к себе, мадемуазель де Монпансье застала там г-жу д’Эпернон и г-жу де Шатийон, пришедших посетовать вместе с ней на то, что ее вынуждают покинуть Тюильри, это превосходнейшее жилье, и поинтересоваться у нее, куда она намерена переехать.

— В Арсенал, — ответила мадемуазель де Монпансье.

— Ах, Боже мой! — вскричала г-жа де Шатийон. — И кто же подал вам такой совет?

— Господа Виоль и Круасси.

— Да они с ума сошли! — не выдержала г-жа де Шатийон. — С какой стати вам переезжать в Арсенал? Вы что, думаете строить баррикады? Вы полагаете, что сможете противостоять двору в том положении, в каком теперь находитесь? Выбросьте все это из головы и думайте лишь о том, где устроить себе убежище! Поверьте мне, герцог договаривался относительно себя, но одного себя; он даже сказал, я знаю это из верного источника, что он не несет за вас ответственности и, напротив, оставляет вас на произвол судьбы!

Весь день прошел у принцессы в поисках пристанища. Два десятка различных квартир было предложено на обсуждение и отвергнуто. Вечером, так ни на что и не решившись, мадемуазель де Монпансье отправилась ночевать к г-же де Фиески.

Однако, несмотря на слухи, которые ходили по поводу герцога Орлеанского и которым вся его прошлая жизнь придавала достоверность, никакого договора с ним заключено не было, и не потому, что герцог не предлагал его, а потому, что на этот раз король, точнее его совет, не захотел его подписать. И в самом деле, утром 21 октября герцог Орлеанский получил от его величества письмо, которым ему предписывалось покинуть Париж.

Стоило герцогу прочитать это письмо, как он тут же, не говоря никому ни слова, отправился во Дворец правосудия, чтобы убедить Парламент, что он не заключал никакого договора, что он никогда не отделял своих интересов от интересов достопочтенной корпорации и готов погибнуть вместе с ней.

Поскольку никто в Парламенте не знал о том, что произошло, герцога поблагодарили, и он вернулся домой в чрезвычайно скверном настроении, пытаясь отыскать кого-нибудь, на кого можно было бы свалить вину за свои невзгоды.

Именно в это время мадемуазель де Монпансье приехала в Люксембургский дворец и вошла в кабинет герцогини Орлеанской, где в это время находился Гастон.

— Ах, Боже мой, сударь! — воскликнула она. — Правда ли, что вы получили приказ покинуть Париж?

— Получил или не получил, какое вам до этого дело! — ответил герцог. — Я не обязан давать вам отчет!

— Ну а я, — спросила принцесса, — можете вы сказать, буду ли изгнана я?

— По правде сказать, — промолвил герцог, — в этом не было бы ничего удивительного! Вы вели себя достаточно дурно по отношению ко двору, чтобы ожидать от него подобного обращения. Возможно, это научит вас не следовать в другой раз моим советам!

Как ни хорошо знала мадемуазель де Монпансье своего отца, этот ответ на какую-то минуту привел ее в замешательство. Тем не менее она пришла в себя и, улыбнувшись, хотя была очень бледна и внутри у нее все кипело, промолвила:

— Сударь! Я не понимаю сказанных вами слов; ведь когда я была в Орлеане, это было сделано по вашему приказу. Правда, я не имею его в письменном виде, поскольку вы дали его мне устно, но у меня есть ваши письма, весьма, признаться, любезные, в которых вы хвалите мое поведение!

— Да, да, — забормотал герцог, — поэтому я и не говорю об Орлеане! Но ваши подвиги у ворот Сент-Антуан, неужто вы думаете, что они не навредили вам при дворе? Вы были очень рады разыгрывать из себя героиню и слышать, как все кругом говорили, что вы дважды спасли нашу партию. Так вот, теперь, какая бы беда с вами ни случилась, вы можете утешаться, вспоминая о полученных вами похвалах!

Мадемуазель де Монпансье вполне могла бы растеряться, если бы хоть что-нибудь со стороны отца способно было смутить ее.