Людовик XIV и его век. Часть вторая

Нельзя было терять ни минуты, ибо следовало опередить его величество. Так что мадемуазель де Монпансье продолжила путь, останавливаясь лишь на строго необходимое время, и прибыла в Тури, где застала герцога Немурского, который засвидетельствовал ей свою великую радость по поводу ее приезда и заявил ей, что с этого момента военные советы будут проходить только в ее присутствии. И в самом деле, военный совет был собран. Принцесса сказала о том, что ее отец полагал необходимым помешать неприятелю переправиться через Лауру, и в соответствии с его желанием тотчас же были предприняты все надлежащие меры, чтобы воспрепятствовать переправе через реку.

На рассвете следующего дня они снова отправились в путь и в Артене столкнулись с маркизом де Фламареном, который подошел к принцессе и сказал ей, что у него есть для нее важные новости. Мадемуазель де Монпансье спешилась возле постоялого двора, чтобы выслушать маркиза, и узнала от него, что городские чины Орлеана не хотят принимать ее и велели передать ей, что король с одной стороны, а она с другой поставили их в весьма затруднительное положение и что они, никоим образом не желая становиться мятежниками в глазах короля и ослушниками в глазах своего сеньора, просят ее остановиться где-нибудь поблизости и притвориться больной; они же тем временем закроют городские ворота и дадут королю миновать город, а когда король проедет, они примут ее со всеми подобающими почестями. Однако мадемуазель де Монпансье была настроена показать, что она настолько же решительна, насколько малодушен ее отец. И потому она заявила, что ее нисколько не тревожит это сообщение и она едет прямо в Орлеан. И действительно, она села в карету, отпустив весь свой эскорт, чтобы двигаться быстрее, и взяв с собой только солдат герцога Орлеанского, да и то лишь потому, что они обязались двигаться с той же скоростью, что и она.

По пути она получала самые обескураживающие известия. Кто-то сообщал ей, что городские чины Орлеана твердо решили запереть перед ней ворота; другие утверждали, будто король уже в Орлеане и овладел городом. Однако мадемуазель де Монпансье ничего не хотела слушать и продолжала ехать вперед, говоря, что худшее, что с ней может случиться, это попасть в руки людей, которые говорят на том же языке, что и она, которые ее знают и, несомненно, окажут ей в плену все то почтение, на какое она по своему происхождению имеет право.

Принцесса заранее послала в Орлеан лейтенанта гвардейцев Прадина, командира эскорта, предоставленного ей герцогом Орлеанским. Он уже возвращался оттуда, когда она встретила его в одном или в двух льё от города. Городские чины поручили ему сказать мадемуазель де Монпансье, что они умоляют ее не продолжать далее свой путь, ибо в противном случае им придется отказать ей во въезде в город. По его словам, он доставил ей этот ответ со всей поспешностью, оставив магистратов заседать, так как хранитель печати и члены королевского совета уже стоят у городских ворот, противоположных тем, через которые намеревалась въехать принцесса, и требуют впустить их. Мадемуазель де Монпансье поехала еще быстрее и в одиннадцать часов утра была у Баньерских ворот, которые оказались заперты и перегорожены. Принцесса приказала сообщить, что это она стоит у ворот, но ей так и не открыли. После этого она провела три часа в ожидании, остановившись на постоялом дворе, куда губернатор города, г-н де Сурди, не имевший никакой власти, послал ей засахаренные фрукты, чтобы помочь ей набраться терпения. При всей изысканности такого знака внимания мадемуазель де Монпансье решила, что она не может отказаться от своего замысла. И потому, невзирая на советы своей свиты, она вышла из постоялого двора и стала прогуливаться по краю крепостного рва. Стоило ей появиться там, как сбежавшиеся на крепостной вал простые горожане узнали ее и, показывая на нее друг другу, принялись кричать:

— Да здравствует король! Да здравствуют принцы! Долой Мазарини!

При виде такого проявления чувств принцесса подошла к краю рва и, возвысив голос, воскликнула:

— Добрые люди! Бегите в ратушу и, если вы хотите видеть меня ближе, велите отворить мне ворота!

При этих ее словах на крепостном валу поднялось сильное волнение, но ей никто ничего не ответил, если не считать того, что снова послышались крики, причем более сильные, чем прежде:

— Да здравствует король! Да здравствуют принцы! Долой Мазарини!

Принцесса продолжила свою прогулку, хотя те, кто ее окружал, по-прежнему настоятельно советовали ей вернуться на постоялый двор, и дошла до ворот, стражники которых, желая отдать ей честь, взяли ружья на караул и выстроились в ряд на валу. Мадемуазель де Монпансье решила извлечь пользу из этого проявления уважения к ней и, громко крикнув, призвала командира стражников открыть ей ворота, но он знаком показал, что у него нет ключей.

— Тогда надо выломать ворота, — воскликнула принцесса, — ибо вы должны подчиняться прежде всего мне, а не городским чинам, ибо я дочь вашего сеньора!

Видя, что стражники явно не могут принять никакого решения, мадемуазель де Монпансье, по натуре своей не слишком терпеливая, сменила призывы на угрозы, ибо на мольбы она была способна менее всего на свете. Те, кто ее окружал, удивились такому поведению с ее стороны, сочтя его безрассудным.

— О чем вы думаете, ваше высочество, — спрашивали они, — когда грозите людям, от настроения которых вы зависите?

— Полноте! — отвечала принцесса. — Это только проба: мне хочется понять, добьюсь ли я угрозами больше, чем дружбой.

Графиня де Фиески и г-жа де Фронтенак, сопровождавшие мадемуазель де Монпансье, с удивлением переглянулись, после чего графиня де Фиески повернулась к ней и сказала:

— Чтобы действовать так, ваше высочество, — сказала она, — нужно иметь определенную убежденность, о причинах которой вы не соблаговолили нам сообщить; без этого вы не были бы столь уверены в себе.

— Да, — ответила принцесса, — и вот на чем основывается эта убежденность: перед своим отъездом из Парижа я пригласила в свой кабинет маркиза де Вилена, который, как вам известно, слывет одним из лучших нынешних астрологов, и он сказал мне: «Все, что вы предпримете с полудня среды двадцать седьмого марта до пятницы, вам удастся, и как раз в это самое время вы совершите необыкновенные дела». Так вот, — продолжала она, — это предсказание, изложенное письменно, лежит у меня в кармане, и я доверяю познаниям маркиза де Вилена; то необыкновенное, что я ожидаю, случится со мной сегодня, и я или выломаю ворота, или перелезу через стену!

Дамы засмеялись, хотя и были изрядно испуганы подобной убежденностью. Однако мадемуазель де Монпансье спокойно продолжала свою прогулку и, пройдя длинный путь, оказалась на речном берегу, где лодочники, составлявшие в Орлеане весьма многочисленную корпорацию, стали предлагать принцессе свои услуги. Она обратилась к ним с приветливой речью и, видя, что ее слова разожгли рвение этих людей, поинтересовалась у них, могут ли они перевезти ее к воротам Фо, выходившим прямо к воде.

— Охотно, — сказал хозяин одной из лодок, — но нет никакой нужды плыть до них. Если вашему высочеству будет угодно дать нам приказ, мы пустим в ход все средства, чтобы выломать те ворота, что ближе всего отсюда.

В ответ принцесса стала горстями бросать лодочникам деньги и торопить их с исполнением этого замысла.

Затем, чтобы воодушевить их своим присутствием, она, побив ноги о камни и расцарапав руки о терновник, поднялась на небольшой пригорок, откуда все могли ее видеть; те, кто окружал принцессу, стали разъяснять ей, что она подвергает себя слишком большой опасности, и делали все от них зависящее, чтобы заставить ее спуститься вниз, но она велела всем замолчать.

Вначале мадемуазель де Монпансье не хотела посылать в помощь лодочникам, выламывавшим ворота Брюле, никого из своих людей, чтобы иметь возможность отречься от этой затеи в случае ее провала. Лишь один солдат легкой конницы его высочества, родом из Орлеана, попросивший у принцессы позволения поучаствовать в этом деле, добился от нее согласия, сказав, что, поскольку он знаком в Орлеане со всеми, может оказаться полезно, если его увидят среди тех, кто ломает ворота; однако вскоре ей сообщили, что работа продвигается успешно. И тогда она немедленно послала туда одного из унтер-офицеров, находившихся при ней, и одного из своих конюших, а затем сама спустилась вслед за ними вниз, чтобы увидеть, как обстоит дело. Но так как набережная была прерывистой и между тем местом, где находилась мадемуазель де Монпансье, и воротами Брюле была заводь, где река подступала прямо к крепостной стене, лодочники подогнали две лодки, послужившие принцессе мостом, а поскольку противоположный берег оказался для нее чересчур крутым, во вторую лодку поставили приставную лестницу, по которой девушка поднялась с немалым трудом, ибо одна из перекладин лестницы была сломана; но принцесса должна была во что бы то ни стало достичь цели, представлявшейся ей столь важной. Мадемуазель де Монпансье взобралась на берег и, оказавшись там, тотчас же приказала своим телохранителям вернуться к карете, желая доказать городским чинам Орлеана, что она вступает в их город, исполненная доверия, ибо вступает туда, не сопровождаемая ни одним вооруженным солдатом.

Едва принцесса подошла к воротам, ее присутствие, как она и предвидела, усилило рвение лодочников, изо всех сил ломавших ворота снаружи, в то время как горожане делали то же самое изнутри. Что же касается стражников, охранявших ворота, то они, стоя с оружием в руках, оставались простыми зрителями этого разрушения, не помогая ему, но и не препятствуя.

Наконец, две доски из середины ворот вывалились; расширить пролом оказалось невозможно, так как ворота были укреплены двумя толстыми железными брусьями.

Тотчас же, действуя по приказу принцессы, какой-то лакей подхватил ее, поднял на руках и просунул в пролом; как только ее голова показалась с другой стороны, раздался барабанный бой, и стоявший возле пролома капитан подтянул принцессу к себе. Встав на ноги и протянув ему руку, она промолвила:

— Сегодняшний день, господин капитан, не прошел для вас бесполезно, и вам теперь будет очень приятно иметь возможность похваляться, что вы помогли мне вступить в город.

В ту же минуту снова послышались крики: «Да здравствует король! Да здравствуют принцы! Долой Мазарини!»; два человека подхватили принцессу, усадили ее в деревянное кресло и понесли к ратуше, где все еще обсуждался вопрос, кому отворить ворота — ей или королю. Все бросились навстречу ей, и, поскольку смелые поступки всегда производят огромное впечатление на толпу, народ восторгался мужеством принцессы и теснился за ее спиной, пытаясь дотронуться до нее и поцеловать край ее платья.

Когда ее пронесли так шагов пятьсот или шестьсот, эти изъявления восторга ей надоели и она заявила, что умеет ходить сама и желает воспользоваться собственными ногами. В ответ на ее требование кортеж остановился. Дамы ее свиты воспользовались этой остановкой и окружили принцессу. Тем временем с барабанным боем подошла городская рота и встала во главе кортежа, чтобы со всеми возможными почестями препроводить мадемуазель де Монпансье во дворец, где обычно останавливался герцог Орлеанский. На середине дороги ее встретил губернатор. Он пребывал в сильном смущении, понимая, что посланные им засахаренные фрукты были весьма посредственным доказательством его преданности. Позади губернатора шли городские чины, смущенные не менее его; запинаясь, они начали произносить приветственную речь, но принцесса, понимая, что ей следует ободрить их, прервала эту речь и сказала:

— Господа! Вы, вне всякого сомнения, весьма удивлены, узнав, каким образом я вступила в город; дело в том, что по натуре я чрезвычайно нетерпелива, поэтому мне наскучило дожидаться у Баньерских ворот, я стала прогуливаться вокруг крепостной стены, увидела ворота Брюле открытыми и вошла в город; вы должны быть весьма довольны, что я приняла такое решение, ибо оно избавляет вас от любых упреков со стороны короля за происшедшее; что же касается будущего, то я все беру на себя. Когда особы моего ранга находятся в каком-нибудь месте, они отвечают там за все, а здесь это справедливо с тем бо́льшим основанием, что ваш город принадлежит герцогу Орлеанскому, моему отцу!

— Мадемуазель! — взял слово мэр. — Мы приносим вашему высочеству извинения за то, что заставили вас ждать, но мы отправились навстречу вам, чтобы открыть перед вам ворота.

— Я убеждена в этом, — промолвила мадемуазель де Монпансье, — и, как раз потому, что у меня было такое убеждение, я решила, желая сократить вам наполовину дорогу, войти в город через ворота, которые оказались открытыми.

Прибыв во дворец, принцесса выслушала приветственные речи представителей всех городских властей и начиная с этого момента стала распоряжаться в городе, отдавая приказы, которые все исполняли без всяких колебаний.

На другой день после прибытия мадемуазель де Монпансье, в семь часов утра, ее разбудили со словами, что было бы полезно, если бы она прогулялась по улицам Орлеана с тем, чтобы расположить в свою пользу те умы, что стоят не на ее стороне, если таковые еще остались. И в самом деле, король не отказался от своего намерения въехать в Орлеан, и хранитель печати предпринял новую попытку вступить вместе с королевским советом в город. Понимая всю важность подобного шага, мадемуазель де Монпансье вняла поданному ей совету и послала за мэром и губернатором, с тем чтобы они сопровождали ее в этой прогулке. Повсюду были натянуты цепи, как это делается в городах, находящихся в осаде; ей предложили опустить их, но она отказалась, сказав, что пойдет пешком.

Она прошла по главным улицам города, сделав остановку в ратуше, чтобы произнести речь перед городскими властями, у тюрьмы, чтобы освободить заключенных, и в епископском дворце, чтобы там пообедать. Возвратилась она к себе лишь вечером.

Вскоре ей было доставлено письмо от г-на де Бофора. Он уведомлял принцессу, что не смог явиться к ней, как обещал, ибо, питая надежду завладеть особой короля, двигавшегося по другому берегу, попытался перейти Луару у моста Жаржо. Однако г-н де Тюренн остановил его, устроив блистательную оборону, и в итоге герцог потерял без всякой пользы множество храбрецов, в том числе Сиро, барона де Вито, о котором мы уже говорили в связи с битвой при Рокруа и который в ходе своей долгой военной карьеры удостоился необычайной чести, достойной упоминания: во время сражений он стрелял из пистолета в трех королей — короля Богемии, короля Польши и короля Швеции — и последнему даже прострелил пулей шляпу.

Мадемуазель де Монпансье была сильно опечалена известием об этой бесполезной атаке, которая обошлась так дорого. Она написала г-ну де Бофору и герцогу Немурскому, приглашая их встретиться с ней, и, опасаясь, что их появление в городе может вызвать подозрение у городских чинов, назначила местом этой встречи постоялый двор в предместье Сен-Венсан; со своей стороны, поскольку у нее были опасения, что ее вполне могут не впустить обратно, она оставила у городских ворот свои кареты, а также г-на де Фиески и г-на де Грамона, которые должны были ожидать ее, беседуя с мэром и эшевенами, а сама направилась к назначенному месту свидания. Как только она прибыла туда, появились г-н де Бофор и герцог Немурский, но каждый со своей стороны, ибо, хотя между ними были родственные отношения, а возможно даже, именно потому, что такие отношения между ними были, два этих человека вечно находились в жестокой ссоре. Господин де Бофор приветствовал мадемуазель де Монпансье довольно холодно; герцог Немурский, напротив, сказал ей много приятных слов по поводу того, что происходило во время ее вступления в город, и его примеру последовали все присутствовавшие офицеры; однако, поскольку они собрались для того, чтобы держать совет, принцесса почти сразу же отпустила всех офицеров, которые не должны были принимать участие в обсуждениях, и оставила только самых главных.

Основной вопрос состоял в том, чтобы разобраться, в какую сторону повести армию. Герцог Немурский придерживался мнения, что армия должна переправиться через реку у Блуа, а г-н де Бофор полагал, что ей следует идти на Монтаржи. И в самом деле, отправив оттуда отряд в Монтро, фрондеры завладели бы реками Луара и Йонна и перерезали дорогу на Фонтенбло королевскому двору. Каждый из них горячо отстаивал свое мнение. Мадемуазель де Монпансье, которую попросили принять тот или другой план, высказалась в пользу замысла г-на де Бофора; это привело герцога Немурского, отличавшегося весьма раздражительным характером, в такой сильный гнев, что, забыв о всяком почтении к принцессе, он начал браниться, уверяя, что предложение, противное его собственному, выдвинуто лишь с целью предать принца де Конде и что касается него самого, то он, полагая необходимым остаться верным своему слову, скорее покинет партию герцога Орлеанского, чем пойдет на Монтаржи. Мадемуазель де Монпансье попыталась доказать ему, что интересы принца де Конде ей так же дороги, как ее собственные. Однако герцог Немурский упрямился и в ответ лишь повторял без конца одни и те же слова:

— Если армия пойдет на Монтаржи, я ухожу!

— Сударь, — промолвила принцесса, — если таково ваше намерение, я прошу вас уведомить меня об этом заранее, ибо в нашем положении полезно уметь отличать друзей от врагов.

— Как раз поэтому, — ответил герцог Немурский, — я и не прочь сорвать личину с ложного друга, который обманывает принца де Конде и намерен сделать то, чего не сделали бы даже его открытые враги.

— И кто же этот ложный друг? — с вызовом спросил г-н де Бофор, поднимаясь с сундука, на котором он сидел, и направляясь к герцогу Немурскому.

— Вы, сударь! — ответил герцог.

Не успели эти слова прозвучать, как герцог Немурский получил пощечину. Он ответил тем же и сорвал с головы г-на де Бофора его белокурый парик. В то же мгновение оба принца отскочили назад, а затем ринулись друг на друга со шпагой в руке; но кто-то из офицеров бросился между ними, и их разняли: с минуту продолжалась страшная неразбериха, поскольку те, кто стоял снаружи, услышали шум и кинулись в комнату. Мадемуазель де Монпансье поднялась и приказала лейтенанту своих гвардейцев отобрать у обоих принцев шпаги. Однако герцог Немурский не хотел отдавать своей шпаги никому, кроме самой принцессы; что же касается г-на де Бофора, то он, позволив ей увести себя в сад и встав там на колени перед ней, попросил у нее извинения за себя и своего зятя. Видя, что один немного успокоился, она покинула его и вернулась к другому, но утихомирить его стоило ей огромных трудов, ибо он ничего не хотел слушать. Тщетно она убеждала его, говоря, что для партии ничего не может быть хуже подобных ссор и что враги, если им станет известно о них, обрадуются им, как победе: он продолжал горячиться и бросать угрозы. Тем не менее мадемуазель де Монпансье проявила такую настойчивость, что ему в конце концов пришлось уступить; он дал обещание принести извинения г-ну де Бофору и даже обнять его, но решился на это крайне неохотно. Совсем иначе повел себя г-н де Бофор: он с распростертыми объятиями и со слезами на глазах пошел навстречу своему зятю, который, вместо того чтобы ответить на эту нежность, обнял его, по словам мадемуазель де Монпансье, «так, как если бы обнимал лакея».

Сумев кое-как уладить эту ссору, мадемуазель де Монпансье вернулась в город. Горожане уже стали немного тревожиться по поводу ее долгого отсутствия, но она объяснила причину своей задержки главнейшим из них; прибыв к себе во дворец, она написала обоим принцам, попросив их жить в дружбе и приказав армии выступить в поход.

В следующую субботу принцесса получила письмо от отца, написанное им в ответ на ее уведомление о взятии Орлеана:

«Дочь моя!

Вы не можете представить себе радость, какую я испытал при известии о совершенном Вами деянии; Вы спасли для меня Орлеан и упрочили за мной Париж. Это всеобщая радость, и все говорят, что Ваше деяние достойно внучки Генриха Великого. Я никогда не сомневался в Вашей храбрости, но в этом деле Вы проявили, на мой взгляд, еще более благоразумия, чем храбрости. Добавлю, что я восхищен тем, что Вы совершили все это не столько из самолюбия, сколько из любви ко мне. По известной Вам причине пишите мне впредь о всех важных событиях через посредство своего секретаря.

Гастон».

Причина же эта состояла в том, что принцесса де Монпансье писала так плохо, что отец не мог разобрать ее писем.[4]

Примерно в это самое время, то есть 11 или 12 марта, коадъютор получил известие о назначении его кардиналом: бесконечно желанная и служившая предметом стольких интриг кардинальская шапка была дарована ему папской консисторией 18 февраля 1652 года.

XXVII. 1652

Принц де Конде прибывает в армию мятежников. — Его письма мадемуазель де Монпансье. — Состояние королевской армии. — Странный поединок между королем и его братом. — Растерянность двора. — Каково было тогда влияние Людовика XIV. — История со ста луидорами. — Общая бедность. — Возвращение мадемуазель де Монпансье в Париж. — Она продолжает проявлять себя главой партии. — Подготовка к сражению. — Герцог Орлеанский отказывается действовать. — Он отдает свои полномочия мадемуазель де Монпансье. — Она отправляется в ратушу. — Сражение в предместье Сент-Антуан. — Мадемуазель де Монпансье приказывает стрелять из пушек Бастилии по королевским войскам. — Отступление армии короля. — Мадемуазель де Монпансье поздравляют в Люксембургском дворце.

Второго апреля 1652 года мадемуазель де Монпансье узнала новость, вызвавшую у нее вначале сомнение, настолько новость эта была для нее желанной: то было известие о прибытии принца де Конде в армию; однако на другой день она получила через посредство г-на Гийома Гито, столь же преданного принцу де Конде, как его дядя Франсуа Гито был предан королеве, следующее письмо, которое не оставило у нее более никакого беспокойства по этому поводу:

«Мадемуазель!

Тотчас же по приезде моем сюда я счел своим долгом послать к Вам Гито, чтобы засвидетельствовать Вам мою признательность за все то благорасположение, какое Вы проявляете ко мне, и одновременно вместе с Вами порадоваться Вашему успешному вступлению в Орлеан. Это деяние совершенно только Вами и имеет исключительную важность. Соблаговолите принять уверения в моей неукоснительной преданности интересам господина герцога Орлеанского и неизменной готовности доказывать Вам, что, служа с величайшим почтением и пылом Вашим интересам, Мадемуазель, я остаюсь Вашим всенижайшим и всепокорнейшим слугой.

Луи де Бурбон».

Тем не менее помощь, привнесенная принцем де Конде в дела гражданской войны, была исключительно личной, ибо он приехал в сопровождении всего лишь семи человек, оставив у себя за спиной почти взбунтовавшийся против него Ажен и полностью расколотую постыдными распрями собственную семью. За семь дней он преодолел расстояние, отделяющее Бордо от Орлеана, и едва не был захвачен в Коне каким-то капитаном на королевской службе, разминувшимся с ним всего на полчаса.

Но принц де Конде был похож на Цезаря: куда бы он ни шел, он вел с собой свою удачу. Он прибыл 1 апреля, и неделю спустя мадемуазель де Монпансье получила от него новое письмо:

«Мадемуазель!

Я получаю столько новых доказательств Вашего ко мне благорасположения, что у меня недостает слов, чтобы выразить Вам свою благодарность, и мне остается лишь заверить Вас, что я готов сделать все что угодно, чтобы услужить Вам; окажите мне честь, проникнитесь этим убеждением и сделайте его основой Вашего отношения ко мне. Вчера я получил известие, что мазаринистская армия перешла реку и разделилась на несколько квартир. В тот же час я решил атаковать их. Это удалось мне настолько хорошо, что я напал на них прежде, чем неприятель был предупрежден о нападении. Сначала я разбил три драгунских полка, а затем двинулся на генерала д’Окенкура и разбил его тоже. Здесь нам оказали небольшое сопротивление, но в конечном счете враги обратились в бегство, и мы преследовали их в течение трех часов, а затем двинулись на маршала де Тюренна; но он занял, как выяснилось, настолько выгодную позицию, а наши солдаты так устали после долгой скачки и были так обременены захваченной ими добычей, что мы не сочли нужным атаковать его в такой выгодной позиции, и все обошлось пушечной пальбой; в конце концов он отступил. Все войска д’Окенкура были обращены в бегство, весь обоз захвачен, нашей добычей стали около трех тысяч лошадей, множество пленных и их военное снаряжение. Герцог Немурский творил в этом сражении чудеса и был ранен пистолетной пулей в бедро, но рана его неопасна; под г-ном де Бофором была убита лошадь, что не помешало ему храбро сражаться; отличились также г-н де Ларошфуко, равно как и Кленшан, Таванн, Валон и все другие генералы; Маре ранен пушечным ядром, но сверх того мы потеряли убитыми не более тридцати человек. Я полагаю, что Вы останетесь весьма довольны этими новостями и не сомневаетесь в том, что я всегда готов быть, Мадемуазель, Вашим всенижайшим и всепокорнейшим слугой.

Луи де Бурбон».

За исключением известия о потерях в этом сражении, опечаливших мадемуазель де Монпансье тем больше, что раненые, названные в письме принца, были ее друзьями, полученные новости доставили ей огромную радость. И в самом деле, королевская армия пребывала в крайнем смятении. Двор находился в Жьене, пребывая в безденежье и терпя лишения, ибо все города запирали перед ним свои ворота, как это сделал Орлеан. Поражение маршала д’Окенкура вызвало страшную тревогу в королевской ставке. Узнав о приближении войск, королева тотчас же отдала приказ собрать все экипажи, находившиеся в радиусе пяти льё от Жьена, на другой стороне Луары и направиться в Сен-Фаржо. На рассвете все кареты уже были по другую сторону моста, заполненные придворными дамами и фрейлинами, но двигались экипажи в такой тесноте и сутолоке, что если бы принц де Конде одолел маршала де Тюренна и горстку имевшихся у него солдат, то он захватил бы в плен короля и весь его двор.

«И потому, — говорит Лапорт, — на ночлег в Сен-Фаржо все прибыли настолько ошалевшие, что не понимали, ни что они делали, ни что им следует делать».

Покинув Сен-Фаржо, двор проследовал через Осер, Жуаньи, Санс и Монтро. Во время этого отступления, весьма походившего на бегство, приказы отдавались так плохо, что все придворные буквально грабили друг друга. Даже король подвергся такому разбою: брат графа де Брольи похитил лошадей из Малой королевской конюшни, и, когда г-н де Беренген послал Живри, конюшего короля, потребовать назад украденных лошадей, тот, кто их удерживал, рассмеялся в лицо Живри и выставил его за порог.

Из Монтро двор переехал в Корбей. И там, после общей битвы, произошел поединок между королем и его братом. Поскольку излагать подробности их сражения затруднительно, мы предоставляем эту заботу Лапорту.

«Король, — рассказывает он, — пожелал, чтобы его брат спал с ним в его комнате, которая была так мала, что проход в ней имелся лишь для одного человека. Утром, когда они проснулись, король неумышленно плюнул на постель брата, который тотчас, уже нарочно, плюнул на постель короля; король, слегка рассердившись, плюнул брату в лицо; тот вскочил на постель короля и стал писать на нее; король принялся делать то же самое на постели брата; когда же запасы слюны и мочи у них израсходовались, они стали отнимать друг у друга простыни, а затем принялись драться. Во время этой ссоры я делал все, что было в моих силах, чтобы остановить короля, но, так и не сумев добиться своего, был вынужден позвать г-на де Вильруа, который явился и навел порядок. Герцог пришел в ярость раньше короля, но успокоить короля оказалось труднее, чем герцога».

Совершив огромный крюк и оставив Париж слева, двор прибыл в Сен-Жермен; там стало известно, что парижане разрушили все мосты, и это крайне огорчило придворных, ибо они рассчитывали запастись в Париже деньгами, в которых нуждались все: по слухам, деньги были только у кардинала, но он изо всех сил отрицал это, уверяя, напротив, что он беднее самого последнего солдата.

Той же ночью стало известно о новом сражении, которое произошло близ Этампа и в котором армия принцев была отброшена назад. Новость пришла на рассвете; г-н де Вильруа первым узнал ее и помчался уведомить о ней короля, герцога Анжуйского и Ла Порта. Все трое тотчас же поднялись и в тапках, ночных колпаках и домашних халатах побежали сообщить радостную весть кардиналу, который еще спал, но тут же поднялся и в таком же самом наряде бросился к королеве, чтобы передать ей это известие. Все эти мелкие подробности свидетельствуют о том, в каком беспокойстве пребывал тогда двор, если новость о таком незначительном успехе произвела там столь сильное впечатление.

Одна поучительная история может дать представление о том, каким малым влиянием, при всем своем совершеннолетии, пользовался в то время король. Когда Бираг, первый лакей королевского гардероба, попросил однажды г-на де Креки, занимавшего тогда должность первого дворянина королевских покоев, поговорить с королем о своем родственнике, знаменщике Пикардийского полка, раненном в сражении при Этампе и просившем предоставить ему место своего лейтенанта, который был убит в том же бою, король счел это справедливым и охотно пообещал поговорить об этом деле с королевой и его высокопреосвященством, но в течение пяти или шести дней не давал Бирагу никакого ответа; и вот на шестой день г-н де Креки, присутствуя при том, как Лапорт одевал короля, спросил его величество, не соблаговолит ли тот вспомнить о просьбе Бирага. Король ничего не ответил и опустил голову, как если бы не слышал его слов.

— Государь, — произнес Лапорт, который в это время обувал короля, опустившись перед ним на одно колено, — те, кто имеет честь служить вашему величеству, очень несчастливы, ибо они не могут даже надеяться получить то, что им полагается по справедливости!

И тогда король, потихоньку приблизив губы к уху своего камердинера, еле слышно прошептал жалобным тоном:

— Тут не моя вина, мой дорогой Лапорт, я ему об этом говорил, но это ни к чему не привело.

Говоря «ему», король имел в виду кардинала, к которому он по-прежнему питал неприязнь.

Из Сен-Жермена двор вернулся в Корбей, а оттуда король отправился брать в осаду Этамп. Утром, в день отъезда, когда Лапорт еще завтракал, ему пришли сказать, что король его вызывает; Лапорт тотчас же поднялся из-за стола и направился к его величеству.

— Возьми, Лапорт, — сказал король, вынимая из кармана полную пригоршню золотых монет, — эти сто луидоров, которые прислал мне господин главноуправляющий финансами как на мои развлечения, так и на подарки увечным солдатам, и прибереги их для меня.

— А почему бы, ваше величество, — спросил Лапорт, — вам не держать их у себя?

— Да потому, — ответил король, — что у меня очень высокие сапоги, и, если я положу деньги в карман, они, боюсь, будут мне мешать.

— Да, если они будут лежать в карманах штанов, — промолвил Лапорт. — Но почему бы вашему величеству не положить их в карман камзола?

— Ты прав, — сказал король, довольный тем, что может иметь при себе сто луидоров, — они побудут у меня.

Однако королю не суждено было долго владеть этой круглой суммой. То, каким образом он их лишился, достаточно характерно для того, чтобы мы рассказали здесь об этом. Вдобавок, это еще один штрих к портрету человека, который мы намереваемся сделать как можно более похожим на оригинал.

Во время пребывания двора в Сен-Жермене первый гардероб-лакей Моро потратил на покупку перчаток для короля одиннадцать пистолей из собственных средств. А поскольку, как уже было сказано, при дворе все крайне нуждались в деньгах, то отсутствие этих ста десяти ливров весьма стесняло славного слугу; и потому, узнав, что король получил сто луидоров, Моро попросил Лапорта поговорить с королем о возврате ссуды. Лапорт пообещал исполнить эту просьбу в тот же вечер.

Из Корбея двор отправился на ночлег в Мениль-Корнюэль, где король отужинал у его высокопреосвященства. В девять часов вечера Людовик XIV вернулся к себе, и Лапорт, раздевая его, сказал:

— Государь! Когда мы находились в Сен-Жермене, Моро ссудил вашему величеству одиннадцать пистолей, а поскольку в том затруднительном положении, в каком мы в настоящее время находимся, все крайне нуждаются в деньгах, я обещал ему попросить эту сумму у вашего величества.

— Увы! — печально промолвил король. — Ты слишком поздно взялся за это дело, мой дорогой Лапорт. У меня нет больше денег!

— На что же вы истратили их, государь? — спросил Лапорт.

— Я их не истратил, — ответил король.

— Вы, верно, играли у кардинала в карты и потратили все эти деньги?

— Нет, ты ведь прекрасно знаешь, что я не так богат, чтобы играть в карты.

— Погодите, погодите, государь, — произнес Лапорт, — я, кажется, догадываюсь, в чем дело: бьюсь об заклад, что кардинал забрал у вас ваши деньги!

— Да, — с тяжелым вздохом выдавил из себя король, — теперь ты сам видишь, что зря ты не взял у меня эти деньги сегодня утром.

И в самом деле, кардинал узнал о непривычном богатстве своего царственного воспитанника и так или иначе обобрал его.

Как уже было сказано, король отправился осаждать Этамп, и в действительности именно там он получил боевое крещение. Держался он достаточно твердо, хотя три или четыре ядра пролетели настолько близко от него, что он слышал их свист. Когда вечером все прославляли его храбрость, он обратился к Лапорту, находившемуся около него все время:

— Ну а ты, Лапорт, боялся?

— Право, нет, государь, ни минуты.

— Стало быть, ты храбр?

— Государь, — ответил Лапорт, — будешь храбр, когда за душой у тебя нет ни гроша!

Король засмеялся. Однако лишь камердинер, герцог Анжуйский и, возможно, Мазарини поняли эту шутку.

Однако юному королю было горько видеть больных и изувеченных солдат, которые протягивали к нему руки и просили у него милостыню, в то время как он не мог достать из кармана ни единого су, чтобы облегчить их нищету.

Но ужасна была нищета не только солдат, но и народа. Везде, где проезжал двор, крестьяне кидались к нему, надеясь обрести в нем защиту от грабежей со стороны солдат, разорявших деревни. При этом они приводили с собой скот, который вскоре подыхал с голоду, поскольку его хозяева не отваживались выводить его на пастбища; затем, когда подыхал их скот, они испускали дух сами, ибо, не имея ни хлеба, ни вина, не находя другого укрытия от дневного зноя и ночного холода, кроме днища повозок и телег, стоявших на улицах, они заболевали лихорадкой и умирали сотнями. Страшно было видеть, как умирали мужчины, но еще ужаснее было зрелище умирающих матерей, ибо их дети, плача подле них, умирали в свой черед от жажды и голода. Однажды, проезжая по мосту в Мелёне, король увидел женщину и трех ее детей, лежавших рядом друг с другом; мать и двое детей уже испустили дух, а третий ребенок, которому было всего лишь несколько месяцев, был еще жив и сосал ее грудь.

Удивительно для окружающих было то, что королева, которая, казалось, принимала близко к сердцу эти беды, говорила, что виновники столь великих несчастий должны будут дать Господу Богу полный отчет за свои дела, но забывала при этом, что в день Страшного суда отчет потребуют и у нее.

Тем временем мадемуазель де Монпансье, которой нечего было больше делать в Орлеане, страшно заскучала там и решила покинуть город. Уехала она оттуда 2 мая, сопровождаемая г-жой де Фиески и г-жой де Фронтенак; то были ее верные подруги, и потому герцог Орлеанский адресовал им свои письма так: «Госпожам графиням, генеральшам армии моей дочери, воюющей с Мазарини».