Помоги проекту - поделись книгой:
Немного спустя наш Господь послал ей изрядную благодать. На Страстной седмице она была в восхищении вплоть до Великой субботы и видела всё, что приключилось с Господом нашим. Она убедилась сама, что Его бичевали, привязавши к колонне, и что из Него при третьем ударе брызнула кровь. И Он сказал ей, вися на кресте: «Возлюбленная, вот что Я претерпел ради тебя. А что терпишь ты ради Меня?»
Когда она была юной и не совсем еще выросла, наш Господь сказал ей: «Хочу наделить тебя величавым обликом, и сделаешься ты приорессой, величайшей из тех, что когда-либо были в этой обители, а равно самой блаженной из них[324]. Но Я не смогу продолжать с тобой Моей игры[325], как мог бы, если бы ты приорессой не стала». Она же сказала: «Нет, Господи, не хочу лишиться Твоей благодати!» И тогда Господь наш изрек: «Да будет тебе знамением то, что ты больше не вырастешь и что Я с тобой сотворю великие чудеса».
Она была весьма досаждаема дьяволом. Он советовал ей оставить обитель, и тогда она станет самой богатой и счастливой средь всех в своем роде. А как-то раз он явился ей в образе одной из сестер и, вызвав из хора, сказал, что она-де должна послужить кое в чем некоторым женам. Но едва она вышла из храма, как дьявол исчез. Через некоторое время она была на молитве, и он сказал ей: «Ну, довольно, довольно молиться! Когда состаришься, ничего другого делать не сможешь». Но она отвечала: «Что же, тогда у меня всё впереди».
Дьявол явился к ней ночью и хотел прочитать ей некое послание. Но тут явился ангел ее, выхватил у него это послание, стер дланью то, что в нем было начертано, и бросил его пред постелью, сказав: «Прекрасная возлюбленная, я пришел тебе на подмогу. Если бы ты услышала это послание, то тебе было бы невозможно обрести снова чистое сердце». А утром послание обнаружили. В нем всё было вытерто ангельской дланью.
Когда ей предстояло принять на себя обет послушания[326], приоресса воспротивилась этому, ибо ее отец был из числа прокаженных. Она же так опечалилась, что поспешила к распятью — его показывают и сегодня — и рыдала так горько, что ступни у нашего Господа сделались мокрыми. Тогда Он снял руку с креста, поднял Альхайт и сказал: «Подымайся, Я Сам тебе помогу принять обет послушания». А вскоре произошло вот что: Прайтенштайнер обвинил приорессу в том, что она его предала, и той пришлось нежданно-негаданно отбыть в Регенсбург, к «Святому Кресту»[327], и там задержаться. Тогда избрали новую приорессу, и та позволила ей принять обет послушания.
Однажды обезглавили одного благородного человека, который для одной из сестер был дороже всех прочих людей. Об этом было никому не известно. Альхайт отправилась к ней и сказала, что за него нужно молить Бога и что он лишен своего тела. А произошло сие далеко от обители.
Одного брата проповедника звали Конратом Айштетским[328]. Сей долгое время был духовником нашего монастыря и питал к Альхайт великую приязнь из-за ее святости. Ей была дарована благодать: когда тот читал мессу, было ли это далеко или близко, она видела в его руках тело нашего Господа. Если же он делал что-нибудь наперекор Богу, она сие открывала ему, когда он к ней приходил. И вот однажды случилось, что он явился, дабы собирать милостыню в податном округе монастыря[329]. Она подошла к нему с просьбой дать ей тела нашего Господа, а было как раз то самое время, когда конвент не должен был его принимать. Брат Конрат сказал ей: «Не могу этого сделать, но должен отправляться за милостыней. Я и так задержался». Она же ответила: «Ну, идите и увидите сами, сколько получите». Он бродил очень долго, но получил не больше, чем три раза по полпфеннига. Тут он уразумел, почему так получилось, и просил ее, чтобы она простила ему. Господь же наш сказал ей: «Я погасил огонь между тобою и им, и огню этому никогда больше не разгореться!» С этих-то она больше никогда не видала в его руках тела нашего Господа, да и больше не знала, что делает он, когда его не было рядом.
Жил один брат проповедник, и был он влюблен в одну женщину[330]. Сия же ему в своей любви отказала, и притом в самых презрительных выражениях. Он пожаловался на это нашему Господу, пока держал Его в своих руках. Находясь в хоре, Альхайт услышала это и сказала той самой сестре: «Будь терпелива! На тебя падут великие беды, я слышала, как священник пенял на тебя нашему Господу, пока Он был у него в руках».
Однажды она была восхищена в Вифанию, в тот день, когда Он воскресил из мертвых Лазаря[331]. Она сидела рядом с ними за столом и видела все блюда, которые они вкушали. А тут Андрей и говорит: «Дайте-ка этой прекрасной поклоннице посидеть подле нашего Господа». Так оно и случилось.
По благодати временами случалось, что она могла толковать сложные книги, и вовсе не хуже, чем какой-нибудь изрядно обученный поп. Когда же время сие миновало, то она уже не могла этого делать, ибо была неучена.
Альхайт была весьма утонченной особой. Из-за чрезмерной любви нередко бывало, что она многое делала, не владея при этом телесными чувствами. Как-то раз она зашла в храм, собираясь отыскать там одну из сестер, но увидала ковчежец, в котором находилось тело нашего Господа, и стала подпрыгивать, петь, бросилась навстречу ему от захлестнувшей ее радости. Если она выполняла какую-либо работу, то все ясно видели, что она трудится, лишившись всех своих чувств, ибо чувства ее были в Боге. Когда вечером, уже после трапезы, она отправлялась в сад и слышала от какой-нибудь из сестер сладостное слово о Господе, то, выйдя из себя самой, начинала скакать от дерева к дереву и прижимать каждое к сердцу. А если ее спрашивали, что она при этом имеет в виду, то она говорила: «Для меня, воистину, всякое дерево словно Господь наш Иисус Христос». Затем, направляясь в спальню, она всегда говорила: «Ах, милостивый Господи, Иисусе Христе, давай же взойдем друг с другом на гору».
Как-то случилось, что она читала стихи за оба хора. А приоресса сказала: «Ты поступаешь словно гусыня. Пой в своем хоре и оставь другой хор в покое!» Она же стала размахивать руками, думая, что она и есть гусыня, пока приоресса не сказала: «Ты не гусыня». И только тогда она оставила свое озорство.
Однажды должны были взвешивать мак, а она залезла в мерную чашу. Когда же брат велел ей выбираться наружу, она отвечала: «Не хочу вылезать, ибо вижу рядом Господа моего Иисуса Христа. Хочешь — полезай ко мне? Он такой милый, тебе, как и мне, будет на Него приятно взглянуть». Брат немного помедлил и снова сказал: «Мне нужна мерная чаша!» Она же в ответ: «Конрад, оставь-ка свой гнев, я не вылезу, покуда Он здесь у меня. Хочешь, залезай к нам вовнутрь. Я знаю точно: будь тебе так же хорошо, как мне, ты ни за что бы не вылез!» Вдруг брат воспламенился любовью, так что, разразившись плачем и воплями, бросился через ворота наружу, она же оставалась во благодати довольно долгое время, а потом уже вылезла.
У нее были брат и невестка, у которой нередко случались выкидыши. Альхайт послала за ними обоими и сказала ему: «Брат, посмотри, разве тебе не известно, что на тебе Божий гнев? Ты же знаешь, что переспал со своей тещей. Вот почему все твои дети умирают еще до рождения. Посему покайся и стань духовным лицом, и она тоже пусть станет, или пребывающий на вас гнев Божий умножится». Они прислушались к ее совету. Брат стал тевтонцем, а невестка ушла в нашу обитель. И часто случалось, что нашим Господом ей открывались как благодеяния, так и пороки людей.
Когда наступило время и ее святая жизнь приближалась к концу, она вызвала некоторых сестер и сообщила им о предстоящей ей смерти. А они ее вопрошали: «Дорогая Альхайт, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что должна с нами проститься, пока служат мессу в день святого Петра, и когда говоришь: “Если переживу день святого Петра, то в этом году не помру?”» А она им в ответ: «Сегодня миновало как раз тридцать лет с того самого дня, когда наш Господь сказал мне: “Возведу тебя на Масленичную гору и увенчаю великою славой. Во время, когда поет жаворонок, воспоешь пред Моей Святой Троицей”. И я спросила Его: “Любезный Господи, а когда поет жаворонок?” Он же ответил: “В день святого Петра, Kathedra”[332][333]. Вот почему я считала всегда свою жизнь по этому дню, ибо тогда ей наступит конец».
Была еще другая сестра, которая не поверила, что Альхайт предстоит вскоре скончаться. Альхайт пошла к ней и сказала: «Готовься, ибо умрешь раньше меня». Так оно и случилось.
Сия святая сестра почила в пятницу в полдень, накануне дня святого Петра, как во всеуслышание много раз сама говорила: «Возликуй, душе моя, возликуй, в следующее воскресенье быть тебе в вечной радости!» Когда она возлежала мертвой, то была краше и милей, чем когда-либо раньше.
Когда возвестили в било о кончине этой жены, некий голос сказал одной престарелой особе: «Сестра, ныне сидящая на соломе, достойна того, чтобы без промедления взойти к небесам». Едва взошла она в лазарет, так тотчас увидела сестру, сидящую на соломе, ее звали Рицей из Элленбаха[334]. Сия преставилась на четвертый день после сей святой Альхайт. Когда она уже почила, Господь наш сказал господину Фридриху, старому капеллану:[335] «Не подобает оставлять большого служения из-за служения малого», имея в виду, что негоже пропускать постную мессу ради «Requiem etemam»[336][337] или приостанавливать ее из-за святой Рицы.
Была одна жена, ее звали Альхайт из Херспрука[338]. В нашу общину она пришла вместе с супругом. Его звали Генрихом, и он дал конвенту изрядную сумму для возведения построек. Она служила сестрам в великой любви, и когда ей давали какое-нибудь поручение, то всё собрание радовалось. Когда ей настало время помирать, то она во всеуслышание объявила и сказала конвенту: «Любезные жены, хочу открыть вам, что в то время, когда я еще жила в Нюрнберге, упрашивал меня мой супруг, чтобы я ушла в сей монастырь, а я не желала этого сделать. Немного спустя явился мне святой Доминик в соборе Святого Себальда[339], но я и ему отказала. Затем мне явилась Мария, Мать милосердия, и молила о том же. Она торжественно обещала посетить меня вместе с Сыном своим в час моей смерти. Милые жены, оставайтесь при мне, дабы не пропустить как-нибудь, когда Он придет и будет со мною». Так оно и случилось. Оба пришли к ней и явили Свои пресветлые лики, сказав, что она — одна из избранных, что Они сотворят с ней особую милость и явятся к ней, покамест она не преставилась, еще один раз. Она поведала сестрам об этом, показала им, где Оба стояли, и открыла, во что Они были одеты. Потом она сказала женам: «Милые сестры, не пропустите Их, когда Они будут здесь снова». Произошло же всё так: накануне Пальмового воскресенья справляли день нашей Владычицы[340], наш Господь прошел среди храма, когда пели «Те Deum laudamus»[341][342], стих «Et laudamus nomen tuum in seculum»[343], и оставался внутри до тех пор, пока не закончили петь. Пред Ним преклонился целый конвент, но Он был незрим; и только Шенкин, приоресса, одна Его видела, каким Он был в тридцать лет. После «Те Deum laudamus» Он вышел из хора и направился к болящей сестре, как ей обещал. И вот, она воскликнула громким голосом: «Господь наш пришел и Его любезная Матерь Мария!» Тут все жены попадали ниц перед Ним и просили ее, чтобы она молилась [Ему] за конвент. Ну, вскоре вышла она из себя и принялась нежно беседовать с Господом нашим. Слова, коими она обращалась ко Господу, сестры слышали очень отчетливо, а Его слов не слышали вовсе. Когда же она снова возвратилась в себя, они спросили ее, помолилась ли она за конвент. И она отвечала: «Он осенил вас всех крестным знамением». На том и случилась ее блаженная кончина.
Проживала у нас одна сестра по имени Кунигунта Айштетская[344], и была она внучкой основательницы монастыря. Как-то после заутрени, когда начинало светать, она вышла из хора и тут услыхала, как капеллан читал мессу. Встав около двери на том самом месте, где каменная лестница уходила внутрь храма, она посмотрела туда, где теперь находится кухня, а тогда там стояла огромная, прекрасная липа. Все свои листья она преобразила в утренние звезды. Внизу сии были больше и краше, и так продолжалось до середины. Вверху же они изменялись, и чем выше, тем меньше и меньше становились они. Где начиналась вершина, там они сходили на нет, подобно луне, которая убывает. И все висели в своей собственной силе. Если одна из них исчезала, то на ее месте являлась другая. А когда взошло природное солнце, оно пролило свой свет на те звезды, и началось такое сверканье, что сие человеку невозможно представить. Ну, оставила она капелланову мессу и пошла под дерево. А там увидала двух птиц, сидящих на нижних ветвях. Величиною были сии словно французские голуби, да и своим внешним видом весьма походили на них. Они были чисты и прозрачны, будто сделаны из стекла для зеркал, и напоминали драгоценные камни, в которые можно смотреться. Сие видение продолжалось, пока другой раз не пробили к первому часу. Звезды исчезли, и дерево получило обратно свои природные листья. Сестра пошла к первому часу, но не могла забыть того великолепного зрелища. Едва началась тихая месса[345], ее вдруг спросил некий голос: «Хотела бы знать, что значит оное видение?» Сестра отвечала: «Да, и даже весьма». — «Оно означает, что в самом начале в этой обители проживали святейшие и наиболее благодатные люди, каких только можно сыскать. В предведении нашему Господу открыта всякая вещь: когда сей монастырь достигнет Божией благодатью своей середины, то благодать приуменьшится, но отнюдь не исчезнет. Пока сия обитель стоит, Господь наш всегда будет иметь в ней кого-нибудь, на ком пожелает явить особую благодать. Кому Он ее захочет подать, тех здесь Сам соберет. И чтобы ты поверила Моим словесам, да будет тебе знаменьем вот что: две птицы, коих ты видела, означают, что два весьма святых человека, проживающих ныне в обители, вскоре покинут вас». Прошло немного времени. Едва месса закончилась, она собралась отправиться туда, где трудилась, ей сообщили, что вот-вот умрет Альхайт из Ингельштата[346]. Да и келейница ее, тоже святой человек, почила вскоре после нее.
Ну, а теперь я вам хочу поведать об этой святой Альхайт из Ингельштата, а равно о том, каково было ее житие. Прежде чем прийти к нам, она была бегинкой. Предписанное Орденом правило, а особо молчание, она соблюдала так строго во всём, что никогда не прерывала его ни в одном месте, где надлежало молчать. Когда стояла в хоре, хорошо было заметно, что, если не кланялась, она постоянно твердила лишь: «Иисусе Христе, Иисусе Христе». Находясь средь людей, она была с ними так добра и проявляла столько заботы о них, что те, кто был рядом, благодаря ей исправлялись. Наш Господь промыслил о ней, чтобы ее обвинили, что она-де из числа прокаженных, и изгнали из монастыря. Тогда он сказал ей: «Не печалься, что тебя удалили от людей! Я Сам стану Супругом твоим». И сие Им было исполнено. Жизнь, в которой она подвизалась, была настолько святой, что едва ли такую можно было сыскать у кого-нибудь из людей. Она не вкушала ничего, кроме отвара из гороха, всякий день подвергала себя бичеванию и бодрствовала целую ночь напролет вплоть до заутрени. Если же у нее спрашивали, отчего она бодрствует до заутрени, а не после нее, она говорила: «Оттого, что до заутрени у Него нет никого, кто бы Ему послужил, а после нее у Него таких много». И вот, когда она прожила много лет в столь святой жизни ради нашего Господа, Он явился ей Сам, поведав, что желает забрать ее в вечную радость. У нее с детства была близкая подруга по имени Мехтхильта Крумпзитин. Сей тоже явился Господь наш в ту ночь и сказал: «Желаю забрать к Себе подругу твою». Встретившись утром, обе рассказали друг другу о том, что услышали. Тогда Альхайт сказала Мехтхильте: «По всему видать, что у тебя чистая душа, ибо Он с тобою беседовал точно так же, как и со мной».
Однажды ночью они вместе читали заутреню, и читали так благоговейно, что ни разу не подняли глаз. Вдруг Альхайт обернулась и очень внимательно посмотрела на Мехтхильту. Сие показалось той странным, а утром она спросила ее: «Отчего ты так пристально смотрела на меня ночью?» Альхайт отвечала: «Я отчетливо ощутила присутствие нашего Господа, и мне показалось, что Он благоволит тебе больше, чем мне. Вот отчего я не могла удержаться, чтобы так пристально посмотреть на тебя».
Когда сия Альхайт находилась уже на смертном одре, она сказала: «Я возлежу, словно в прохладной росе». Она изрекала нежнейшие и весьма сладостные словеса, и все сердца, что собрались подле нее, ими воспламенились. Тогда она в тайне от всех призвала свою подругу детства и с великим благоговением благодарила ее «за службу, которую ты мне когда-либо оказывала, и за то, что ты мной, когда я страдала, никогда не гнушалась, а также за то, что поддерживала меня с такою любовью. А теперь скажи мне, чего ты желаешь от Бога, ибо Он даровал мне, что чего бы я у Него ни попросила при смерти, то Он исполнит». Та отвечала: «Не хочу ничего, кроме того, чтобы ты Его попросила, чтобы сделаться мне совершенной». Альхайт сказала: «Открою тебе, что ты почишь не здесь, но будешь выбрана приорессой в Аурахе[347], и там же тебя погребут».
Ну, а теперь мне хочется рассказать вам об этой самой Мехтхильте Крумпзитин. Будучи на четырнадцатом году жизни, она как-то раз простерлась пред алтарем и так раззадорила чувства, что у нее через уста, нос и уши хлынула кровь. И она сказала, что впредь никогда не будет стремиться к Богу меньше, чем к работе. Сие она доказала [на деле]: сидя целый день за прялкой, она напрядала совсем не много, но, соснув ночью часок-другой, поднималась и проводила всё время в размышлениях о нашем Господе. Сия была праведным человеком, а потому немало страдала. На протяжении всей своей жизни она была подобна светильнику, и, когда стала нашей приорессой, даже внешние люди были покорены ее житием и испытывали великую любовь к тому делу, которому она себя посвятила. Его же она исполняла с великим усердием.
Когда настало время и наш Господь пожелал совершить Свое дело, как то Им и прежде было открыто, Мехтхильта была избрана [приорессой] в Аурах. Прибыв туда, она никак не могла утишить в своем сердце великого благоговения. Как-то раз ночью, стоя перед своей постелью на молитве, она вышла из себя. За ней три раза заходила одна сестра из мирянок, управлявшая странноприимным домом, с просьбой спуститься к гостям. Но та не помнила этого мира из-за божественной благодати. Тогда сестра сошла вниз и сказала о приорессе: «Она покраснела ниже глаз, наподобие розы. Наверное, выпила вина». Приоресса же узнала в духе о сказанном, утром послала за своей сестрою по плоти и сказала ей: «Выслушайте правду, которую я поведаю о себе. Когда я на молитве и немного не в себе, исполняйте мои обязанности вместо меня. Недавно из-за меня впала в соблазн одна сестра из мирянок. Она говорила скверно обо мне. Запомните нынешний день! В этот же день через год она оставит сей Орден и никогда больше в него не вернется».
Когда, будучи поборницей своего Ордена и всяческой праведности, сия жена достойно завершала свой земной путь, ей явился Господь наш и торжественно клялся, что возьмет ее из этой юдоли в вечную радость. Она же послала за своими сестрами по плоти и сообщила об этом. Те горько расплакались и просили ее умолить нашего Господа, чтобы Он оставил ее здесь подольше. Она, однако, им возразила: «Не желаю этого делать. Мое сердце так тоскует по Нему, что я не могу больше без Него обходиться». Вскоре после сего настал час кончины. Приобщившись Святых Тайн перед смертью, она сказала своим сестрам: «У меня ничего не болит, и если бы я не запрещала себе ради людей, то пошла бы, куда захотела. Затворите комнату, я покажу вам». Она встала и прошлась так же легко, как это некогда делала.
Когда ее святая душа собиралась отделиться от тела, одна из сестер увидела в духе, что душа благодарит все члены и каждый по отдельности за то, что он так верно служил Богу.
В деревне Энтенберг[348] был некий ребенок, возвещавший многое из того, что имеет свершиться в будущем. Проживал же он у одной бегинки. Сей говорил: «Тетя, я видел отверстые небеса и как туда только что вознеслась приоресса из Аураха». Та же возразила: «Нет, ты, наверное, ошибся». Но ребенок сказал: «Выйди и посмотри!» Так тетка и сделала и узнала: в это самое время та умерла, как и говорил ребенок.
Одну сестру звали Ирмгартой Айхштетской. Она была исполненным любви человеком и имела добродетель, состоявшую в том, что охотно изучала всё, относящееся к божественной службе. Пред кончиной она слегла и лежала уже второй год, у нее пошли дыры [по коже], и из них сочилась кровь. Находившиеся при ней жены, движимые состраданьем, убеждали ее молить Бога о том, чтобы Он ее освободил от таких болей. Она же говорила: «Неужто вы не можете вытерпеть то, что могу вытерпеть я? Не хочу просить Его о том, чтобы Он забрал у меня сии боли. При всех этих болях в мое сердце ни разу не закрадывалось нетерпения». И, сказав это, она как-то по-доброму засмеялась. Однажды ей сказала некая жена: «Воистину, ты терпелива: вот, одна сестра видела, как ты лежала в спальне, облеченная светом». Она же воскликнула: «Неужели сестра не могла промолчать! Я скрывала, что сподобилась великой благодати, ибо узрела Святую Троицу в образе трех Лиц. Сии преобразились в единое Лицо. Видела и Владычицу нашу Марию, как она держала у себя на коленях Господа нашего. Оба сказали, что обойдутся со мной так же милостиво, как и с другими. И я уразумела сие так: Он хочет поступить со мной так же милостиво, как с прочими святыми девами. Сего мне вполне достаточно». После этого она почила в Бозе, а потом явилась и сказала, что вскоре взошла к небесам. А то, что ей предстояло претерпеть, она предсказала задолго, говоря: «Я еще буду лежать, подобно агнцу».
Одну сестру звали Гедраутой фон Хаппург[349], она была весьма набожна, строго держалась правила Ордена и была праведным человеком. Как-то ее попросила одна из подруг детства, чтобы она поговорила с ней по окончании вечерней молитвы. Но сия отвечала: «Найдется ли такой человек, ради которого я прервала бы молчание после вечерней молитвы?»
Если она не молилась, то вдохновенно рассуждала о Боге. Если была с мирскими попами либо среди незнакомцев, то беседовала с ними о Боге столь сладкоречиво, что те начинали рыдать.
В тот год, когда померла, она всякую ночь поднималась и пела зычным голосом. Если сестры спрашивали у нее, отчего она поет во сне, она отвечала: «У меня ликует душа, ибо к ней приближается вечная радость». Когда приблизилась смерть, она послала за женами и сказала: «Милые детки, нынче я узрела во сне, что ко мне явился некий юноша удивительной красоты и сказал, что меня вызвал к своему двору некий Король и мне пора собираться в дорогу. Я ему возразила: “Прошло много лет, как я оставила двор и разучилась правилам вежества, да и нет у меня красивых нарядов”. Он отвечал: “Не заботься об этом, тот Король, к чьему двору тебя пригласили, сможет тебя хорошо обучить и даст тебе прекрасные платья”. Благодаря этому сну я уразумела, что должна умереть. Уложите же меня в лазарет». Когда она туда шла, то по дороге увидела яблоню, та удивительно красиво цвела. Гедраута сказала: «Дайте мне немного постоять под деревом». Вдруг она принялась горько рыдать и сказала: «Ты была еще недавно сухой, а теперь столь прекрасно цветешь. Я же так долго в монахинях, а всё никак не исправлюсь!» Затем она приобщилась Святых Тайн и упокоилась с миром.
Одну сестру звали Альхайт из Гриндлаха[350]. Сия была некоторое время перед смертью больна, а когда умерла, то явилась одной надежной жене. Та спросила, как с ней обстоят дела. Альхайт отвечала: «Ныне я в Царстве Небесном, и сквозь меня светит Святая Троица, наподобие солнца. Я стала подобна некоему образу, проглядывающему через кристалл. Так сияет во мне Божество. Сию благодать я заработала тем, что мое сердце было во всякое время с Богом».
Одну сестру звали Хедвигой Регенсбургской, она была весьма и весьма престарелой. Сия хотела избежать [пения в] хоре, ибо ничего в нем не смыслила. Тогда ей сказал некий голос: «Ступай в хор, здесь снаружи ты разумеешь так же мало, как и внутри». Тогда она возымела столь большую любовь к хору, что стала его ревностно посещать, как бы больна ни была. А однажды меж двумя звонами, когда созывали к заутрене, ей явился Господь наш, каким Он был в тридцать лет. А она сказала Ему: «Возлюбленный Господи, мне теперь нужно читать заутреню».
Однажды во время коллаций[351] она стояла в хоре, конвент между тем сходился к вечерней молитве. И тут все заметили, что ее сердце светится сквозь одеяние, наподобие солнца, как бы через стекло.
Когда Хедвига была еще бегинкой в миру, король Конрад дал своим ратникам власть над женами в духовном чине[352]. Она находилась в нужде и опасности, бежала, ибо опасалась за свою честь, а в сердце у нее запечатлелись такие слова:
Эти самые слова так пришлись ей по сердцу, что впредь она напевала их снова и снова, если хотела порадовать себя, вспоминая о том, как оными словами Бог утешал ее в скорби.
Прежде чем скончаться, сия Хедвига хворала, однако в болезни была весьма терпелива. И вот случилось, что как-то в день Сретения, когда конвент был на процессии[354], ей явилась Владычица наша Мария — вместе со своим возлюбленным Сыном, сия участвовала в ходе вместе с общиной. Затем она приблизилась к постели Хедвиги и прорекла: «Готовься, скоро отыдешь в вечную радость. Там Мы, я и мой Сын, воздадим тебе за всё, что ты выстрадала за Нас». Через несколько дней после этого она умерла. Но, прежде чем упокоиться с миром, поведала об этом одной женщине, бывшей у нее келейницей.
А одну сестру звали Димут Нюрнбергской. Сия была тою самой, что жила среди первых сестер и никогда не была в восхищении[355]. За всю жизнь Бог так и не сподобил ее особенной благодати. И, однако, она была святым человеком, как в жизни, так и в том, что касалось орденского устава: в бдении, посте, в молчании и молитве. Когда она должна была уже вот-вот умереть, то повторяла нам снова и снова, как следует угождать Богу. Сия испытывала столь великое томление по телу нашего Господа, что, когда его проносили чрез лазарет и собирались дать какой-нибудь другой жене, она не могла удержаться и громким голосом вопила: «Увы, дайте же его и мне!»
После своей кончины она явилась одной из жен в свете и без всякого серого цвета, ровно так, как ходила прежде в орденском облачении[356]. Та принялась ее уговаривать, чтобы она ей поведала, что с нею случилось в последний час. Димут сказала: «Со мною всё благополучно, и слава Богу, что я когда-то родилась человеком. Бог даровал мне при кончине три сугубых благодатных дара[357]. На меня снизошел Святой Дух в образе великого пламени, и я подумала, что комната вот-вот загорится. Посему я сказала некоторым сестрам, — и Димут назвала их: — “Не погасите ли его?” Второй же дар был таким. Когда я маялась по телу нашего Господа, явился святой Мартин в образе епископа. Он был в роскошном епископском облачении и преподал мне в последний мой час тело Господне. А третий дар заключался в том, что моя душа беспрепятственно и безо всякой заминки взошла из моих уст к небесам, и весь мой путь был увешан горящими лампадами, как о том написано в легенде о святом Бенедикте»[358]. Вопрошавшая сестра раньше об этом ничего не слыхала. Она спросила, следует ли ей молчать об услышанном. Но Димут отвечала: «Ты должна об этом рассказать. Я для того и вернулась, чтобы возвеличилась слава нашего Господа». И пока вечером по ней пели вечерню[359], той сестре явилось в духовном видении, что наш Господь указывает на Димут ангелам и святым со словами: «Посмотрите, на земле у Меня было еще одно сердце, которое воистину любило Меня».
Другую сестру звали Бертой Макерин Нюрнбергской. Она болела уже задолго до смерти, и болезнь ее сопровождалась многими болями, хотя расслабленной она не была. Когда ее предупреждали о близкой кончине, она всегда говорила: «Я не умру ни за что, если только не придет царь Давид и не извлечет звуками арфы мою душу наружу». По наступлении времени, когда Бог восхотел положить ее страданьям конец, она после вечерни послала за приорессой, чтобы та поскорей приказала ее соборовать. Но все жены были против этого и говорили: «У тебя нет никаких признаков скорой кончины, ты нередко чувствовала себя много хуже». Берта, однако, не хотела оставить того, что затеяла, и ее пришлось соборовать, она же сказала племяннице: «Оставайся сегодня со мною и не ложись спать». Так та и сделала и сидела подле нее, а Берта с нею беседовала, и притом очень разумно (с нею такое бывало время от времени), особенно же о том, как ей довелось пострадать. Когда наступила полночь, она воскликнула: «Благо мне, что я некогда родилась человеком! Я слышу самое сладостное бряцание струн, какое едва ли когда-нибудь доводилось услышать хотя бы одному человеку. Я умираю, молитесь обо мне!» Спустя немного времени, когда конвент читал заупокойную[360], она преставилась.
Некую сестру звали Гует из Дитенхофена[361]. Она пришла к нам вместе со своею сестрой из «Святого Креста» в Регенсбурге[362]. Сия была очень набожным человеком. А незадолго до ее кончины перед нею в образе малого Дитятки играл наш Господь и обещал поступить с ней по Своей милости. Вскоре после этого она умерла.
Другую сестру звали Альхайт Ортлибин Нюрнбергской. Однажды ночью она забрела в спальне не туда, ибо огонь был погашен. И тут ей явился Господь наш в великом сиянии и Сам отвел ее в келью. Он беседовал с ней весьма милостиво и хотел сделать ей много добра. И тогда она спросила Его: «Господин, кто же ты?» А Он ей в ответ: «Меня зовут Rex regum et dominus dominancium; Я — Царь царей и Господь господствующих».
Пребывая в послушании, она испытала много скорбей и из-за этого стала очень больной, хотя, хворая, болей не испытывала. И вот, когда Бог захотел прибрать ее к Себе, ей явился святой Иоанн Креститель и сказал: «Сообщаю тебе о Господе нашем Иисусе Христе, что Он даровал тебе обетование вечной жизни. Сей воздаст тебе за всё то, чем ты Ему некогда послужила. Твоя матерь, твои брат и сестра дожидаются тебя с великим нетерпением». На том и почила она блаженной кончиной.
Они привели с собой двоих ребятишек из Нюрнберга[363], где их подобрали. Им не было еще и десяти лет. Одного ребенка звали Альхайт. [Впоследствии] она служила долгое время регентшей и стала человеком, украшенным всяческими добродетелями. Кроме того, сия ухаживала за всеми больными на их больничных ложах. И чем больше они были перемазаны нечистотами, тем более охотно она им прислуживала. Когда она умерла, одной сестре явилось в духовном видении[364], что над ее гробом стоит наш Господь, каким Он был в тридцать лет, и говорит: «Внемлите, здесь лежит возлюбленная [Моя]».
А другую звали Ейт. Перед кончиной она была отделена от людей. Ей-то как раз и прислуживала упомянутая выше Альхайт, пока и сама не обессилела от болезни. Когда прекратилось сие верное служение, Ейт ослепла и не имела больше никакого плотского утешения. И тогда перед нею стали играть и всячески ее ублажать сверх всякой меры прекрасные дети. Ученые же люди полагали, что то были ангелы и они-де утешали ее, ибо у сей была отнята всякая радость.
А одну сестру звали Мехтхильдой фон Найтштайн, она прибыла к нам из двора графа фон Хирцберг[365] и стала усердной служительницей Божией. Сия проводила всякий день в молитве и плаче, прося Бога о том, чтобы Он даровал ей благую кончину. И Бог ее просьбу уважил, послав ей блаженный конец. После смерти она возвратилась и поведала, что Бог-де даровал ей безмерную награду за то, что она оставалась верной нашей общине, а особо за то, что ей довелось претерпеть в должности приорессы.
У нее была племянница, которую звали Софией фон Найтштайн. Она умерла прежде своей тетки, на двадцать четвертом году жизни, будучи человеком в самом расцвете сил. Когда сия лежала на смертном одре, то оказалась в восхищении. Вернувшись в себя, она изрекла: «Я была на том свете, увидела и услышала столько, что, проживи я еще пятьсот лет, не сумела бы поведать всего, что узнала». И тогда воспела она некое песнопение, которого никто не разумел, кроме последнего слова, а слово это было «Мария». Потом она сказала: «Мне открылось, что я — одна из спасенных, а раньше не знала об этом». На другой день она умерла, а испуская последний вздох, воспела слова: «Salve regina[366], славься, Царица», и пропела их сладостным голосом. Будучи мертвой, сия явилась одной из сестер, достойных доверия. Она сказала той, что когда затянула «Salve regina», то явилась Владычица наша Мария в фиолетовой мантии, а вместе с нею святая Агнесса[367] и множество дев. Едва наша Владычица подняла край своей мантии в направлении недругов, все они бросились прочь. Сию благодать София стяжала благодаря Псалтири, которую прочла стоя в течение дня, хотя при этом три раза падала на пол, поскольку несла в себе смерть. На восьмой день после того она умерла, в день Владычицы нашей Марии.
Одну сестру из мирянок звали Ейт из Унцельховена[368]. Долгое время сия была у нас экономкой. Ее стараниями конвент имел беспечальное житие — уж очень усердной была она во внешних делах. У нее часто бывало искушение уйти из Ордена. Однажды конвент принимал тело нашего Господа. Она же не принимала его, но решила обойти весь монастырь и вдруг увидала, что над крышей хора парит огненное колесо. Она подумала: «А не от Бога ли это видение? Дай-ка я зайду в хор и всё там разузнаю». И вот, едва она вошла внутрь, как тотчас увидела, что с неба в потир нисходит труба, и по этой трубе в него спускается святость[369]. А еще она увидала, что облатка в ладони священника стала малым Дитятей. Священник же преподает Его женам, и по отношению каждой из них Дитя ведет себя так, какова она в жизни: с одними нежно и мило, а с другими не так.
А одну сестру звали Райхгарт. Сия была родной сестрой основательницы монастыря и пришла в нашу общину [несколько позже]. Она была черной монашенкой[370] и была сведуща в высоких искусствах. Придя к нам в монастырь, она предалась с великим усердием храмовой службе и усердно ходила тридцать лет в хор, не пропустив ни единого дня. Тридцать лет она обходилась без мяса, редко ходила в баню, усердно постилась, бодрствовала всякую ночь после заутрени и, по причине великого благоговения, читала не больше трех «Ave Maria». Первую «Ave Maria» читала за нашу обитель и за всех добрых людей, вторую «Ave Maria» — за всех согрешивших, а третью «Ave Maria» — за души в чистилище. Всю свою жизнь она была праведным человеком, но наш Господь никогда не творил с нею особенной благодати вплоть до того времени, когда ее житие приблизилось к завершению. Как-то раз после заутрени лежала она распростертая в хоре пред алтарем. Тут явилась ей наша Владычица, за руку она вела своего Сына Иисуса Христа — Дитя лет десяти от роду. Сей сказал ей: «Восстань, возлюбленная Райхгарт!» И вот, когда она подымалась, наш Господь взял ее за подбородок и изрек: «Время настало, готовься. Твои брат и сестра дожидаются тебя с великим нетерпением. Ты приглашена к вечной трапезе, Я воздам тебе за всё, чем ты Мне послужила». На том самом месте она и почила и сподобилась блаженной кончины. Через несколько дней она возвратилась и поведала, что взошла к небесам не без препятствий. Ее чистилище было на зеленом лугу.
Одну из сестер звали Анной из Вайтерсторфа[371]. Сия была ревностной служительницей Божией, усердно подвизалась на разных поприщах, прилежно трудясь на всяком из них. Она была лекаршей, претерпела из-за этого немало невзгод, но сии страдания были безвинны и вовсе не заслужены ею. Когда страдания миновали, она сказала себе, что ни за что больше не станет занимать видных должностей. Так она говорила в великой печали, бывшей у нее из-за этих связанных со службой несчастий. Через некоторое время, незадолго до Рождества, епископ Николай Регенсбургский[372] уведомил нас, что на праздник пожалует к нам в монастырь. Как она обрадовалась, когда мы получили это известие, прочие жены сему весьма удивлялись. Она же встала и
Когда Анна лежала при смерти и, как нам казалось, не замечала ничего из того, что есть в этом мире, она была удивительно хороша собой. Мы спросили ее: «Каким был Сей, Иисус из Назарета, когда ты Его видела?» И она Его описала. По ее словам, Он был могучим и величественным Господином[382]. Когда настали последние мгновения жизни, вид у нее сделался ужасным. И одной из сестер, стоявшей в это время на молитве, некий голос сказал: «Пойди к сестре, она лежит в великом борении». Едва та к ней пришла, она умерла.
После кончины она явилась той же сестре и поведала ей, что между нею и Богом имеется еще кое-что, но она в этом покуда не принесла покаяния. Потому ей и приходится лицезреть лукавого духа. Он там заставил ее поплатиться за то, в чем она вовремя не раскаялась.
Одну сестру звали Элс фон Зессенхам[383]. Сия родилась высоко в горах и имела супругом своим одного из служащих баварского герцога. Супруг потерял свое тело, она же явилась в наше собрание и стала доброй женщиной. Когда сия пробыла в обители уже достаточно времени, наш Господь спросил у нее: «Элспет, зачем ты ушла на чужбину?» Та отвечала: «Господи, ради Тебя». Он спросил другой раз: «Элспет, зачем ты ушла на чужбину?» Та отвечала: «Господи, чтобы быть и стать к Тебе ближе». Он же сказал: «Ты нигде не будешь Мне ближе, чем в этом конвенте».
Как-то раз она узрела в видении, что пришла в какое-то дивное место, а там была некая прекрасная Дева. И вот явился Господь наш Иисус Христос в образе милого Дитяти и, не преставая, играл с этою Девой. Элс захотелось увидеть, улыбнется ли Ребенок и ей. Она прямо-таки воспылала горячим желанием, а Он ей так и не улыбнулся. После такого видения ее сердце погрузилось в печаль и пребывало в печали денно и нощно. Ей стало казаться, что Он-де ею пренебрег оттого, что она была вдовая и что Он не хочет с ней поступать по Своей милости. Тогда-то Он явился ей в другой раз и сказал: «Разве не может Дитя, прежде чем дарует тебе благодать, приласкаться к Своей Матери и с ней поиграть?» И лишь тогда ее покинула скорбь.
Перед смертью она сильно болела. Тут некий голос сказал ей: «Чего тебе хочется больше: умереть ли постом в день нашей Владычицы или же в Великий пяток?»[384] Она отвечала: «По мне, так лучше помереть в Великий пяток». Так оно и случилось. За четыре дня до кончины ей явился Господь наш. Он милостиво беседовал с ней и поведал, что хочет, чтобы она позабыла всё то, что некогда претерпела. И вот в Страстную пятницу она умерла.
А одну сестру звали Альхайт. Сия проживала на нашем подворье, была бегинкой и была добрым человеком. Обычно она слушала мессу с великим благоговением, и ей было открыто грядущее. Перед смертью она ослепла и не хотела больше ходить на собрание общины[385]. Но голос сказал ей: «Не оставляй сего из-за зрения, ходи туда».
Когда пришло время и Господь восхотел положить ее жизни конец, она лежала в великом благоговении и пела слова:
Эти слова она неустанно пела пред смертью, а особенно в тот день, когда умерла, и за день до того. И она их пела столь долго, что можно было успеть прочитать семь псалмов[387].
Одну сестру звали Кристиной из Корнбурга[388]. Сия была усердной служительницей Господа нашего Иисуса Христа и испытанным другом конвента. Она прилежно посещала хор, ревностно подвизалась во всём, относящемся к хору, а равно в учении, молчании и всех установлениях Ордена. Она была праведным человеком и немало страдала из-за некоторых вещей, хотя имела здоровое, крепкое тело и служила Богу с великим усердием. Прежде она изучала некое утонченное искусство и благодатью Божией сподобилась того, что во время застольных бесед толковала большие и сложные книги[389].
Когда пришло время и Господь наш захотел прекратить ее скорби, Кристину поразила тяжкая хворь. Она приготовилась, ибо думала, что скоро наступит конец. Болезнь, однако, длилась два года. Всё это время она лежала в великих телесных страданиях и в великой же радости, божественном ликовании, как какой-нибудь человек в опьянении. Она ведь и впрямь была опьянена тем кипрским вином[390], что подают в стране ангелов. И сие проявляла она в бурном неистовстве, часто поднимаясь как днем, так и ночью и громким голосом с великою сладостью напевая имя Иисуса Христа. В это время, на Рождество, ей явилась наша Владычица вместе со своим возлюбленным Сыном и с немалой любовью утешала ее, говоря, что вознаградит ее великой радостью за все те страдания, которые ей довелось претерпеть. А немного спустя, в Богоявление[391], на нее снизошел небесный свет, который видела не только она, но и прочие сестры, они же — свидетели этому. Она была во внутреннем восхищении и еще раз узрела Владычицу нашу с ее Чадом во славе и как три Царя ей приносят дары[392]. Затем, когда было освящение нашего храма, после рождества Владычицы нашей[393], она приняла в час первый нашего Господа и, придя в себя, изрекла: «Увы, если бы болезнь позволила мне рассказать вам о тех чудесах, каковые сотворил со мной Бог, которые я увидела и услышала, то об этом толковали бы целых тридцать обителей». Во время мессы Всем святым[394], ночью, ей явился святой Иоанн Креститель, ибо среди всех угодников сей был у нее самым любимым. Он пришел в столь ярком сиянии, что осветились комнаты, и обратился к ней со словами утешения: «Скоро я снова вернусь с великой радостью и награжу тебя за все те труды, которыми ты мне послужила». Она же сказала: «Увы, увы, отчего ты оставлял меня так долго в страдании? Я от тебя этого не ждала». Сию радость она не могла утаить и воскликнула пронзительным голосом, так что проснулись все спавшие в лазарете. Позже, когда пели мессу святому Мартину[395], явилась святая дева Агнесса в великом сиянии и со многими девами и сказала ей: «Радуйся, время настало, Бог позволит забыть тебе то, что тебе довелось выстрадать». Ибо среди прочих дев сия дева была у нее наиболее любимой.
Пятнадцать лет ее мучило искушение. Ей часто казалось, что она из числа тех, кто погиб. В канун Благовещения[396], лишь встала она на молитву, на ум ей пришли такие слова: «Всякий, кто о чем-либо просил нашу Владычицу и говорит, что она отказала в просьбе ему, воистину лжец. Она никогда не отказывала ни одному человеку, если только ее молили с надлежащим усердием». Еще же ей запали такие слова: «Благо всем тем, кто доверился Богу». И она тотчас столь полно доверилась Богу, что с тех пор крепость Божия у нее умножалась всё больше и больше в сравнении с тем, что было доселе. Перед кончиной сия рассказала: с нею-де нередко случалось, что, приняв нашего Господа либо стоя на молитве, она так насыщалась изобилующей благодатью, что становилась подобна бочонку, полному сладкого пития.
Когда пришло время расставаться с сим миром, некоторые из сестер увидели в духе, что ее душа благодарит все члены тела за то, что они старательно служили Богу. Тогда явился Господь наш Иисус Христос и Его любезная Матерь со всем небесным воинством. Она же сказала: «Господи, желаю только с Тобой!» С тем и отправилась она в вечную радость, без всякой скорби и безо всякой помехи. Это открылось после ее кончины некоторым особам.
Одну сестру звали Петерс из Биркензее. Сия долгое время была приорессой[397] и в послушании претерпела немало скорбей. Перед смертью она три дня просидела в келье. И тут явился наш Господь в образе Дитятки. Он был несказанно прекрасен и играл перед нею. Она спросила Его: «Милое дитя, есть ли мать у тебя?» Тот ответил: «Да». Она спросила опять: «Есть ли отец у тебя?» Тот ответил: «Да, мой отец был всегда». И тогда она сказала: «Так вот Ты Кто, Иисус Христос». Он ответил: «А ты — чадо вечного Царства!» После этого она почила праведной смертью.
Другую сестру звали Утой Регенсбургской. Сия исполняла многие должности и посредством того претерпела немало скорбей. Свои обязанности она выполняла с немалым прилежанием. Перед кончиной ее посетили тяжелые хвори, однако и в них она пребывала в неизменном благоговении, так что даже слышала, как ангелы воспевают церковную службу. Тогда она испытала непомерную радость и разразилась ликованием. И все бывшие рядом видели это. Когда же сия принимала нашего Господа, то делала это с такой великой любовью, что всем, кто при этом присутствовал, послужило оное к исправлению.
После кончины ее наш Господь сказал о ней одной из сестер: «Сия следовала за Мной в меру своих сил в подлинном послушании. Так как она никогда не могла делать большего по причине болезни, Я с ней никогда не разделялся».
Одну из сестер звали Димут Эбнер Нюрнбергской. Шел уже шестьдесят шестой год, как она находилась в обители, усердно служа Богу, особенно же сугубой молитвой, и с юных лет занимая в обители самые важные должности. Она была еще совсем молодой, когда ей явился на Пасху Господь наш. При Нем находилась Мария Магдалина, и она слышала и видела всё, что случилось между ними обоими[398]. Впоследствии она рассказала, что много лет назад Господь наш сотворил ей великую радость Своим воскресением.
Когда ей было лет тридцать, наш Господь открыл ей, что охотно поручил бы ее святому Иоанну Евангелисту и святому Мартину, добавив: «Если бы у Меня был кто-нибудь, милый Мне и любезный, то Я бы тому поручил Мою Матерь[399] и поручил бы тебя». Сия стяжала изрядное утешение от Иоанна Евангелиста. Она поручила его всем своим присным, так что те много послужили ему, как и святому Мартину.
Также она получала великую отраду от ангелов и говорила, что запросто узнает своего ангела среди тысяч других. Как-то раз, в день Всех ангелов[400], она услыхала, что ангелы поют респонсорий «Те sanctum dominum»[401]. Дойдя до стиха «Херувимы»[402], они принялись его распевать на три голоса, и стих зазвучал так сладостно, что слушать его не хватало человеческих сил.
У нее было обыкновение всякий день возносить пару молитв святому Гервазию. И тогда ей явился его брат Протасий[403] и сказал ей: «Почему бы тебе немного не помолиться и мне? Я столь же высоко в небесах, как и он. Молись-ка и мне». С тех пор она стала молиться также Протасию.
Еще же сия восхищалась в земной парадиз[404] и нередко говаривала, что знает-де, как там всё устроено, не хуже, чем в [нашей] обители. Она повстречала Илию и Еноха. Они с ней беседовали и показывали ей чудеса, бывшие там. Еще она видела такие деревья, которые имели с одной стороны зрелые плоды, а с другой — только цветки. На некоторых деревах были плоды, еще не созревшие полностью. Те же плоды, что опали довольно давно, были так свежи, словно опали только сейчас. Она видела в раю одну из сестер, умерших в нашей обители. И она спросила у той: «Ты разве еще не на небесах?» Та отвечала: «Нет, почему же, я там». — «Что тогда ты делаешь здесь?» — «Меня послал сюда Бог, ради твоего утешения». — «Ах, вот оно что! Ну, тогда расскажи мне что-нибудь о Его красоте». Та отвечала: «Не вопрошай меня о Его красоте, спроси лучше о Его милосердии. Если бы все листья, каковые когда-либо выросли, и все травы, каковые когда-либо вырастут, — если бы столько было учителей из Парижа, то они и тогда бы не могли полностью изъяснить и вполне описать милосердие, которое обретается в Боге, а особенно милосердие, каковое Он обнаруживает при кончине людей... Но я попробую указать на подобие, чтобы поведать тебе о красоте нашего Господа, хотя это подобие и Его красота имеют общего столько же, как белое с черным. Представь себе храм из чистого, кованого золота. Его озаряют сто солнц, и каждое в семь раз краше и ярче, чем оно есть и освещает золото ныне. Да, блеск был бы великий, но и он не был бы похож на малую толику той красоты, какая обретается в Боге».
Она всякий день созерцала страсти нашего Господа. Когда сие созерцание причиняло сугубую боль, ей приходило на память то или иное [связанное с Его страданьями] чудо, и она размышляла о том, сколь велика в небесах радость святых благодаря Его ранам. Она восхищалась и в небеса, где созерцала нашего Господа, восседавшего в славе и великом достоинстве. Видела раны Его на руках и ногах, а также ту рану, что была у Него на боку. Раны озаряли всех и изливали свет как в Пресвятую Троицу, так и на всё небесное воинство. И хотя в небесах не было радости большей, чем о Его ранах, великой радости там всё же было достаточно. И тогда наш Господь сказал ей: «Поразмысли-ка, Димут, по силам ли будет тебе вынести вид Мой? Сейчас ты видишь Меня как бы через какую завесу, потом же, когда Ты узришь Меня в зерцале Моего Божества <...>»[405].
В другой раз, во время благоговейной молитвы, она была вновь восхищена в небеса и узрела нашего Господа, осиянного светом: от Него без перерыва исторгалися искры[406]. Видом своим они были больше и краше естественных звезд, особенно три, сиявшие ярче других и отбрасывавшие свет вспять в Божество. И Он позволил ей уразуметь, что сии светы суть души. Он посылал их из Своего Божества в тела человеков. Три же особые суть человеки, посредством которых Он восхотел совершить особенные чудеса: «От сего взгляда назад должна возрастать их тоска по Мне больше, нежели у прочих людей. Одна из сих душ — у тебя».
Перед кончиной ее истязала мучительная болезнь. И тогда узрела она нашего Господа, распятого на кресте, Он сказал ей: «Уподобься в страдании Мне, насколько сумеешь».
Однажды, за семь недель до кончины, сия была в восхищении, и думали, что она вот-вот помрет. Придя в себя, она сказала дочери своего брата: «Не приводи ко мне больше людей и не принуждай меня есть больше того, сколько мне нужно». Впредь она питала себя скудной пищей лишь ради поддержания тела и говорила: «Мне известно то, что должно произойти через двадцать лет, и особенно то, что после меня погибнет много людей»[407]. Так оно и случилось.
Она часто произносила такие слова: «Я имею Бога в таком изобилии, что если бы целый мир имел Бога в таком же количестве, то он Его имел бы в достатке. Великое чудо, что Бог живет во мне целиком! И удивительно то, что сердце во мне не расторгнется!»
Тогда же ее умоляли, чтобы она поведала что-нибудь о дарах благодати[408], в каковой пребывает. Она же сказала: «Я была вознесена в небеса и видела истечение Божества[409], коим Сие истекает в ангелов и в святых. Об этом невозможно поведать — ни для меня, ни для кого из людей». А потом сказала: «Если бы болезнь позволила мне говорить, то я поведала бы вам о Царстве Небесном немало чудесного». В день же Всех святых[410] сказала: «Со мною было немало святых и целое воинство ангелов». Ее спросили, узнала ли она кого-нибудь из святых. Она сказала: «Да, некоторых из них».
А вот что видела одна из сестер: перед своей кончиной сия лежала в небесном свете. Она сподобилась блаженной кончины в девятый день после дня Всех святых.
Одна сестра долгое время просила нашего Господа об одном деле, а именно, чтобы Он ей дал знак того, что Димут взошла к небесам, и [умоляла Его], чтобы Он исполнил ее просьбу. А вот что случилось в ту самую неделю и в тот самый день, когда Димут умерла. Сия явилась одной из сестер, и та спросила ее, как обстоят с ней дела. И она отвечала: «Со мною всё благополучно. Я наслаждаюсь Божеством столь полно, душа же моя так веселится и так радуется с Богом, что да славится Он, ибо никогда не избавлял меня от страданий, которые меня посещали. Моя болезнь просветлила меня, и моя слабость укрепила навеки». И сказала той самой сестре: «Да воздастся тебе благом за то, что ты мне служила! Если бы весь этот мир состоял из червонного золота и ты могла бы им наслаждаться столько, сколько хотела, то ты не пожелала бы его вместо награды, которую Господь наш даст тебе за твою службу».
Одну сестру звали Анной Фортлин Нюрнбергской[411]. Сия была верной служительницей Божией и имела больную сестру, за которой ходила с немалым терпением. Она исполняла с великим усердием самые тяжкие должности, к тому же была возлюбленной [Богом] страдалицей, носила на себе власяницы и часто проливала кровь ради любви к нашему Господу.
Если кто-нибудь несет на себе Божие бремя, то Он тому его с удовольствием делает сладким и легким[412]. Так случилось и с этой доброй женой. Когда ей исполнилось всего четырнадцать лет, ей явился Господь наш, каким Он был по воскресении в Пасху. Сей дар милосердия Божия Он сообщил таким образом, что вплоть до ее смерти не прошло ни одной Пасхи, чтобы Он не посылал ей каждый раз какой-нибудь особенной благодати.
В ночь праздника Всех ангелов[413], когда пели заутреню, узрела она в духовном видении вот что. Едва воспели антифон «Factum est silencium»[414][415], явилось великое множество ангелов в белых облачениях. Они стояли подле собравшихся сестер и тянули столь сладкую песнь, что слушать ее было выше человеческих сил.
А однажды, во время вечерней молитвы, пришел к ней Господь наш, каковым Он был в тридцать лет, и явил чудесный Свой лик, из-за этого ей было невыразимо сладко на сердце.
Немного спустя, в Христову ночь после заутрени, она простерлась пред алтарем и узрела, как на жестком сене лежит милый Младенчик. Его нежное тельце было изъязвлено, и на нем виднелись алые раны. И вновь была она как-то раз на молитве и опять увидала Его в нежном младенчестве. Он уже был одет в платьице и мило играл перед нею. От любви ее сердце так распалилось, что она подумала в себе: «Если бы я заполучила Тебя, то съела бы от горячей любви!» А Ребеночек этак упрямо взглянул на нее и ответил на мысли, сказав: «Так Я не дам Себя съесть!» И отверз ее сокровенное разумение и дал ей понять, что сказанным намекает на святость причастия.
Как-то раз она пребывала в хоре, в своем сокровенном, и тут явился ей Он, каким был по славном Своем воскресении. На третий же день после этого ей явились три Господа. Их облекало единое небесное облачение, так что получалось одно только Лицо, указующее посредством сего на Свою досточтимую тройственность. Он влил в нее поток божественной сладости[416], и сия оставалась тридцать дней в ее сердце.
Когда ей исполнилось пятьдесят лет, ее выбрали приорессой. И ей вновь явился Господь наш, ибо Сей не покидает того, кого любит, и изрек слова, изобилующие благодатью: «Хочу оставаться с тобой во всех твоих бедах, и хочу защищать тебя ото всех твоих недругов, и хочу увенчать тебя славой». Тогда же ее посетили печали из-за должности, исполняемой ею. Будучи как-то раз на молитве, она сказала нашему Господу: «Ах, Господи, Ты мне обещал столько благ, а я ныне — в страдании и скорби!» И тут сказал наш Господь: «Я не оставлял тебя ни на миг, но был неизменно с тобою». Она же возвела очи горе и устремила свой взор на Него. Он был в том благолепии, в каком был тридцати лет. Ступив три шага вперед, Он произнес: «Следуй по Моим стопам».
И снова, тому назад несколько лет, она увидала как-то на Пасху, как сияет природное солнце. А в облаках узрела нашего Господа. Сей держал знамя в руке, и Мария Магдалина стояла перед Ним на коленях, а вокруг Него играло солнце.
Когда она слегла по причине болезни и оставалось всего шесть дней до кончины, она принялась читать самые красивые стихи из Псалтири. А когда сказали, что ей будет из-за этого скверно, она отвечала: «Я не перестану читать, мне вовсе не плохо».
Однажды сия была на молитве и во время тихой мессы[417] посвятила свое страдание нашему Господу. Тот явился ей в образе юноши и сказал: «Пойди в лазарет, Я приду к тебе и всё твое устрою ко благу». Когда она пришла в лазарет, ее там настигла болезнь, которая продлилась шесть дней. Перед кончиной ей дали тело нашего Господа, и тогда Он явился ей вновь, каким был сразу по воскресении.
Прежде чем душа ее отделилась от тела, одна доверенная сестра услыхала, что вот как бы некое великое множество приступило к сладостному бряцанию на струнах. И той было дано уразуметь, что это Акакий[418] и его воинство желают присутствовать при кончине. Сия сестра не могла удержаться, чтобы, простерев руки, не воскликнуть: «Ах, Господи, какое же веселье в доме Твоем!» Анна же сподобилась блаженной кончины.
Некоего брата звали Готфридом. Ему стало известно, что один из его внуков примкнет к нашей общине: «Сей человек удостоится того, чтобы принять венец мученика». Перед своей смертью он поведал об этом деле конвенту. И впоследствии случилось, что спустя многие годы после его кончины община приняла-таки одного из его внуков. Внука сего звали брат Рюдигер. Это был человек, воистину украшенный многими добродетелями. И все видевшие, как он живет, были возведены посредством того к наилучшему и воздавали ему должное в том, что он был подлинным воином. Когда сей жил у нас уже восьмой год, принялся некий злокозненный человек бороться с обителью из-за наследства. Он сказал Рюдигеру, тот-де должен передать приорессе, чтобы она ему возвратила добро: «Если же она не сделает этого, приходи ко мне без оружия». Сей поведал обо всём приорессе, и та велела ему, во имя истинного послушания, делать то, что положено, а о том, чтобы идти к нему, даже не помышлять. В такое-то послушание он и предал себя добровольно, а недолгое время спустя тот забил его до смерти, когда он в воскресенье собирался отправиться к мессе. Гроб, в котором он лежал, с тех пор благоухал подобно ларцу с пряностями[419]. О том свидетельствуют многие люди, светские и духовные.
Одну сестру звали Элсбет фон Клингенбург[420], она была внучкой основателя монастыря. Сия усердно молилась и особенно много читала Псалтирь. Перед ее кончиной, недель эдак за восемнадцать, ею овладела тяжелая хворь. И брат Конрат Фюссенский, проповедник[421], сказал, что она должна предать свою волю в волю Божью. Она же ответила: «Я бы скорей пожелала терпеть боли даже до Судного дня, чем пойти против воли Господней». Когда пришло время и она должна была проститься с сим миром, одна верная женщина увидала, что явился и встал рядом с ней святой Иоанн. А другая сестра видела в духе, что тот явился вкупе с двенадцатью, читал Евангелие «In principio»[422][423], сказав: «Я поведаю тебе о Господе нашем Иисусе Христе, Он дал тебе обетование вечной жизни». Засим семь сестер услыхали сладчайшее бряцание струн в облаках, оно сошло на нее. С тем она и почила.
У нее имелась сестра, и звали ее Элсбет фон Вальдек[424]. Вот кто с младых лет, воистину, был несчастнейшим человеком! Хотя она и была благочестивой сестрой и весьма почитала священные дни. Когда в великом злосчастии она дожила до дня своей смерти и ей воспели «Requiem»[425][426], некоторые сестры услышали, что месса заглушается песнопением ангелов. А одна сестра молилась о ее душе. И ей отвечал наш Господь, сказав: «Я буду к сей милостив. Она была Мне подобна вот в чем: у Меня никогда на земле не было спокойного дня, так же было и с ней».
Одну сестру звали Элсбет Ортлибин[427]. Она была субприорессой и во всяком деле своем оставалась человеком духовным и преданным Ордену. Перед смертью своей она рассказала о том, что длилось целых три года: при чтении Евангелия наш Господь ей открывал Свои тайны и грядущие вещи.
Ей была любезна наша Владычица. И вот как-то случилось, что in octava assumpcionis[428][429] при пении секвенции «Salve mater salvatoris»[430] она увидала, что наша Владычица парит над поющими мессу и покрывает их своим омофором. Когда же воспели стих «Salve mater pietatis et totius»[431][432], явился великий божественный свет и осенил нашу Владычицу. Тогда ей дано было уразуметь, что сие — Божество и что Владычица наша восприняла Его больше, чем какое-либо иное творение. Сия жена сподобилась блаженной кончины.
Одну из сестер звали Кунигундой из Вильзека, и она приходилась дочерью капеллану Ульшальку[433]. На протяжении целых восьмидесяти лет сия была преданной служительницей Божией и праведной женой. Ее почитал даже сам Папа. Конвент охотно выбрал бы ее приорессой. Сестры жаловались и говорили: «Жаль, что Бог тебе не даровал здравия, ты была бы нам очень полезна на этом посту». А она отвечала: «Я предпочла бы болеть до конца моих дней, нежели стать приорессой». Наш Господь внял этому желанию и попускал ей быть неизменно больной. У нее была святая подруга, служившая ей с великой любовью. Когда же сия померла, ее поручили одной девице, и та была с ней довольно строга. Однажды эта особа оставила ее без еды, так что силы ее покинули вовсе. И тут явились два ангела в образе прекраснейших отроков. Они были в прозрачно-белых одеждах. У одного вокруг шеи была перекинута скатерть, он держал большое красивое блюдо с рыбами и румяную булку, а другой нес кувшинчик с добрым вином. Сей помог ей подняться и накрыл стол. Затем оба ее уложили обратно и исчезли. Тут пришла девица и весьма грубо сказала: «Поднимайтесь и ешьте». Та же ей отвечала: «Я съела достаточно». Но девица ей не поверила. На соседней постели лежала сестра из мирянок, по имени Элизабет. Она сказала: «Оставь ее в покое, она уже поела», ибо та всё видела и слышала очень отчетливо. Ну, девица от нее и отстала.
Сия упомянутая выше Элиза была самым послушным человеком из всех, кто когда-либо являлся в обитель. Сколь бы тяжелым ни было для нее какое-то дело, которое ей приказали исполнить, она выполняла его беспрекословно.
Как-то раз, после рождественской заутрени, она была в трапезной на молитве. Тут стал вокруг нее бегать совсем маленький Мальчик. Она спросила: «Милое дитятко, есть ли у тебя мать?» Он отвечал: «Да». «А есть ли отец у тебя?» Он отвечал: «Да, и Мой Отец вечен». Она сказала: «Так Ты — Господь наш Иисус Христос». И тогда Он исчез[434].
Поделиться книгой: