Помоги проекту - поделись книгой:
Когда оная блаженная сестра Рихи благополучно оставила мир сей и вошла в новую жизнь, некий глас сказал сестре Ите Зульцерин: «Поступайте все, как Рихи из Шалькен. О, какая будет вам польза, если вы однажды начнете благоговейно задумываться, что наш Господь некогда за вас претерпел! Аминь».
[XXIX]
О блаженной сестре Бели из Лютисбаха[233]
Была у нас также одна весьма блаженная пожилая сестра, которую звали сестрой Бели из Лютисбаха. Любовь, какую имела к Богу, она обнаружила с помощью многих строгих и святых упражнений. А особо великое благоговение она испытывала к милостивой Матери Господа нашего Иисуса Христа и обычно вычитывала ей всякий день III раза по пятьдесят «Ave Maria». Любезная Владычица наша пожелала ей показать, сколь угодно ей было такое служение. Когда один раз она пребывала на ложе своем в лазарете, ей явилась прекрасная дама, какую когда-либо видел человеческий взор, в белоснежных одеждах, и доверительно присела к ней на кровать. Блаженная сестра Бели весьма удивилась неизреченной красоте этой дамы, не зная, кем та могла быть. Однако милосердная Дева позволила себя опознать и промолвила: «Я — твоя Матерь из Царства Небесного, столь часто тобой прославляемая. Это белое одеяние ты соткала мне ангельским приветом, с каковым часто и благоговейно обращалась ко мне». Услышав такие слова, сестра прямо-таки пропиталась вся радостью, благодарила и восславила милостивую Матерь за то, что она нашла ее скромное служение столь угодным себе.
И вот милосердная Матерь пожелала еще больше возжечь ее к служению тем, что ей в
[XXX]
О блаженной сестре Мехтхильде из Ведисвиля[235]
Была у нас также другая добродетельная сестра, звали ее Мехтхильдой из Ведисвиля. По сугубой любви наш Господь уготовил ей пред кончиной тяжелую хворь. И особенно в голове она ощущала столь невыразимые боли, что из-за них сестры должны были держать ее изо всех сил. Однажды такие страдания переполнили чашу терпенья, и она обратилась с жалобой к нашему Господу. И Господь — Владыка всякого утешения не пожелал оставить ее безутешной, явившись ей в страстях Своих коронованным терновым венцом. Он положил Свою израненную голову перед нею на ложе и произнес с великой любовью: «Вот смотри, как ради тебя была изранена Моя голова, и поразмысли, кому было хуже: тебе или Мне?» Из сих слов сестра извлекла несказанное утешение и готовность терпеть, так что впредь не нуждалась в помощи, чтобы сестры, как прежде, держали ей голову. Нет, она лишь хотела, чтобы ей перевязали голову платком, да и то только сзади.
[XXXI]
О блаженной сестре Адельхайд из Линдау[236]
Была у нас также одна блаженная сестра из мирянок, ее звали Адельхайд из Линдау. И ей, пожалуй, было целых сто лет, когда она померла. Она совершенно ослепла и лежала не менее III лет перед смертью в постели в таком терпении, что ухаживавшая за нею сиделка говорила о ней, что ни разу не видела ее в раздражении. Она усердно молилась, и сиделка заставала ее почти всегда, и днем, и ночью, молящейся. Еще же она была исполнена такой радости, что нередко весело напевала милые песенки о Господе нашем. Время от времени она дружески беседовала с Богом, словно Тот сидел перед нею[237]. Иногда она говорила:
Ах, милый Боже, Ты — отец мой, и мать моя,
и мой брат, и моя сестра.
Ах, Господи, Ты — всё, что желаю я,
и Матерь Твоя — подружка моя[238].
Господь наш был ей очень близок, посещая ее особою благодатью. И она рассказывала сама, что временами видит нашего Господа и святых. А один раз она выглядела особенно радостной, так что, когда ходившая за нею сестра заглянула к ней после заутрени, ее взяло удивление, что же с ней приключилось, и сестра спросила ее об этом. А она ей благостно отвечала: «Чего мне еще желать? Господь наш и наша Владычица были у меня и говорили мне в утешение, что я никогда не разлучусь с Ними».
Также и другая сестра как-то раз лежала с ней в одном больничном покое. И сестра эта слышала, как она громогласно воскликнула и сказала: «Если тут кто-нибудь есть, то пусть скорее встает! Наш Господь, наша Владычица и всё небесное воинство явились сюда!» Их она, должно быть, увидала духовными очами, поскольку телесными уже ничего не видела.
Как-то раз она обучала еще одну сестру из мирянок антифону «Ave stella matutina»[239][240] и повторяла при этом: «Учи его тем охотней, что наша Владычица сама меня ему научила!» И сему мы должны по справедливости верить, ибо к нашей Владычице, любезной Царице, она обращалась с особенно горячей и благоговейной молитвой. После того, как Господь наш пожелал ей воздать Собою Самим за верную и долгую службу и она, приняв святую кончину, отошла из этой юдоли печали, она явилась во сне одной из сестер и произнесла радостным голосом стих: «Quam magna multitudo dulcedinis tue, domine! О Господи, сколь велика и обильна та сладость, каковую Ты уготовал для боящихся Тебя!»[241] И тогда сестра спросила ее: «Разумеешь ли, что сие означает?» Та же ей пылко ответила: «Да, ибо я там, где всё это познала!»
В том же помоги нам всем, Боже! Аминь.
[XXXII]
О блаженной сестре Элизабет Берлин[242]
Меня охватило желание нашего Господа, как бы Ему послужить чрез друзей Его. И Он меня надоумил. Мне взошло на ум написать о подвигах благих и блаженных сестер, как и об особых откровениях благодати, которую даровал наш Господь и о которой, как я могла слышать, то и дело везде говорили. Когда я однажды сидела и писала о наших блаженных сестрицах, как можно было услышать из этой книги, случилось так, что ко мне заглянула добродетельная сестра Элизабет Бехлин. Мне захотелось разузнать и о ней что-нибудь, и я осторожными словами подвела ее к тому, чтобы она стала рассказывать[243].
Когда ей исполнилось не более VIII лет, с нею было во сне, что она как бы узрела пред собою возлюбленную нашу Владычицу и бросилась к ней. Пречистая Дева приняла ее под свой покров, да так нежно, как мать свое от всего сердца любимое чадо, сказав ей: «Гляди, я тебя никогда не выпушу из-под покрова сего». Ее детское сердце так укрепилось дарами благодати, что она, если позже на нее нападала необузданная резвость, как с детьми этого возраста по природе случается, сразу начинала в себе помышлять: «Ах, хочешь ли бежать из-под покрова нашей Владычицы?» А позже, когда ей исполнилось X лет, ей показалось, что отец собирается отдать ее в мир. Тогда она дерзко вошла к нему и сказала: «Батюшка, знай, если отдашь меня в мир, я тебя обвиню на Страшном Суде!»
Затем, когда ей было уже XI лет, она пришла в сию обитель и принялась служить Богу с радостью и по доброй воле, так что, прожив к тому времени, когда всё это рассказывала, в нашей обители LXIII года, никогда не испытывала стольких невзгод и печалей, чтобы ей когда-либо в сердце пришла покаянная мысль, что ей лучше бы жить где-нибудь в другом месте. Когда она мне поведала это, я стала просить ее очень настойчиво и вовсе не желала освободить ее от того, чтобы она мне рассказала дальнейшее. Тогда она у меня в простоте сердца спросила: «Не могла бы ты мне открыть, для чего сие нужно?» Я отвечала: «Да, во многих местах божественная любовь начинает тускнеть в сердцах у людей. И если какой-нибудь человек спустя долгое время услышит об этом, то он, может статься, подумает: “А как живешь ты? Ведь ты тоже хочешь попасть в Небесное Царство. Отчего не стремишься к тому, чтобы Бог и тебе даровал Свою благодать?”»[244]
И она сказала: «Тогда поведаю об этом Богу во славу, если только ты станешь молчать, пока я жива... Так вот, как-то раз я сильно хворала, и было мне сказано: “Поскольку у тебя было больше телесных радостей, чем у сестры Маргрет Финкин, тебе надлежит перенести сию муку”. Тем самым мне было дано уразуметь, что я должна с ней уравняться в награде. Тогда же я [вдруг] так обезумела, что меня пришлось держать с великим трудом и притом под охраной. Прошло достаточно времени, покуда не возвратился мой разум. Я толком не понимала, когда делаю правильно или неправильно, и сие было для меня сущим мученьем. От этого Бог избавил меня и даровал такую отраду, что долгое время меня ничто не могло опечалить. Потом я опять пребывала целых XIIII дней в упомянутом прежде страдании. В это время конвент принимал нашего Господа, и когда, приобщившись Ему, я вернулась в стул свой, то вспомнила о словах, которые меня наставлял говорить добрый священник из Бихлензее[245], если у меня нет благодати. Слово же было таким: “Господи, напоминаю Тебе, что Твои руки и сердце Твое отворены для меня и что Ты не можешь мне отказать в Твоей благодати”. Едва я это сказала, некий глас во мне отчетливо произнес: “Что хочешь, чтобы Я сделал тебе?” И я отвечала, да позволит Он сказать мне: “О Господи, желаю, чтобы Ты никогда не отделялся от меня”. А Он сказал: “Так тому и быть. Не захочу от тебя никогда отделиться”. И вот тогда сердце и плоть у меня так укрепились Его благодатью, что с тех самых пор меня ни разу не касалась печаль. А в то время мне никто не мог обещать, что я останусь в живых. Но вот я уже на LXXIII году и имею сие Его благодатью, ибо с тех пор у меня не было нехватки в отраде. Ну а если со мною время от времени что-то случалось, едва я обращалась к Нему, сие проходило».
Когда она мне сие рассказала, я с удовольствием узнала бы и другое. Она же ответила: «Не могу сказать тебе большего, кажется, у меня было всего так много и в таком достатке, что с тех пор я не осмеливаюсь просить ничего подобного». Но потом она мне рассказала, что однажды ей показалось, что она видит нашего Господа, каким Он был во младенчестве, как Он сошел с алтаря, имея на Себе шелковую рубашонку такого же цвета, каким бывает коричневый бархат. Господь приблизился к ней скрыто от всех и сел на скамью, стоящую перед ней. А она вскочила из-за охватившего ее желания, как человек, вышедший из себя, притянула Его к себе, усадила себе на колени, уселась на место, где сидел Он, и принялась гладить Его, обнимать, хотя и не отважилась Его целовать, а потом сказала, исполнившись сердечной любви: «Ах, отрада моего сердца, можно ли я облобызаю Тебя?» Он же сказал: «Да, сколько захочешь, по желанию сердца».
Однажды она расхворалась, и ей показалось, что к ней явилась наша Владычица, но не принесла с собою Младенца. Она сказала ей: «Ах, Владычица, где же Чадо твое? Пойди и принеси Его мне!» После этого, во время Адвента, ей опять показалось, что явилась наша Владычица, принесла свое любезное Чадо и, подав ей Его в руки, сказала: «Вот, возьми и ласкай Его, как захочешь». О, сколь прелестным был Его вид, особенно шейка под Его подбородком — сия была такой нежной и лакомой! Тогда ей был задан вопрос, довольно ли она нацеловалась Его, как написано ранее. Она отвечала: «Да, ибо Он мне позволил». Об этом она рассказала как о некоем сонном видении. Но вполне вероятно, что она почивала в Боге.
То, что Господь наш таким образом выражал ей любовь, она понимала и воспринимала с признательностью. Впрочем, занимаясь молитвой, она к сему не сильно стремилась, ибо говорила: «Самый надежный путь, каковым должен следовать человек, заключается в том, чтобы остерегаться грехов и упражняться в добродетелях». Но однажды — когда большое распятие лежало на ступенях, очи у нашего Господа были прикрыты[246], конвент пел «Gloria in excelsis Deo», и едва воспели «Gratias agimus»[247][248] — ей было явлено, словно Он отверз Свои очи, обвел ими поющих и сказал укоризненным голосом: «Отчего вы не преклонитесь [передо Мной], не восхвалите и не возблагодарите Меня за те многие муки, которые Я претерпел ради вас и по вашей вине?» И тогда Его глава склонилась к ее голове, и у нее в голове начались боли, как написано выше.
В этот самый год у конвента была великая нехватка в вине и в зерне. Она полагала, что сие случилось по причине неблагодарности. Когда она была келаршей, помер ее брат. Она бы охотно, как следует, помогла его душе, да разболелась нога, присматривать за погребом ей стало уже не по силам. И тогда с нею случилось, что как будто пришел ее брат и позвал ее ко вратам, говоря: «Я привел тебе лекаря». Когда она подошла, то вот, там стоит некий юноша в белоснежном убранстве с жестяной банкой в руках, а в банке той — благородная мазь. Юноша ее хорошенько обмазал. Она тотчас поправилась и оставалась келаршей еще многие годы, склоняясь к тому, что тот юноша был ангелом ее брата и его душе зачем-то понадобилось то послушание, с которым она присматривала за погребом.
Особенно она любила доброго мужа святого Блазия[249]. Однажды, когда она стояла возле его алтаря, ей показалось, что и он находится там же. Вдруг она узрела его стоящим пред алтарем в епископском облачении, ступни его были босы. Она немедленно пала пред ним и начала лобызать ему ноги, а затем поднялась. Он сказал ей: «Преклони колена и получи благословение» — и прибавил: «Имей повсюду тоску и стремленье к вещам, для которых ты создана». Она отвечала: «Господин, я бы охотно всем сердцем была там». Тогда он сказал: «Предоставь Богу сие сотворить, когда Он пожелает, ты же должна во всякое время иметь воздыхание и устремление к этому».
Сия блаженная сестра имела, прежде всего, особенно мирное и любвеобильное сердце по отношению к Богу и к людям. А что она делала благого, то делала по доброй воле, Богу во славу, с такими словами: «О Господи мой, что делаю я, отдай, кому хочешь, будь лишь благосклонен ко мне, сего мне совершенно достаточно». Помимо прочего, имелось у нее упражнение, состоявшее в том, что на протяжении XL дней, которые наш Господь провел в пустыне, она всякий день ходила к Нему в благоговении и с особой молитвой и ставила, в духовном созерцании, Его ступни на свои груди и хорошенько их прогревала, благодаря чему стяжала изрядно благодати и благоговения. Как-то раз многие из сестер сидели друг подле друга и рассуждали о том, как наш Господь был в пустыне. Одна из них сказала: «Я не смогла бы оставаться с Ним долго в пустыне». Ну а блаженная сестра Элизабет Бехлин сказала: «А я смогла бы, мне там с Ним будет неплохо: взяла бы Его руки и ноги и согрела их у себя на коленях. Но с головой не знаю как поступить: волосы у Него так перепутаны, что ума не приложу, что Ему посоветовать». И сказала: «Господь наш являлся мне Своей благодатью часто и дружелюбно, но любимей и желанней всего Он был мне таким, каким оставался в пустыне. Он наделил меня благодатью, когда как-то раз я была в созерцании и держала у себя пред очами то глубокое смирение, которое Он из любви к нам обнаружил в тот самый час, когда пожелал быть искушенным злым духом. Он даже показал мне камни, коими его искушал лукавый, когда говорил: “Если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами”[250]. Он позволил мне испытать страдание и нужду, каковые некогда имел из-за голода. Тогда я внутренне почувствовала отеческую Его доброту».
Однажды одна сестра ей пожаловалась, что родственники доставляют той не так много радостей, как хотелось бы, хотя та нередко нуждается в них. Элизабет побеседовала с ней очень приветливо — так что та получила от разговора немалое утешение, — настоятельно посоветовав обратиться с этой заботой к нашему Господу. А среди прочего она рассказала сестре, что и сама один раз была искушаема такой же печалью. Тогда сестра обратилась к нашему Господу и усердно умоляла Его, чтобы Он в этом деле явился ей на подмогу. Наш любезный Господь тотчас сие обещал, и Его благодатью ее сердце было изрядно утешено. В помощь Он привел на память ей то, что сказал [некогда] Левию: «Откажись от наследия отца твоего и от благ сего мира, ибо Я Сам стану твоим»[251]. Тогда ради Бога отреклась она добровольно от всего, что излишне, а Господь наш промыслил, чтобы у нее не было в том недостатка.
Добродетельно послужив Господу изрядное время, блаженная сестра Элизабет Бехлин сподобилась блаженной кончины и отошла из этого мира.
[XXXIII]
О блаженной сестре Элсбет из Келлинкона[252]
Блаженная сестра Элсбет из Келлинкона пришла в сию обитель, когда ей исполнилось VI лет. Сестре, записавшей сие, она говорила, что тогда шел XXX год после того, как был учрежден Орден, и XVIII год, как был основан монастырь Тёсс[253]. Состарившись в Ордене, она тем обладала в себе, что нынче, увы, многим из нас, находящимся в духовном звании, кажется никчемным и вовсе презренным, но что человека, который имеет сие, делает Богу очень угодным. А это вот что: она была поборницей строгости и труда, телесной нищеты и страдания, а также того, чтобы в глазах людей выглядеть ничтожной и малой. Такую-то добродетель она имела в себе.
В детстве она росла в великой строгости и глубокой нищете. И нам рассказывали, что, будучи еще очень маленькой, должна была часто ходить в трапезную, а когда остальным детям что-нибудь покупали, у нее не было чем заплатить. Потом, когда уже стала старше, Господь наложил на нее тяжелую хворь, и она часто боялась, что будет найдена в постели мертвой. В тот раз, да и во многих болезнях, бывших впоследствии, она часто оставалась без всякой любви, ибо Бог желал иметь ее лишь для Себя Самого. Будучи замкнутой, она не знала ни единого человека, который бы ее выслушал. Да она и сама нам говорила, что прошло уже более L лет без того, чтобы ее вызывали к [разговорному] окну или к вратам. Она была также очень бедна и редко имела что-то, кроме того, что люди давали ей ради Бога.
Она питала великую любовь к бедности, иначе добилась бы многого, поскольку умела изрядно писать и охотно писала хорошие вещи, не требуя никакой временной награды за это. А если ей за это что-нибудь доставалось, то она отдавала всё на образа в хоре, дабы порадовать всех членов конвента. Она, в частности, заказала большое распятие — к нему мы и поныне относимся с глубоким благоговением — и имела с ним изрядно хлопот. Так ей были доставлены из-за моря мерки с нашего Господа, а в самом кресте поместили XXX реликвий. Такое-то милосердие у нее было даже до преклонного возраста. Когда у нее не было ничего, кроме нескольких пфеннигов, она отдавала из них два или три. А если имела не более одного, то и его иногда отдавала ради Бога. Однажды по монастырю ходила одна сестрица и просила милостыню для одного бедного человека; у нее же не было ни единого пфеннига. Тогда она совлекла платок с головы и сказала: «Возьми, уж один-то пфенниг он стоит».
Однажды она была сильно больна. Сестра, которая всё это записала о ней[254], спросила ее, что с нею случилось. Она жалобно отвечала: «Меня заботит то, что я сама виновата в этой болезни». Сестра спросила: «Милая, чем же?» Та ответила ей: «Меня просил один бедняк, чтобы я отдала ему свой платок. Я не захотела этого сделать, ибо у меня их было немного, да и прежде один из них я ему уже отдала». Ей, вообще, было радостно отдать то, что у нее было. По отношению к себе она бывала очень скупа, даже в самом необходимом. Уделяла своему телу мало нежности и заботы, часто хворала и даже сильно болела. А одной сестре говорила, что не припомнит, купила ли хотя бы одну курицу или вина, другого, нежели то, какое пьют сестры, как бы при том ни болела. Когда люди подавали ей ради Бога, она сие принимала с большой благодарностью и вкушала. Временами, если она сильно хворала, то ходившая за нею сестра покупала ей кур, а она-то думала, что куры давались ей Бога ради! Когда ее порой спрашивали, не хочет ли она съесть того или другого, она говорила: «Мне не стоит этого есть. Сие для меня слишком тяжело». Одна из сестер ее однажды спросила, чем она пробавляется в лазарете, если от общей трапезы ей ничего не достается, ибо сама для себя она просила очень немногого. Тогда она сказала очень смущенно: «Я ем с большой охотою хлеб».
Еще у нее было сострадательное сердце; обращая слова утешения к сестрам, бывшим в скорбях, она говорила: «Бог поступает с тобою по Своей сердечной любви, как и со всеми Своими избранными чадами». Раз как-то она пришла к одной сестре, у той была премерзкая и отвратная хворь, и сказала ей: «Мне точно известно, словно я увидела и услышала это от Бога, Он дал тебе сие страдание для того, чтобы ты от Него не ушла, но стала только Его». Она изрекла сии слова так уверенно и дерзновенно, что та сестра была полностью утешена ими. Ей было несносно, если она слышала, что кто-то ожидает награды от нашего Господа за свои благие поступки, тогда она говорила: «Делай всё из сердечной любви к Богу». Она умела высоко ценить благие дела и добродетели прочих людей, а что сама делала доброго, то не ставила ни во грош. Ненавидела всякие удовольствия и плотские удобства и от всего сердца любила Бога. Одна сестра возвела на нее тяжкий поклеп, а она говорила: «Я всякий день только того и ждала, чтобы мне понести незаслуженное наказание».
Прежде остальных добродетелей она особо усердствовала в послушании и соблюдении всех частных предписаний Ордена — но прежде всего в то время, когда пребывала в хоре. Будучи уже совсем ветхой и хворой, она ежедневно ходила к заутрене. Когда ей было под девяносто и приходилось лежать в лазарете, она очень неохотно отсутствовала в хоре на утренней службе, случалось ли то холодной зимой или летом. По причине возраста она плохо видела и слышала, временами натыкалась на что-нибудь, сильно ранилась, часто терялась, так что не знала, где находилась, но от своего не отступала, стремясь ежедневно ходить на заутреню. А незадолго до того, как слечь на смертном одре, она попросила одну сестру, чтобы та ей всякий день говорила, как только зазвонят к заутрене, ибо не слышала как следует. Как-то раз сестра ей позабыла об этом сказать, и, придя в хор, когда заутреня была уже спета, она опечалилась так, что мы ее не умели утешить, да и потом она долго не могла успокоиться. Ее обыкновением было вставать до заутрени и отправляться в хор уже при первых ударах колокола. Нам рассказала одна сестра (она также обычно отправлялась к заутрене, едва начинали звонить), что однажды, во время Адвента, она вошла в хор, а он был наполнен дивными ароматами, подобно тому, как летом пахнут розы, когда их много цветет в одном месте. Она принялась прохаживаться по хору туда и сюда, удивляясь, что бы то могло быть, а когда приблизилась к стулу сестры Элсбет, благоухание усилилось, и она поняла, что запах исходил от нее, больше же в хоре никого не было. Добродетельная сестрица Гепе, блаженная из Тетингена, уверяла, что ей-де рассказывала блаженная сестра Мехтхильда из Констанца, что та однажды среди ночи увидела, как эта самая Элсбет стоит перед своею постелью, а ее тело так и сияет, из него струится дивный свет, и в спальне нет ни единого места, где бы не было достаточно светло, чтобы поднять с пола иголку.
Когда начала сильно сдавать из-за возраста и болезней, она просила блаженную сестру Элсбет Штагель, которая написала всё это о ней[255], чтобы та ее предостерегала, как только увидит, что она впускает к себе кого-то в покой либо начинает с кем-то беседовать о том, что не связано с Богом. Если та у нее не могла оставаться, то и она быстро уходила за ней. Когда, будучи больной, она лишь слегка приходила в себя, то тотчас поспешала в хор или в трапезную.
Став впоследствии настолько больной, что нас брало удивление, как ей удается всё это переносить, сия сестра продолжала творить благие дела. Да какие! Для этого, воистину, божественная любовь должна была стать ее доброй помощницей! Ибо у нее было малое и короткое тельце, словно у ребенка. Голова же долгие годы свисала так, что находилась на уровне плеч. Имея особую благодать к страстям нашего Господа, она говорила: «Господь наш, подлинно, не знал никакой меры, а мы гораздо ниже меры, мы едва касаемся самого краешка меры», и усердно творила пространные молитвы страстям нашего Господа. Уже сильно состарившись, так что ее голову было едва видать над плечами, она читала в иные дни, и весьма нередко, по V «Miserere»[256] в позе распятия[257]. Когда же мы говорили, что вряд ли сумеем творить такие строгие молитвы, она отвечала: «Поглядите на меня, старую палку, что я могу выдержать, и попробуйте, Господь наш придет вам на помощь». Благоговение и любовь, каковые у нее имелись к страстям нашего Господа, она обнаруживала до самых последних дней, ибо, когда собралась помирать (а это было в Тихую пятницу[258]), подле нее собрались несколько сестер. В это время в хоре пели божественную службу, а блаженная и добродетельная графиня сестра Адельхайд фон Нелленбург[259] читала ей вслух страсти по Иоанну. Она всё хорошо понимала. Когда же та прочитала слова, как Господь наш предал Свой дух Отцу в небесах, она крестообразно сложила руки, словно ей предстояло прожить не более часа.
Она радовалась добродетелям и доброй жизни своих ближних. При виде какой-нибудь молоденькой сестры, старательно и упорно соблюдавшей предписания Ордена либо [свое] молитвенное правило, она получала немалое утешение, проявляла к ней благосклонность, да и вообще сильно радовалась — поскольку от всего сердца любила славословие Богу и духовную жизнь, — но и весьма сожалела, если видела что-то не соответствующее уставу Ордена или когда одна из нас не повиновалась, что, однако, до настоящего времени было необычно. Об этом она сердечно скорбела, ибо знала прекрасно, в сколь великом рвении и благоговении жили сестры в первые годы после создания Ордена, что они мало взирали на свою пользу или удобства и радостно служили лишь Богу (пусть в бедности и нехватке всего), как строго ими соблюдался устав и порядок, — так что среди них были даже такие, кто говорил, что они скорей согласились бы лишиться жизни, чем согласятся увидеть, как нарушают установления Ордена, и промолчать.
Когда сия блаженная сестра пришла в преклонный возраст, будучи на девяностом году жизни или более того, то она стала словно ребенок III лет: не умела ходить, не умела и не могла говорить и узнавала лишь немногих сестер. Но вот какова была ниспосланная Богом удивительная благодать! Если ей что-либо говорили или читали о Боге, то она к этому так устремлялась, что приподнималась в постели, дабы больше приблизиться к сестре. А если сестра переставала читать, то она, требуя большего, восклицала: «Еще, еще!» Когда же ей говорили о приближении того или иного праздника, а потом спрашивали, что в каждый из них отмечают, то она могла на это вразумительно ответить. Она часто, охотно читала «Ave Maria» и, дойдя до слова «Иисус», порой начинала повторять, восклицая: «Иисус, Иисус!» Одна сестра указала однажды на сердце и сказала: «Будь добра к Иисусику, Он ведь лежит в самом сердце!» С тех пор у нее появилась привычка крепко прижимать ладони к сердцу, словно она Его обнимает телесно. Нам временами казалось, что Бог к ней весьма близок и замышляет ей даровать больше, чем в то время, когда она находилась в здравом уме, хотя и тогда, когда она пребывала в полном рассудке, мы много раз брали с нее добрый пример. Тогда-то она говорила часто и пылко о случившемся в Страстную пятницу: о милосердии, каковое Господь наш, распятый на кресте, явил разбойнику и всем христианам, о том, как благородная душа нашего любезного Господа Иисуса Христа сошла в преддверие адово и какое там случилось веселие из-за этого великого чуда. И ей становилось на душе хорошо сверх всякой меры.
Милостивый Бог уготовал, ибо у нее всегда было особое благоговение к этому дню и к этому часу, что она умерла в Страстную пятницу в полдень, когда, как считали и говорили проповедники, и Господь наш испустил Свой дух на кресте. Они, определенно, держались того мнения, что ее душа без помех взошла к созерцанию Божию. И как при жизни своей она нередко бывала обделенной любовью людей, так случилось и в день ее смерти, в чем, увы, виновата сестра, которая всё это написала о ней. Сия сестра была у нее в услужении и, не зная, что она болеет сильней, чем в прочее время, оставила лежать ее в одиночестве, пока не прочитала вместе с конвентом Псалтирь. А потом она зашла к ней, приподняла ее, опять уложила и дала ей поесть, причем та не обращала на нее почти никакого внимания, покуда не начала отходить. Но вот тут-то стала она весьма рассудительной, да и слышать стала неплохо, так что, когда сестра ей говорила о Боге, она низко кланялась. И она дала понять сестре, что желает перенести страдания и кончину во славу нашему Господу, ибо и Он скончался в сей день ради спасения всего человеческого рода. Она сложила руки, как написано выше[260], и, поскольку приближалась к кончине, можно было отчетливо разглядеть, что тут не обошлось без особой благодати от Бога, потому что до этого она нередко имела маловато здравого разумения. Посему да восхвалится милостивый Бог, не посрамляющий терпения бедняков, но венчающий его вечной наградой.
А что душа ее, едва простившись с сим миром, тотчас поднялась к созерцанию Божию, было показано одной из сестер, и таким образом, что она не желала в том усомниться. Deo gratias![261]
Глава последняя, она же XXXIIII
Una queque arbor de fructu suo cognoscitur» (Luce sexto). Любезный Господь наш Иисус Христос сказал в святом Евангелии, что всякое дерево познаётся по плодам своим, словно желая поведать: где плоды добрые, там и дерево, на котором произрастают они, надлежит считать и полагать добрым[262]. О том же Господь наш говорит и в другом месте: «Arbor bona fructus bonos facit» (Mathei septimo). «Дерево доброе приносит и плоды добрые»[263]. И сие явно обнаружилось на блаженном, плодоносном, благом древе, в святом нашем отце Доминике, произрастившем множество великих, добрых плодов, почему и подобает ему всякая честь и хвала. А коль скоро у него было столько плодов, по-другому сказать, добрых, духовных, блаженных и благочестивых детей, даже в одном-единственном монастыре его Ордена, то сколько, думаешь ты, было у него духовных детей в прочих многочисленных монастырях и конвентах, братьев и сестер Ордена проповедников, рассеянных там и сям и повсюду во всех краях священного христианского мира? Поэтому Бог нам и приводит в пример плоды оного плодоносного древа, глаголя: «Sumetis vobis fructus arboris pulcerrime» (Deutronomii XX). «Вы себе соберете плоды с самого прекрасного дерева»[264]. Как будто Бог Господь хочет сказать всем братьям и сестрам Ордена проповедников: «Собирайте сами себе от плодов, иначе сказать, поглядите на священное житие, его же в благочестии и всяческой святости проводили первые братья и сестры, и примите его для себя, чтобы пожить в соответствии с таковым блаженным примером, да достойно и по справедливости называетесь добрыми и живыми плодами прекраснейшего из дерев, любезного отца вашего святого Доминика. Ибо он-то и есть достойное и славное древо, а все блаженные братья и сестры из Ордена проповедников суть его благие плоды». Еще же он есть блаженная лоза виноградная или виноградная розга, о которой поется: «Felix vitis, de cujus surcula tantum germen redundat seculo!» — «Блаженная лоза, от чьих плодоносных и могучих побегов распространилось миру столько семян!»[265] Да и вечная Премудрость Христос глаголет во святом Евангелии так: «Facite arborem bonam, et fructus ejus bonum. Ex fruchtu enim arbor agnoscitur» (Mathei XII). «Признайте дерево хорошим и его плод [хорошим], ибо дерево познаётся по плоду»[266].
Эту заповедь Орден проповедников, воистину, исполнил посредством того, что святая жена, матерь Служителя вечной Премудрости, воспринявшая и впитавшая благой образец и пример блаженного жития святых братьев и сестер оного Ордена, сия была сотворена Орденом проповедников деревом добрым, а ее плод есть ее сын, Служитель. Сей плод был тоже благим, и по этому благородному плоду было познано древо. А кем и каким оказался сей благороднейший плод (говоря по-другому, сколь святы были нрав и житие Служителя вечной Премудрости, брата из Ордена проповедников), о том по-немецки написано рукою блаженной сестры Элизабет Штагель, и мы сие называем общим именем «Книгою Зойзе»[267]. Эта самая книга была переведена одним благочестивым братом картезианцем с немецкого на латынь и имеется в списках у братьев проповедников как в Базеле, так в Нюрнберге... Итак, по благородному плоду должно, по справедливости, познаваться доброе древо. Да, я могу уподобить сию жену и яркой лампаде, изливающей ясный свет на христианский мир и особенно на Орден проповедников и освещающий их. Дабы обратить ее благочестивую жизнь к нашему исправлению, желаю я, во славу Божью, здесь коротко кое-что рассказать о блаженном ее житии.
Эта благочестивая жена, матерь Служителя, чье имя начертано в Книге жизни, провела все свои дни в искреннем и глубоком почитании Бога. Испытывая особенное, благодатное и благоговейное отношение к священному Ордену проповедников, она отдала в сей Орден своего сына именем Генрих, когда ему исполнилось тринадцать лет от роду, ибо пожелала тем самым прославить Бога. Она же так взрастила его в христианской духовности, что он сохранил добрую славу христианского жития перед Богом, ангелами и людьми, а потом сделался весьма святым человеком, как повествует книга о его жизни. Впрочем, сия жена, блаженная матерь Служителя, была великой страдалицей. Причиной тому было тягостное несходство между нею и мужем. Она была полна Богом и жить стремилась по-божески, а он упорно противился этому, ибо был исполнен мирского. Из этого несоответствия между обоими проистекало множество различных невзгод и печалей. У нее, однако, было благое и достойное похвалы обыкновение — ввергать всякое выпавшее ей на долю страдание в горестные страсти Христовы, и тем самым она превозмогала свои собственные невзгоды. В течение XXX лет у нее было доброе упражнение: когда бы она ни стояла на обедне, то никогда не обходилось без того, чтобы ей не проливать горестных слез из-за сердечного сострадания к страстям нашего Господа и Его верной Матери. Однажды даже случилось, что по причине испытываемой ею к Богу непомерной любви она разболелась и пролежала в постели целых XII недель, так изнывая и тоскуя по Богу, что врачи, разобравшись, в чем дело, извлекли из ее любовной болезни добрый пример[268]. И вот, поскольку она проводила свое житие, усердствуя во многих других добродетелях и испытывая огромное влечение к вечному Богу и к Царству Небесному, милостивый Бог захотел удовлетворить и насытить это влечение. И так случилось, что в начале поста она отправилась в кафедральный собор[269], а в том соборе, на одном из алтарей, было представлено в вырезанных из дерева образах совлечение нашего Господа со креста. Вследствие благоговейного созерцания достойных Христовых страстей ее пронзила, и притом весьма чувствительным образом, боль, какую имела, стоя у подножия креста, милостивая Богоматерь. Из-за печали и сочувствия [к ней] у сей добродетельной, блаженной жены разболелось сердце. И боль так сильно сковала ей тело, что она осела от бессилия на пол. А когда ее привели в дом, она слегла и пролежала до Тихой пятницы, до часа девятого. В то самое время, когда Сын Божий Иисус Христос ради наших грехов испустил Свой дух на кресте, преставилась под пение страстей и она и сподобилась кончины настолько блаженной, насколько блаженна была вся ее жизнь.
Тем временем брат Генрих из Ордена проповедников, ее сын по плоти, прозывавшийся Служителем вечной Премудрости, пребывал в школе в Кёльне[270]. Вскоре она явилась ему в видении, показала щедрую награду, принятую ею от Бога, и прорекла с великой радостью: «Ей, сыне мой, возлюби Бога и доверься Ему. Он тебя ни за что не оставит в превратностях. Гляди, я покинула мир сей, но не умерла, и буду жить вечно пред Богом». Она поцеловала его по-матерински в уста, по-матерински же благословила его и исчезла. Он разрыдался и стал ее призывать, говоря: «О верная и святая матерь [моя], стань мне заступницей перед милостивым Богом!»
Отец по плоти Служителя был в полной мере чадом этого мира. Но перед кончиной он так изменил свою жизнь, что удостоился божественной благодати. Когда сей преставился, то явился через некоторое время сыну своему, Служителю вечной Премудрости, показал с горестным видом свои муки в чистилище, а равно то, чем их по справедливости заслужил, и поведал весьма обстоятельно, чем тот ему должен помочь. Так Служитель и сделал, явив свою сыновнюю преданность. Спустя какое-то время отец ему явился опять и сказал, что освобожден от мучений[271].
Итак, с помощью сей книги мы уразумели себе, как добродетельно и в какой святости жили в давние времена наши любезные матери, подавая нам добрый пример благочестия, дабы следовать им наилучшим образом в соблюдении устава нашего священного Ордена проповедников. Как они соблюли для Господа Бога души в чистоте от всякого греховного вожделения, так и нам надлежит в чистоте соблюсти для всемогущего Бога душу, сердце и разум, чтобы в нашей молитве сказать с чистой совестью Богу вместе с блаженной девою Саррой: «Mundum servavi animam meam ab omni concupiscencia», в чистоте соблюла я во славу Тебе, Господи Иисусе Христе, душу свою от всякой неподобающей нечистоты и от всех прегрешений[272]. И нам не иначе пожить в соблюдении всех добродетелей священного Ордена проповедников, чтобы божественной благодатью унаследовать после сего жития вечную жизнь, — сие да подашь всем нам, Боже, Отче, Сыне и Святый Душе! Аминь.
Explicit vitas sororum ordinis predicatorum monasterii Töss provincie Teuthonie. Здесь завершается книга жизни сестер Ордена проповедников обители Тёсс в немецкой земле.
ДОПОЛНЕНИЯ
Часть первая
ПИСЬМЕННОСТЬ ДОМИНИКАНОК ЮЖНОЙ ГЕРМАНИИ
Кристина Эбнер
МОНАХИНИ ИЗ ЭНГЕЛЬТАЛЯ КНИЖИЦА О НЕПОСИЛЬНОМ БРЕМЕНИ БЛАГОДАТИ
Здесь начинаю я книжицу, в ней же найдешь о начале монастыря Энгельталь, об изобилии благодати[273], каковую Бог сотворил в нем сперва и потом, и о многих исторгающихся из Него добродетелях, которые так же мало можно умерить, как море изливающейся из Него силы. Никому не достичь великой святости из своего благочестия. Бог призвал их всех по Своему свободному произволению. Он властен в том, чтобы друзьям Своим творить благо, ибо только Ему ведома всякая вещь. Вот почему с одним поступает Он по-хорошему, а с другим нет. Нашему человеческому разуменью сего не понять, не впадая в ошибку.
Ну и захотелось мне написать кое-что о непосильном бремени благодати. Но ума-то у меня, к сожалению, маловато, да и не сильна я в письме. И лишь благодаря послушанию вынуждена пристраститься к этим вещам.
В то самое время, когда венгерский король выдавал свою святую дочь Элизабет за ландграфа Людвига Гессенского, он отправил ее с великими почестями в Нюрнберг, где должна была состояться свадьба. В дорогу он дал ей лютнистку по имени Альхайт, чтобы та, если ребенок вздумал бы плакать, утешала его игрою на струнах. Эта женщина говорила, что Элизабет была лет семи от роду[274].
Когда же свадьба состоялась и святое дитя было с нее увезено, то лютнистка не захотела следовать дальше за ним, ибо решила отныне предать всю свою жизнь любезному Богу, и начала проводить жизнь, полную глубокого раскаяния и любви к Богу[275]. Она поселилась в Нюрнберге, в одном из домов, и стала как бы светильником, тогда как прежде была повсюду известна из-за своего грешного ремесла. А в городе была небольшая община бегинок, и в ней проповедовали о том, сколь великую награду наш Господь дарует за чистоту и добровольное послушание. И вот, эти бегинки отправились к госпоже Альхайт, упомянутой лютнистке, и молили ее с немалой настойчивостью принять их к себе и стать их наставницей[276], чтобы им оттого была награда с небес, ибо у них-де нет средств, чтобы основать монастырь. Сия священная просьба была ею тут же уважена, и они поспешили к себе в дом и положили, каждая по отдельности, к ее ногам всё, что у них было[277].
А начало [совместной] их жизни было такое. Их предстательница имела о них столь великое и неустанное попечение, словно все они были ей чадами, и не запрещала им ничего из того, отчего их сердце воспламенялось бы к Богу. Жизнь же их была столь святой, нрав столь богобоязнен и кроток, слова столь сладостны и правдивы, а все дела столь совершенны, что все, кто бы их ни увидел, оттого исправлялись. Потому слава о них распространилась по всему краю и по всем окрестным краям. Отовсюду стекались к ним власть предержащие и получали от них благословение, а равно паломники, отправлявшиеся в дальние страны. Да и благочестивые жены к ним приходили, дабы они их наставили в исповеди и любви к Богу. Относились же они к приходу церкви Святого Лаврентия и находились в послушании у приходского священника как своего законного пастыря. Сии избрали себе субприорессу с пламенеющим сердцем, кузину брата Оттона из Швабаха[278], бывшую среди них как бы светильником. Ей было около тридцати лет, не больше того. Они вычитывали положенные часы, как могли и умели, а исполнив вечернюю молитву, шли к своей наставнице и вопрошали ее, как им проводить следующий день. Так они и проводили его по доброй воле. Когда сии сидели за трапезой, наставница восседала во главе стола. Несколько подкрепившись, она принималась читать им за столом по-немецки. Порою случалось, что иные из них, лишившись чувств, лежали на полу, вроде покойниц; да они и впрямь были мертвыми в Бозе. Такой-то благодати сподоблялись они при работе, на молитве, когда благоговейно внимали Божию слову. Лишь одна никогда не была в восхищении. Когда люди прослышали об их святой жизни, они им стали давать всё, в чем бы они ни нуждались, при том, что этих людей не просили о том. А особенно королева Богемии, госпожа Кунигунта[279], сделала им много хорошего и послала те драгоценности, которые еще хранятся у нас. Они взяли к себе одного брата, его звали Херманном. Сей прислуживал им, словно был их нанятым батраком. И если святому собранию хотели что-нибудь подать в дальних краях, то он им это приносил на своих ногах.
К тому времени, когда они прожили в Нюрнберге несколько лет, не знаю уж сколько, случилось по промыслу Божию так, что Папа отлучил от Церкви императора Фридриха[280]. Тогда наставница сказала собранию: «Здесь мы больше остаться не сможем. Я отправлюсь к господину фон Кюнигштайну[281], чтобы он нас приютил на некоторое время. Вы же меж тем читайте те пятнадцать псалмов, что начинаются со слова “Deus”[282], покуда я не вернусь». Вскоре господин исполнил их просьбу и пожаловал им мызу, где бы они могли до времени оставаться. Там Бог подверг их испытанию, подобно тому, как золото испытуют в огне. Им пришлось заниматься тяжелым трудом, жать себе рожь, стирать, готовить еду и исполнять все прочие дела по хозяйству. Они делали всё с великим благоговением, пребывая в терпении. Воздвигли капеллу в честь святого Лаврентия. А когда жили на мызе четвертый год, наступила великая тьма[283].
Как-то раз у них на дворе насмерть убился ребенок. Это был внук господина фон Кюнигштайна, его звали Ульрих. Жёны принесли ребенка домой и пеклись о нем, покуда он не скончался. Это ввергло господина фон Кюнигштайна в великое горе, ибо у него не было наследников, кроме одной только дочери. После наступившей вслед за тем Пасхи он сказал их наставнице: «Переселяйтесь-ка в Швайнах, и пускай у вас там будет жилье. Я же дам вам капеллу, поле и лес, чтобы вы смогли кормиться от них»[284]. Простерев горе свои руки, он пожертвовал сие Духу Святому и нашей возлюбленной Деве Марии.
В это время явились семь аббатов из серого Ордена[285] и умоляли сию святую общину, чтобы они примкнули к их Ордену, а они за то дадут им много богатств. Но основатель сказал, что он им сего не позволит, и ему хочется, чтобы сии оставались в [обычных] женских одеждах.
В Фильзеке[286] проживал богатый священник по имени Ульшальк. Долгие годы сей оставался великим грешником, да и не скрывал этого. Прослышав же об их святой жизни, он начал просить, чтобы они его взяли к себе. Он-де хочет быть их капелланом и предстательствовать без всякого лицемерия за них [перед Богом]. Сей стал столь святым мужем, что о нем слагались песни, и наш Господь явил на нем Свои великие чудеса, особенно при кончине. Тогда он провел сорок дней без еды и питья. Этот самый священник построил им церковь, которая стоит до сих пор, хотя и не успел завершить ее сводов. Он же устроил в ней два алтаря: один — в честь нашей Владычицы, а другой — в честь святого Иоанна Крестителя. Они и сегодня еще существуют. Ибо одному крестьянину случилось видение, будто на том самом месте стоит хлебопекарная печь, а перед ней стоит муж, а на муже том ряса, и он питает весь край. Ну, тогда тот священник устроил алтарь также Иоанну Евангелисту. О том, как появился сей третий алтарь, я и хочу вам поведать.
В Шёнберге, в замке[287], проживал один знатный человек, и был он столь болен, что уже никто не надеялся, что сей останется жив. И вот как-то ночью ему явился Господь наш, облеченный великим сиянием, оно было ярче сияния солнца. Жене же его показалось, что замок охвачен огнем, и она побежала к супругу. А когда явилась к нему, то отчетливо услыхала ответ, который тот давал нашему Господу, но слов Господа не слыхала. Супруг говорил: «Господи, охотно исполню сие!» Лишь только пришел он в себя, хозяйка спросила, с кем это он разговаривал. Он же ответил: «Сам Господь наш явился ко мне. Он велел воздвигнуть в Энгельтале алтарь рабе Его Екатерине да передать бегинкам в собственность лес около Эсбаха и в придачу подворье в Тойфенбахе[288]. “И вот тебе знамение: Мне угодно вернуть тебе здравие, так что ты на сей раз не умрешь”». Тогда он обратился к жене: «Дорогая супруга, не важно, день ли сейчас или ночь, пошли для меня за братом проповедником Кунратом из Айштета[289], он у них теперь настоятелем, я ему расскажу о сем деле». И случилось вот что: едва проповедник явился к господину из Шёнберга, тот передал, что ему возвестил наш Господь, и сказал: «Господин, мое сердце исполнено благоволения к вам! У меня нет наследников, и я хочу вам отдать всё, что имеется у меня». Проповедник ответил: «Нет, господин, не поступайте так! У вас есть бедные родственники, они в этом нуждаются тоже». Сей высокородный господин не захотел умолчать о том деле и сделал так, чтобы о нем стало известно повсюду, и на освящение алтаря пришло очень много народа. Сего господина звали Браун фон Химмельдорф, Колеры[290] — его потомки. Основатель же из Кюнигштайна повелел провозгласить и объявить всем, что монастырь должен именоваться Энгельталь, а не по деревне Швайнах.
В это же время жил некий человек, посвятивший себя ратному делу, он был тевтонцем. Звали сего господина Конрадом фон Лауффенхольтц. И был сей маршалом Пруссии, человеком, исполненным мудрости и высокопочитаемым в германском Ордене[291]. Узнав о святости монастыря Энгельталь и вняв громкой молве, ходившей о нем, он так воспылал в своем сердце божественной любовью, что сказал своим ратоборцам: «До меня дошел слух, что мой друг фон Кюнигштайн основал монастырь и что люди, живущие в нем, сплошь святые. Кроме того, там моя племянница, и Бог являет на ней немалые чудеса! И вот сердце мое изнывает денно и нощно в великом томлении, и хочется мне оставить всю мою славу и вступить в оное святое собрание, дабы ночью и днем пребывать в сокровенном, среди вас мне не удается сего». Тогда к нему приступили со слезными просьбами, и было сделано всё, чтобы его удержать, но это не возымело успеха, он присоединился к святому собранию. Братья проповедники и конвент приняли его с такой честью, что говорят, это напоминало Пальмовое воскресенье и почести, которые оказали нашему Господу[292]. Все прямо-таки сияли от радости, что столь уважаемый человек примкнул к их общине, и решили отвести его на высокое собрание капитула[293], но он не захотел.
Сей блаженный муж фон Лауффенхольтц вел такую праведную жизнь, весь его облик дышал такой святостью, он был такого совершенного нрава и так сладостно вещал о Боге, что возвышенных и ученых братьев проповедников брало удивление, как столь необразованный человек умел настолько премудро рассуждать о Боге. Когда он отправлялся к владетельным особам или в города, то посредством него многие вполне исправлялись и начинали более усердно благотворить монастырю. Жизнь его была очень строга, он служил с великим усердием Богу и был как бы светом в сердцах у многих людей. Господь же творил с ним великие дела, которых я, к сожалению, не знаю, ибо то было еще в прежние времена.
Как-то раз он решил пойти к мессе и проходил мимо пивоварни. А там стоял некий брат, по имени Генрих-пивовар. Как раз смолили бочки, и Генрих сказал: «Дорогой отец эконом, и я бы охотно отправился к мессе, но должен оставаться при деле». Тогда эконом увидал, что пивовара облек со всех сторон божественный свет, и он был прекрасней, чем солнце, а пивовар, в великой благодати, стоял посреди оного света. И уразумел Лауффенхольтц, что такое случилось благодаря послушанию.
Ему было не по себе оттого, что женщин [в Энгельтале] называли монашками[294]. Но тут к нему обратился божественный голос: «Не огорчайся! Монашки — что солнышки».
Обо всём, что Бог ни делал бы для него, он рассказывал своей племяннице Альхайт из Трохау[295]. А когда был уже при смерти, то послал за ней и сообщил о том. Она пошла в кухню и повелела одной сестре из мирянок, бывшей сиделкой при нем, подать ему мяса, ибо ему было весьма скверно. Это возмутило сестру, и та сказала: «Что с ним сделалось? Он не вкушал ни куска мяса уже многие годы», хотя и сделала, как ей приказали, впрочем, дерзко и с громкими криками. И тогда наш Господь сказал племяннице: «Я жестоко отомщу сему человеку, ибо она так обошлась со святым». Племянница же отвечала: «Да не будет так, любезный Господи, не бей ее». Он сказал: «Нет, не отступлю от Моего праведного гнева». Но она усердно умоляла Его, говоря: «Дражайший Господи, не делай сего, пока я остаюсь в живом теле!» Случилось же так, что, когда как-то в полдень возвестили в било[296] о кончине племянницы, та самая сестра из мирянок находилась в каменной трапезной. И вдруг она увидала, что трапезная полна чертей, и она отдана им во власть за то, что так немилосердно обошлась с добрым человеком. Ведь племянница еще прежде нередко ей говорила, что кара Господня падет на нее. У сестры начались искушения: то она хотела покончить с собой, то едва не умерла от тяжелой болезни. И в таких искушениях она жила вплоть до своей смерти.
Ну а тот добрый брат принял святую кончину. Место же его захоронения утаили по причине великой славы, которой он пользовался.
Был у нас [еще] один добрый брат, звали его Конрадом-виноделом. Как-то раз после трапезы он отправился в поле и принялся [там] возвещать о Боге. Сей вышел из себя так, что пребывал в ликовании[297] до следующего дня.
В то самое время, когда они изучали церковное пение, основатель монастыря попросил наставницу жен, чтобы та отвела их в Райхнек[298]. И вот, когда жены пели мессу в одной из капелл — это случилось на Троицу, — то и основатель [монастыря] пел всю мессу вместе с ними, хотя грамоте никогда не учился и не разумел, как читаются буквы. Едва сие чудо свершилось на нем, он тотчас же весьма воспламенился верой, так что сказал: «Ах, Ульрих! Если бы даже мне было суждено прожить долгую жизнь, то и тогда я не прекратил бы творить чудеса для этой святой общины»[299].
[Это случилось] в первый Адвент, когда жены воспели то, что положено по уставу. Их первую регентшу звали Хайльрат, и сия была нечеловечески хороша собой. А как она пела, так это было выше всяких похвал! К тому же пению училась она с особенным рвением, да и весьма любила нашего Господа. В четвертое воскресенье Адвента жены пели мессу, и вот, едва дошли до пятого респонсория «Virgo Israel»[300][301], до стиха «In caritate perpetua»[302], Хайльрат воспела очень внятно и не по-человечески красиво, так что иным даже показалось, что она поет ангельским голосом. А в стихе сказано вот что: «Любовью вечною Я возлюбил тебя и потому привлек к Себе Моим милосердием»[303]. Сей стих Господь наш изрек устами пророка, обращаясь к роду людскому. И из-за великого благоговения святой конвент лишился своих чувств. Жены рухнули на пол, наподобие мертвецов, и лежали так, покуда не возвратились в себя. Тогда они допели мессу до конца в великом благоговении.
В это время случилось, что в сию местность забрели братья проповедники из Регенсбурга. Жены объявили им, что хотят принять на себя послушание им. Тогда их наставница отказалась от должности, и они, по совету проповедников, избрали себе приорессу с пламенеющим сердцем, эту сестру звали Димут фон Гайленхузен[304]. Сия собралась в дорогу и вместе с одною сестрой и братом из мирян отправилась в Рим. А при папском дворе был некий брат проповедник. Как только сей узрел ее ревность [по Бозе] и святость, так тот же час довел до сведения Папы то, чего она так страстно желала. И сделал всё лучше, чем она могла бы сама. Папа подтвердил им привилегии и принял от них письменное обращение[305]. Сия святая община вела поистине суровую жизнь. Упражняясь в покаянии, они хлестали себя терновником и пучками из розог. Наставники Ордена, восседавшие вместе с ними в капитуле, говорили: «Нам можно отправляться из здешних мест в остальные монастыри по причине великой святости, нами здесь обнаруженной».
Их первая наставница, которую звали Альхайт-лютнисткой, поведала своему конвенту о великой благодати, которую с ней сотворил наш Господь: она-де была восхищена к Иордану и видела всё, что случилось при крещении Господа.
А одну из сестер звали Лёйгарт фом Перг[306]. Она была удивительно святым человеком и всякий день в часы, определенные для молитвословий, благоговейно обращалась ко Святой Троице. Уже лежа на смертном одре, она была исполнена великого благоговения и однажды сказала сестрам: «Любезные сестры, хочу вам поведать: мне явилась Святая Троица в образе трех прекрасных мужей. Они так походили друг на друга, что если одного из них потеряешь [из виду], то уже невозможно узнать, кто это был. Но я узнала их сразу, — она указала пальцем, где стоял каждый из них, — они подали мне сладостное утешение». И с тем почила во благодати.
Имя другой же сестры было Альхайт фон Рот[307]. Сия была вдовицей и привела за собой в монастырь маленькую дочку, которую звали Ирмелин. Вот с этим-то ребенком Господь наш и начал тотчас творить величайшие чудеса. Как-то раз, когда ей было двенадцать лет, она сидела за трапезой с другими детьми, а наставница детей отошла. И тогда все дети начали друг с другом болтать, она же повалилась на пол и лишилась чувств. Когда она пришла в себя вновь, ее начали спрашивать, что с ней приключилось. Она отвечала: «Увы, дети, вам следует молчать за столом. Я видела престрашного черта, он записывал все ваши слова. Поэтому я и лишилась всех чувств».
Когда сия была на молитве, то пылко возгоралась, и тогда начинало казаться, что она не в себе. Если же кто-нибудь с ней заговаривал или отвлекал от молитвы, она восклицала: «Ах, дети, вы мешаете мне вкусить великой благодати!»
Она служила зерцалом [для многих] в продолжение всей своей жизни. Жизнь же ее была куда как строга. Когда настало время и в монастырь, как было заведено, явился епископ и собирался венчать[308], ей дали тело нашего Господа. В тот же день, едва пришла она ко столу, пожаловал в трапезную и Господь со Своими ангелами. Он встал перед ней и милостиво с нею заговорил, так что все, стоявшие подле стола и слышавшие ее ответы, весьма дивились тому, ибо слов нашего Господа не слыхали.
Находясь средь людей, она в веселье возводила очи горе, краснела и говорила: «Ах, когда же наступит время, чтобы нам сподобиться вечной жизни и радости?» А потом, став вдруг печальной, она уже не смеялась. И так делала она постоянно. Будучи спрошена сестрами, что подразумевает под этим, она отвечала: «Когда я нахожусь средь людей и бываю веселой, то начинаю помышлять о неисчислимых радостях в небесах, которые нас ожидают, и тогда не могу удержаться от вздохов, как вы, наверное, по мне замечаете».
Она цвела, как небесная роза, всяческими добродетелями и пламенела, подобно факелу, в Божией любви. Ее слава пред Богом и людьми была велика. Когда сия блаженная сестра была при кончине, святой человек, Ульшальк, стоя на молитве, увидел, что лазарет полон белых голубок. И его взяло удивление, откуда все эти голуби. Меж тем ударили в било по ней. И тогда Ульшальк уразумел, что причина сему — святое ее житие. И он стоял возле нее, покуда она не преставилась.
У нее имелась сестра, которую звали Кунгунд, ее жизнь была чрезвычайно строга. Когда ее члены оказались недвижимы, то надо было над нею стоять и ее бичевать. Будучи здравой и исполняя должность субприорессы, она так любила праведность, что не могла терпеть ничего, что было бы против Бога и Ордена. Потому-то ей и пришлось весьма пострадать из-за слов — слов жестоких и несправедливых. Ее друзья потом говорили, что если ей приходилось выслушать их, то она безо всякой злобы посмеивалась и говорила: «У меня перед сердцем словно стена. Но если так обращаются с кем-то другим, то мне сие причиняет большую боль, чем если бы так поступали со мной».
Когда, по причине болезни, она была уже при смерти и лежала в особых покоях, ей как-то раз принесли от конвента заливную рыбу. Съев ее, она захотела отведать еще. И тут, по Божией благодати, ее миска наполнилась превосходными рыбами, так что она могла полностью утихомирить желание. За это она возблагодарила Бога и с радостью покушала рыбки.
Когда пришло время и Бог пожелал положить ее страданьям предел, она сказала: «Увы, как мне больно!» И тогда ей ответил громкий божественный голос: «“Увы” — доброе слово, “увы” — сладкое слово, “увы” — благодатное слово». Тут стало ей вовсе скверно, и она попросила нашего Господа. Едва явился священник и хотел ей дать нашего Господа (при этом собрался весь конвент), она громогласно возгласила, а лицо ее озарилось: «Господи, Он Сам был здесь, явил Свой благостный лик, доставил мне великую радость и даровал изрядное утешение. Но я хочу принять Его священного тела». После сего последовала ее святая кончина.
Сии две сестры имели святую родительницу. Та вела жизнь, праведную сверх всякой меры, соблюдая устав Ордена столь строго, насколько сие в человеческих силах. Она прилежно посещала хор, усердно хранила молчание от трапезы даже до окончания вечерней молитвы, предавалась самобичеванию и жила тридцать лет без всякого мяса. Когда наступило время и наш Господь решил ее прибрать, то Он поведал ей о предстоящей кончине, но медлил с нею еще несколько недель. Она же говорила, томясь по Царству Небесному: «Как же долго приходится ждать!» И вот, когда время пришло и стало осуществляться ее христианское право, она уселась в кровати, и душа из нее вышла. После кончины она возвратилась и сообщила, что была тридцать дней разделена с Богом: «За то, что терпела, когда меня называли женой, и поскольку огорчалась, когда мои родственники говорили, что на то-де была моя воля, чтобы меня прославляли. А так я прямиком взошла бы к самим небесам». Отрыв ее гроб, дабы к ней подложить еще одного мертвеца, обнаружили ключ, источавший елей. Сие все видели ясно, кто собрался вокруг гроба.
И еще одна пришла к нам по имени Райхильт из Геммерсхайма[309], вместе со своим супругом, ставшим конверзом[310]. Она же сделалась весьма святым человеком. У нее было обыкновение читать «Confìteor»[311][312] всякую ночь напролет. А незадолго до смерти, когда она читала перед алтарем это исповедание, Сам наш Господь ответил ей: «Misereatur»[313][314]. Когда она вскоре должна была уже умереть, увидала другая сестра, что над лазаретом разверзлись небеса и оттуда спускаются три огонька в том месте, где она возлежала.
И еще была одна сестра, которую звали Альхайт фон Трохау[315]. С детских лет у нее был пророческий дух. Пребывая в миру, она сказала своей матери: «Случится так, что мой батюшка и самая красивая из сестер заболеют проказой». А однажды сказала: «Мой батюшка находится в Регенсбурге. Он проиграл всё, что имел, и велел ничего об этом тебе не говорить». Такие-то вещи ребенок говорил множество раз. О нем стала распространяться молва, и люди говаривали, что она-де пророчица.
Едва явившись в наш монастырь, она была как-то ночью восхищена и пришла в место, куда сходятся некрещеные ребятишки. А ребятишки от нее побежали и начали ее поносить. Она их спросила: «Почему вы от меня убегаете?» Они же ей отвечали: «Мы поступаем так потому, что очутились здесь из-за первородного греха, и нам больше никогда не видать очей Божьих. Но ты еще можешь сего избежать, ибо мы тебе сообщаем, что ты была неправильно крещена»[316]. Затем, через несколько дней, она лежала после заутрени перед алтарем в хоре и, будучи вновь в восхищении, предстала перед судом нашего Господа, совсем так, как о том говорится в Евангелии. Благие ангелы шли по правую сторону, а худые — по левую[317]. Ну, она и бросилась к избранным. А Господь-то наш сказал тогда ангелам: «Позовите-ка Альхайт, ей не подобает стоять одесную Меня, ее неправильно окрестили». А она возьми да скажи им: «У вас никогда не случалось скорбей из-за Бога, а у меня чрез Него они часто бывали. Не уйду от моего Господа только из-за того, что вам этого хочется». Ангелы и сказали нашему Господу: «Господи, она нас попрекнула, что у нас, мол, никогда не случалось скорбей по Твоему попущению, и не желает оттуда уходить лишь из-за того, что нам этого хочется». Тогда позвал наш Господь Марию Магдалину и говорит ей: «Скажи Альхайт, чтобы она не стояла одесную Меня». А она и Марии Магдалине сказала: «В Евангелии говорится, что Господь изгнал из тебя семь бесов[318], а я за собою не помню, чтобы когда-нибудь сотворила хотя бы один смертный грех». Тогда Господь послал святого Павла. Сему сказала она, что он был гонителем христианства[319] и что она не хочет по его воле отходить от своего Господа. Отправлял Он к ней и Петра. Этого она укорила, что он трижды отрекся от нашего Господа[320], она же так не делала никогда. И вот отправил Господь Иоанна Крестителя. Она его спросила: «Кто ты?» Он же ответил: «Креститель я, Иоанн». А она сказала ему: «Крестивший других, проклянешь ли меня? И меня окрести». Она пала ниц перед ним и обхватила его. Иоанн сорвал с нее рубашку и вылил на нее ковшик воды. Сие отчетливо видели все, кто пришел тогда в хор, что там разлита вода. И вот она поведала обо всём приорессе. И вместе они написали одному приору в Регенсбург, чтобы тот с кем-нибудь вступил в диспут[321], как следует поступить с этой сестрой. И вот, пришли в обитель братья проповедники и сказали: они, мол, читали, что крещение благодатью[322] бывает, но с ней надлежит поступить, как того требует христианская вера. Братья проповедники послали за ее матерью и спросили ее, как сестра была крещена. Родительница же сказала: «Я знаю лишь, что она была крещена очень спешно. Но здесь со мной жена, крестившая ее своими руками». Тогда спросили жену, как она сие сделала. Та отвечала: «Я всё сделала правильно, окрестив ее во имя доброго господина святого Николая». Братья проповедники взяли сестру и окрестили ее, а сами стали ей крестными. Одним же из них был брат Генрих из Аббаха[323].
Поделиться книгой: