Житие сестер обители Тёсс

Сия блаженная сестра Адельхайд фон Фрауенберг была дочерью барона. По мирскому обычаю родственники выдали ее замуж за одного благородного господина, у которого она проживала в великой и всевозможной чести. Господь наш, однако, не перестал совершать Своих дел, творимых Им в ней с изрядной любовью, и ниспослал ей благодать, чтобы она, каким бы ни пользовалась достоинством и уважением, из-за этого неизменно испытывала скорбь и печаль, а ее сердце во всякое время носило в себе тоску по единому Благу. Посему ни ночью, ни днем она не переставала умолять Бога от всего сердца о том, чтобы Он ей помог уйти из этого мира. Ну, а если не бывать по-другому, то пусть она по Его Промыслу хотя бы заболеет проказой, но только бы покинуть сей мир! Несмотря на то что Господь наш ее желанье исполнил не сразу, она своего все-таки не оставила и упражнялась в молитве и в многочисленных добродетелях. С тех пор, как ей исполнилось XIIII лет, читала она всякий день пяти знакам любви нашего Господа: каждой ране пред трапезой L «Pater noster»[164]. А если до трапезы она сего правила не успевала исполнить, то отказывалась от лучших из яств, и это для нее было епитимьей.

Кроме того, она упражнялась с великим и любовным усердием в смирении и в делах милосердия. Особенно же заботилась об одном человеке, который был до того безобразен, что его считали пораженным проказой. Она заботилась о нем так, как не заботилась и его собственная мать! Внешность сего человека была настолько отталкивающей, что всем было тошно на него посмотреть. А она прилежно исполняла всё, что бы тот ни желал, так что руки ее становились порой ужасающе грязными. И все-таки ей, по причине огромного желания, сие было в радость, ибо она нисколько не сомневалась, что обращается с Богом. Это случалось из-за того, что Господь наш ей часто являлся в образе подобных людей.

И вот, покуда она таким образом изощрялась в похожих на сию добродетелях, Господь наш восхотел привлечь ее к Себе ближе и угасить досаждавшую ей тоску, промыслив так, чтобы супруг ее помер. Но Он всё еще хотел испытать ее и проверить и не желал утишить ее жажды без особых страданий, ибо ее родственники решили принудить ее силой к тому, чтобы она вышла замуж за другого, благородного и добропорядочного господина. Из-за их настойчивых просьб и телесной привлекательности, присущей оному господину, а еще потому, что Господь наш желал, чтобы ей побороться, она впала в отчаяние, прежде чем превозмогла и преодолела себя. Ей было скверно, и все-таки божественная благодать ей помогла, так что она вовсе отказалась от мира. В городе Винтертур проживала одна очень добрая сестра, которая за нее усердно молилась, дабы Бог помог ей уйти в наш монастырь. В тот день, когда Адельхайд облачилась в монашеское одеяние, ей привиделось, что некая звезда удивительной красоты спустилась с небес к нам на алтарь. Сестра тому удивилась и пришла в нашу обитель. Здесь она нашла ее лежащей пред алтарем.

Сколь свято жила Адельхайд с этого часа вплоть до самой кончины, о том можно было бы долго рассказывать, и, прежде всего, она была так смиренна, что всех брало удивление. Она прикладывала немало усилий к тому, чтобы [ни о чем] не выказывать беспокойства, и даже о собственном чаде, жившем при ней. Когда сестра, присматривавшая за новициями, нещадно ее колотила, она не произносила ни единого слова. А ведь ей от побоев зачастую было очень несладко[165]. Устав Ордена она соблюдала с усердием, как только могла и умела. Усердная в хоре, с изрядным рвением исполняла все предписания — в надлежащее время вычитывала стихи [из Писания] либо пела, что должна была петь. У нее было неизменное обыкновение — во время заутрени сидеть за пюпитром[166] и освещать [его свечкой], словно какой-нибудь малый ребенок. Будучи больна телом, она не избегала того, чтобы ходить в трапезную. Сколь бы ни было малым какое-то яство, если община его не имела, то и она к нему ни за что не хотела притронуться[167]. Она усердно постилась, несмотря на то что порой по причине болезни едва могла таскать ноги. На общих работах почти всегда была первой и пряла с таким рвением, что на пальцах у нее зачастую бывали отеки. И хотя за неделю ею вырабатывалось гораздо больше принятой нормы, она всё сдавала как недельную норму. Порой ее мучила столь жестокая жажда, что у нее в теле иссыхало сердце, но она все-таки воздерживалась от питья в неурочное время. Если нужно было отправляться к столу, а ей было зябко, то она втыкала свои ноги в горячую золу и, скоро согревшись, не опаздывала к трапезе. Что бы ей ни приходилось делать, для общины либо отдельно для какой-нибудь из сестер, сколь бы то дело ни было презренным и грязным, она тем не менее вызывалась — смиренно, охотно и радостно. Особенно же с одной несчастной сестрой, которая была противна другим, она поступала по-доброму и оказывала такие услуги, какие той никто не хотел оказать, хотя самой оттого было так скверно, что от отвращения ее едва не тошнило. У нее была постоянная привычка бодрствовать в молитве после заутрени. Что из внешних упражнений она могла сделать, то исполняла столь тщательно, что хорошо было заметно, как она сопротивляется своей телесной изнеженности. И тем самым она удостоилась, что наш Господь изнутри возжег ее сердце особенно горячим желанием.

Прежде всего, она во всякое время испытывала особо сильную любовь и благоговение к детству нашего Господа и зачастую благочестиво предлагала себя нашей Владычице в помощь по уходу за Ним, своим единственным Возлюбленным. Сердечным и исполненным любовью желанием она стремилась к тому, чтобы всё ее тело было истерзано во имя служения сладкому Дитятке. Ей хотелось, чтобы с нее была содрана кожа — нашему Господу на пеленочки — и вытянуты жилы — в ниточку для Его распашоночки. Она желала, чтобы ее костный мозг был растолчен в порошок — ради кашки Ему, и мечтала, чтобы ее кровь была излита — Ему для купаньица, чтобы кости ее были бы сожжены — Ему для огня. Еще ей страстно хотелось, чтобы вся ее плоть была изъедена за всех согрешивших. Она томилась сердечной тоской по тому, чтобы ей досталась хотя бы капелька молока, которая капнула, когда Владычица наша кормила нашего Господа.

Сколь разнообразно упражнялась она в святом житии и в возвышенных добродетелях, об этом можно было бы долго рассказывать. У нее было III добродетели, и притом весьма благородных, которыми она светло просияла, посредством которых стяжала и сохранила всю ту благодать, каковую в ней творил Бог. То были: усердное уединение, совершенное терпение и подлинное смирение.

Когда приблизилось время и наш Господь пожелал вскоре забрать ее из этого мира, то Он восхотел приуготовить ее окончательно и сотворить с нею еще более возвышенную благодать. Он промыслил так, чтобы она целых полгода пред смертью пролежала в скоротечной чахотке, да еще в таких страшных болях, что просто брало удивленье. Но сию муку переносила она столь благоговейно и радостно, что сотворить в ней подобное было по силам лишь Богу. Как бы ей ни было тяжко, она все-таки оставалась очень любезной по отношению к сестрам и славила Бога за всякую боль по отдельности, а также за то, что ей было дано пострадать во славу страстей нашего Господа. И поскольку в сей хвори лежала она терпеливо, то ей явился злобный ненавистник всех благих дел в образе некой сестры и сказал: «Как ты терпелива и лишь повторяешь: “Господи, подай мне еще”, а Он тебе только и дал, что позабыл о тебе! Обозлись и возопи к Богу, чтобы Он даровал что-нибудь лучше сего». Только тогда уразумела она, что это была за сестра, и отвечала: «Убирайся, мерзкая тряпка для ног! Предаю волю мою в Божию волю. А ты, коль скоро не желаешь склониться перед волей Господней, будешь во веки веков лишена Его созерцания», и хотела ударить завистника палкой. Но он начал расти у нее на глазах, пока не уткнулся в потолок головой, и исчез, оставив после себя великое рычание и завывание.

После этого, уже незадолго до смерти, послал ей Господь наш страдание, особенное и несказанное, — но ведь Он и прийти-то хотел к ней с особенной благодатью! А страдание сие заключалось в столь сильной, необыкновенной боли в членах, что все они сотрясались и всё тело ее содрогалось, словно она хотела выскочить из постели. Это продолжалось с девятого часа до самой вечерни. Сии муки переносила она весьма терпеливо. И если пребывала в себе, всё время возводила их к нашему Господу, во славу Его священных страстей.

В эту ночь ей было до того скверно, что подле нее остались бодрствовать две сестры. Некоторое время она лежала очень тихо и потом с великим благоговением изрекла: «О Владычица, Царица целого мира, небес и земли», а затем задушевно добавила: «Охотно, Владычица, охотно», и снова изрекла голосом, исполненным тоски и печали: «О, как сие было недолго», и горькогорько заплакала. А когда сестры спросили ее, отчего ей так горько, она отвечала: «Ради Бога, ступайте прочь от меня, вы мне не нужны!» Они же низко склонились подле нее, сделав вид, что заснули. По прошествии довольно долгого времени она поднялась и, воздев руки благоговейно и страстно, стала похожа на человека, который чему-то от всего сердца возрадовался. Затем нежно положила ладони свои друг на друга, прижала их пылко и страстно к самому сердцу, подобно человеку, который с радостным рвением прижимает к груди кого-то другого. Исполнив всё это на протяжении немалого времени, она изрекла: «Возлюбленный Господи мой, разорви мне руки и ноги, голову, и сердце, и все мои члены!» А некоторое время спустя возрыдала сердечно, как человек, стенающий от тяжелого горя, и как бы собралась возопить. Миновало еще какое-то время, и она сказала II сестрам благостно и радостно: «Спите, детки, и не беспокойтесь обо мне».

После этого одна из сестер, бывшая ей всегда особенно милой, приблизилась к ней и увещала ради Божией любви, чтобы она поведала, что с ней приключилось, и сообщила те слова, что услышала. Она же из-за той просьбы весьма опечалилась и собралась уж было наотрез отказать, торжественно обещая сделать для нее ради Бога всё, что только сможет, — но после длительных уговоров, еще до того, как она согласилась всё ей открыть, сестра поклялась при ее жизни никому ничего не рассказывать. И тогда она сказала, как человек, который от радости более не в силах сдержаться: «Чего же больше желать? Господь наш и наша Владычица были здесь!» Сестра спросила, как Они выглядели. Та отвечала: «Наша Владычица была ко мне ближе, чем Господь наш. Она меня очень любезно утешила и сказала: “Держись, я и Чадо мое будем тебе вечной наградой, однако тебе еще много предстоит пострадать”. А я ей на это отвечала: “Охотно, Владычица, охотно!” А затем, когда она мне уже была не видна, я сказала: “О, как сие было недолго”, и стала рыдать». Когда же сестра спросила ее, каким она увидела нашего Господа, она печально ответила: «То, каким я узрела Его, никогда не уйдет из моего сердца», расплакалась и сказала: «Я увидела Его на кресте с кровавыми ранами, Он парил надо мною, посреди, над кроватью, а при Нем была Его Матерь. Она стояла, положив одну руку на крест. Господь же наш склонился с креста, обнял меня с великой любовью и, прижав нежно и ласково к Своему божественному сердцу, изрек мне сладостным голосом: “Держись, Я буду твоей вечной наградой”. Глубоко задумавшись, я спросила Его: “Увы, Господи, когда?” И Он ответил с любовью: “Тебе надлежит еще пострадать”. На это я сказала Ему: “Господи, разорви мне руки и ноги, голову, и сердце, и все мои члены, я сие охотно перенесу!” И тут наш Господь вновь поднялся, все раны Его исцелились, и Он сказал мне: “Смотри, ты Мне исцелила все Мои раны своими слезами, каковые часто проливала из сожаления о страданиях Моих, и своим терпением, с каковым переносишь свои невзгоды столь стойко и радостно, во славу страстей Моих”. И после этого я Его больше не видела». Сестра спросила, была ли при том наша Владычица, и она ей отвечала: «Сего я тебе сказать не могу. Моя любовь к Богу была столь велика, а сердце мое и мой разум были пронизаны таким ликованием, что если бы даже тысяча мечей проткнули меня, то я бы сего не почувствовала. Когда я больше не видела нашего Господа, то узрела нашу Владычицу, бывшую так красиво одетой, столь приятной для глаз, такой грациозной и нежной, что никакой язык того изречь не умеет. Она распахнула ниспадавшее с нее одеяние, позволила мне рассмотреть опоясывавшую ее юбку и изрекла: “Смотри-ка, сия юбка у меня от тебя, ибо ты честно работала на свою общину”. А потом прибавила с немалой любовью: “Поелику ты помогала мне преданно взращивать Чадо мое, то вот я выполняю желанье твое и хочу напитать тебя молоком, коим кормила мое святое, любимое Чадо” — и подала мне в уста свою пречистую, нежную грудь. И больше я ее не видала. Когда у меня прошла сия несказанная сладость, то печаль моя была столь велика, что я горько расплакалась».

Сестра спросила ее: что имела в виду наша Владычица, говоря: «Поелику ты помогала мне преданно взращивать Чадо мое»? И тогда она ей рассказала о своей страсти, каковую имела к детству нашего Господа, как написано выше, и что эта страсть была угодна нашей Владычице. Когда она об этом поведала, сердце ее столь укрепилось великою благодатью, так исполнилось весельем и сладостью, что она сказала: «Сдается мне, я отхожу туда, куда так стремилась попасть!» Сердце ее напиталось божественной радостью, и она сказала [опять]: «Мне, в моем сердце, весь мир всё равно что нечистоты. Если бы предо мною сидели мой единственный сын, которого я сильно любила, и все родственники, когда-либо бывшие у меня, то я бы на них не подняла даже глаз, чтобы увидеть их».

Удостоившись такой благодати, она прожила еще около VI недель в веселье и радости. Порой, правда, ею овладевала тоска — да такая, что она от всего сердца рыдала. Затем она распростилась с сим миром без страха и жалости и сподобилась блаженной кончины.

[XXIII]

О блаженной сестре Софии из Клингенау[168]

Была у нас также одна святая и благая сестра, которую звали Софией из Клингенау. В сей монастырь она ушла в юные годы. И едва пришла в эту обитель, Господь наш начал действовать в ней с особенной благодатью и [продолжал] действовать с исключительной сладостью вплоть до конца ее дней. И хотя мы не можем знать о том в полной мере, нам всё же хотелось бы кое-что рассказать. Едва она ушла из мира в сей монастырь, Господь наш даровал ей благодать, состоящую в том, что она имела великое знание собственных недостатков, и в том, что она с горечью и скорбью в сердце могла тщательно обдумывать, наблюдать и оплакивать свои прегрешения, как и потерянное время, проведенное в мире самым расточительным образом. Сие причиняло ей такую печаль и так ранило сердце, что позже некоторым сестрам, которые у нее вызывали доверие, она призналась, что провела целый год, не требуя чего-либо другого и не стремясь к иному препровождению времени, как только к тому, чтобы быть в одиночестве и горестно плакать. Сердце ее вообще было склонно к тому, чтобы поплакать. И даже если ей нужно было остаться с сестрами в хоре, иль в мастерской, или где-то еще, она не могла от этого удержаться. Как бы порой то было некстати, ей надо было проплакаться. Сие удостоверяли также те сестры, что находились в хоре возле нее. Она столь самозабвенно рыдала, что, когда наклонялась, они частенько с удивлением видели, как слезы ее капают на пол.

Какую отраду получила от Бога, когда прошел год, проведенный ею в великой печали, она никогда и никому о том не рассказывала, покуда не оказалась на смертном одре и не собралась вскоре преставиться. И вот явилась к ней одна из сестер, с которой она давно и крепко дружила и которая была ей весьма дорога. Сия еще раньше часто по ней замечала, что она удостаивалась утешенья от Бога, и теперь настойчиво умоляла ее, чтобы она, Бога ради, поведала, какова была та отрада, которую она стяжала от Бога. Она же ответила ей и сказала: «Если б я знала, что на это есть воля Господня, то я бы тебе непременно сказала, но мне сие неизвестно. Поэтому я тебе сейчас ничего не скажу. Заходи в скором времени еще раз. На что будет воля Господня, о том я тебе расскажу». И вот сестра ушла от нее и принялась дожидаться, пока не пропоют вечерней молитвы и не наступит глубокая ночь, и, явившись к ней в другой раз, спросила ее, о чем они условились с Богом. Она сказала: «Подними меня и дай в рот воды, дабы я смогла говорить, и тогда я расскажу тебе то, что бы ты охотно послушала». Когда сие было исполнено, она начала говорить и сказала: «На второй год после того, как я приняла на себя послушание, приближался праздник святого Рождества. Как-то раз, оставшись после заутрени в хоре одна, я ушла за алтарь. Сотворив там поклон до земли, собралась по моему обыкновению прочитать молитву. И едва стала молиться, на память мне пришла моя прежняя жизнь: как я расточала время в миру и как долго в нем оставалась. Особенно я стала припоминать и обдумывать всю ту неверность, какую явила Богу посредством того, что так скверно пеклась о возвышенном и достойном сокровище моей благородной души (ради которой Он пролил на кресте Свою священную кровь и которую вручил мне с великим доверием) и что перепачкала и замарала ее такими пороками и грехами, что она, бывшая некогда столь милой Ему, должна была в очах Его стать мерзкой и грязной. От одной этой мысли я пришла в такое раскаяние, что мое сердце наполнилось необычайной и горестной скорбью — и скорбь сия во мне возрастала. И мне показалось, что я чувствую боль и телесную резь, словно сердце мое получило плотскую рану. Из-за этой-то боли я воззвала, жалобно воздыхая, к Богу моему и сказала: “Увы мне, увы мне, что я Тебя, Боже мой, прогневила! Если б могла я сделать всё это не бывшим, то избрала бы себе, чтобы здесь, перед моими глазами, была вырыта яма, уходящая в самую бездну, а в нее был врыт столб, поднимающийся до самого неба, и чтобы мне обвиваться вокруг такого столба вплоть до Судного дня. Лучше перенести сию муку, чем Тебя, Боже мой, прогневить”. И вот, когда я пребывала в оном томлении и стремлении к Богу, то боль и страдание, бывшие в сердце моем, стали так быстро расти, что мне показалось, что я их не вынесу и что сердце мое расколется надвое. И вот подумалось мне: встань и узри, что желает сотворить с тобой Бог! Когда же я поднялась, то боль была столь велика и таково всесилие муки, что всякая телесная сила и все чувства от меня отошли, и я повалилась, не владея собой, и потеряла сознание, так что ничего не видела и не слышала, да и не могла говорить. Пролежав долго, сколько Богу было угодно, пришла я снова в себя и поднялась. Но как только восстала, вновь стремительно рухнула и опять потеряла сознание. И то же случилось со мной в третий раз. А когда пришла в себя, то с беспокойством подумала, что если какое-то время останусь на этом же месте, то за мною явятся сестры и узнают, что со мной приключилось. И стала я умолять нашего Господа, чтобы Он подал мне достаточно сил, дабы хоть как-то пробраться в какое-нибудь укромное место, где никто не узнает, что со мною случилось. И вот, поднявшись, я с немалым трудом прошла к алтарю, встала пред ним и обратилась к нашему Господу: “О Господи, Боже Ты мой, я охотно испросила бы у Тебя благодати, однако считаю себя ее отнюдь недостойной — той благодати, какую Ты даруешь на земле всяческой твари. И считаю себя пред Твоим взором более ничтожной и недостойной, чем какой-нибудь червь, пресмыкающийся по земле, ибо сей Тебя никогда не гневит. А я прогневила Тебя сверх всякой меры. Посему мне более ничего не осталось, как предать себя полностью в Твое божественное милосердие”. Сказав это, я поклонилась и пошла в спальню на ложе свое. Там, казалось, я буду укрыта вполне. Но едва подошла к постели, мне стало так скверно, что невольно подумалось: сейчас ты рухнешь опять, тебе бы слегка отдохнуть. Осенив себя крестным знамением, я решила прилечь и прочла стих: “In manus tuas”[169][170], а читая его, узрела: из Небесного Царства изливается свет, несказанно прекрасный и дивный. Свет окружил, проник в меня и просветил всю меня целиком. Мое сердце внезапно преобразилось и исполнилось несказанным и необычайным веселием, так что я вовсе позабыла обо всякой печали и боли, к которой уже успела привыкнуть. В свете и в радости мне удалось узреть и почувствовать, что мой дух восхищен из сердца и выведен чрез уста в воздух. И тогда мне было дано узреть мою душу зрением духовным — причем более четко и несомненно, нежели телесными очами какую-то вещь. И мне в полной мере были показаны весь ее образ, ее изящество и ее красота. Сколь много чудесного узрела я в ней и познала, того не передал бы словами ни один человек».

Тогда сестра начала ее уверять в своей преданности ей и со всем усердием просила ее рассказать, какова и на что похожа душа. Она отвечала: «Душа — вполне духовная вещь, и ее нельзя уподобить ничему из телесного. Но если ты так этого хочешь, то я укажу тебе на подобие, посредством которого ты отчасти сумеешь понять, каковы ее форма и образ. Она была шаровидным, прекрасным и прозрачным светом, наподобие солнца, золотисто-багряного цвета. Сей свет был безмерно прекрасен и удивителен, и я его ни с чем не умею сравнить. Будь все звезды, сущие в небе, столь велики и прекрасны, как солнце, и воссияй они вместе, их сияние не смогло бы сравниться с красотой, обретающейся в душе у меня. Мне казалось, что от меня исходит сияние, которое просвещает весь мир, так что над всей землей распространяется день, светлый и ясный. В том же свете, бывшем моею душой, я узрела также чудесное светолучение Божие, подобное дивному свету, изливающемуся из дивного, исторгающего сиянье светильника, и узрела, что Он столь любовно и благостно прильнул к моей душе, что воистину объединился с ней, а она с Ним. И в этом любовном единении[171] моей душе было удостоверено Богом, что мне совершенно отпущены все мои прегрешения и что я так чиста, прозрачна и без каких бы то ни было пятен, как была моя душа, когда я выходила из крещальной купели. И тогда душа у меня исполнилась веселия и ликования, и ей показалось, будто она обладает купно всем наслаждением и счастьем и что будь у нее силы желать[172], то она не смогла, не сумела и не хотела бы желать чего-либо большего. Когда же душа моя была в сем ликовании, то я внезапно увидела, что от земли поднялся некий дух и начал приближаться ко мне. И мне дано было знать, что это была душа с места казни, она хотела просить меня о подмоге. Едва стала душа приближаться, как я услыхала, что она взывает жалобным голосом. Умоляя о помощи, она обратилась ко мне: “Благородная и достойная душа, моли Бога о мне!” И мне показалось, что сие меня немного смущает. Я поспешила просить моего Бога о том, чтобы Он отогнал от меня этот дух, дабы он мне не мешал пребывать в моей радости. И вот его стало не видно, не слышно. А потом я узрела, что надо мной разверзлась небесная твердь и с нее спустилась прекрасная лестница — вплоть до места, где я пребывала. И мне послышались многие голоса ангелов и святых, громогласно взывавших ко мне с небес и глаголавших: “Благослови тебя Бог, возвышенная душа, сколько благ сотворил тебе Бог и еще сотворит!” Услышав такие слова, душа моя еще больше наполнилась неизреченною радостью. Поскольку я теперь пребывала в лучшей и высшей радости из возможных, моя душа начала спускаться опять, как того хотелось Богу, и оказалась над телом, лежавшим, подобно трупу, пред самой постелью. Однако ей был дан срок, чтобы она вошла в тело не сразу, а подольше попарила над ним, пока не насмотрится вдоволь на всю его убогость и скудость. И когда она довольно на него нагляделась, как оно смертно и жалко, как у него лежит голова, простерлись руки и прочие члены, словно у какого-нибудь мертвеца, оно вызвало у нее отвращенье, показалось ей недостойным и жалким. И взгляд ее вновь обратился от тела на нее же саму. Воззрев на себя и найдя себя прекрасной, благородной и достойнейшей тела, она воспарила над ним, играя с такой радостью и блаженством, какое не способно измыслить ни единое сердце. Когда же ей стало лучше всего, и она, познав высшее счастье, принялась наслаждаться собою и Богом, Какового узрела единым с собой, она вновь вошла в тело — неведомо как. По возвращении в тело у нее не было отнято радостного созерцания, ибо, продолжая жить в теле, она видела себя самоё, а в себе Бога, причем столь чисто и подлинно, словно пребывала восхищенной из тела... Сия благодать оставалась со мной VIII дней. И едва я вновь вернулась в себя и осознала, что живой дух дышит во мне, я встала и была счастливейшим человеком, как мне казалось, во всём земном мире. Ибо всякую радость, каковую некогда стяжали и еще стяжают все люди вплоть до Судного дня, я находила столь же малой в сравнении с моим ликованием, как мала лапка комарика в сравнении с миром. От избытка непомерной радости мое тело стало столь подвижным и легким и в такой мере лишенным любого изъяна, что целых восемь дней не могла я понять, есть ли у меня тело, ибо не знала телесной болезни, малой или великой, никогда не голодала, не жаждала и не нуждалась во сне, но все-таки ходила к столу, на ложе и в хор, уподобляясь другим, дабы моя благодать оставалась сокрытой и никто о ней не прознал. После того, как я провела VIII дней в этом блаженстве, благодать была у меня отнята, так что образов моей души и Бога в душе у меня более не было. Лишь тогда я почувствовала, что у меня имеется тело. Будучи лишена благодати, я тотчас стала углубляться в себя самоё и начала вспоминать, какова была благодать, которой я удостоилась и сколь недостойной ее я была. Но Бог промыслил обо мне, чтобы я впала в сомнение, посчитав невозможным, чтобы Он послал столь грешному человеку подобную благодать, — посему это было, скорее всего, от лукавого. Из-за этого я вверглась в безутешную скорбь, так что оставалась без всякой радости и без всякой отрады, однако заботы моей не знал никто на земле, и я никому не хотела чего-либо поведать. И вот долгое время я оставалась без утешения и в великом огорчении сердца, покуда Бог не соизволил сжалиться надо мной. Случилось же так, что однажды подошла я к окну и услышала, что какой-то человек из внешних беседовал с одной из наших сестер и сказал: “Вы не слышали, какая странная вещь приключилась с нашим стражником в Винтертуре? Как-то ночью, дожидаясь рассвета, он поглядывал на небо, не видать ли зари, и вдруг обнаружил, что над обителью поднимается свет. Сей свет был столь прекрасен и дивен, что ему стало казаться, что его сияние простиралось над всею землей и влечет за собой ясный день. Свет долго сиял над обителью, хотя и весьма высоко на воздусях, а потом снова опустился в обитель, и он его больше не видел. Среди людей немалое удивление, что бы то могло быть?” Едва я это услышала, мое сердце прямо-таки наполнилось радостью, и я сказала себе: “Благослови тебя Бог! Стало быть, здесь не было никакого обмана”. И радость сия никогда с тех пор не покидала меня, когда бы мне ни хотелось наедине побыть с Богом»[173].

Сущую у нее в сердце сладостность мы, несомненно, замечали по многим делам. Сидя в мастерской средь сестер, она часто напевала сладкие словеса о Господе нашем, и сестры слушали их охотно и с неизменным вниманием. Дежуря у разговорного окна[174] и заслышав звон, она произносила из изобилующей полноты сердечного благоговения: «Дожидайся, любезный Владыка, я скоро приду». А еще ей долгое время хотелось, чтобы Бог дал ей почувствовать малую толику страданий нашей Владычицы. И вот, пребывая в молитве, она внезапно почувствовала столь сильную резь, что ей показалось, словно в ее сердце вбивают резкими ударами гвоздь. Ей стало столь худо, что она принялась громко и беспрерывно кричать. Ее пришлось отнести в лазарет. Думали, что она умирает. Она же возжелала нашего Господа. Когда священник положил Его ей в уста, то она ощутила, что тот самый гвоздь у нее извлекают из сердца, и сей же час исцелилась, но все-таки [потом] говорила, что боль, которую ощутила, она не пожелала бы ни одному человеку.

Как-то раз в обитель принесли немного фруктов, и она вкушала их с великой охотой. А сидела она за столом подле одной из сестер, и та ей сделала что-то такое, что ее огорчило. Тогда ей подумалось: отдай этой сестре свои фрукты и отблагодари ее за то, что она тебя огорчила. Когда же она предложила фрукты сестре, та их ей возвратила назад. И хотя она была этим сильно уязвлена, ей пришлось принять их обратно. Однако, придя затем вместе с сестрами в хор за благословением к трапезе, она узрела, что Господь наш торжественно и величаво спустился из алтаря, подошел к ней, обнял ее, весьма нежно прижал к Своему сердцу и поблагодарил за то, что она, Его ради любви, оказала любовь сестре, прежде ее огорчившей.

Стяжав многие и возвышенные дары благодати[175], посланные ей Господом нашим, она удостоилась святой, исполненной благоговения кончины и отошла к Богу.

[XXIV]

О блаженной сестре Мехтхильде фон Штанс[176]

Ecce relinquimus omnia et secuti summus te etc.[177][178]. Господь Наш глаголет: «Кто оставит всё, тот получит сторицею и к тому же вечную жизнь»[179].

Сие особым образом оправдалось на великой и давней[180], блаженной сестре Мехтхильде фон Штанс, несомненно доказавшей всеми своими делами, что душа ее презрела всякую радость этого мира. Вот почему ей и явилось единое Благо, коим является Бог Сам по Себе, — притом в таком изобилии, что в ней забурлил источник жизни живой. Когда сей избранный человек только пришел в нашу обитель, то у нее никого особенно не было, кто бы ее смог утешить либо помочь ей. А так как сердце у нее жаждало радостей, то это немало ее огорчало. И все-таки прибегла она ко Господу всякой утехи и просила Его, чтобы Он ей даровал радость. Господь исполнил сие в полной мере, как здесь и записано, в соответствии с ее святым деланием.

Сколь свято и во всём повинуясь уставу жила она с тех самых пор, как явилась в нашу обитель, и до конца своих дней, о том было бы поучительно и отрадно послушать. Однако описать сего невозможно, ибо если о святом внешнем делании, коему она себя посвятила, пусть хотя бы немного, но можно узнать, то никто не может ни исследовать, ни поведать, как внутри у нее сердце и помыслы во всякое время были обращены к Богу. Ко всему, что ей следовало делать по послушанию, она испытывала немалое благоговение, и ничто ей не могло помешать. Была она прилежна и в хоре, так что невозможно было заметить, чтобы она когда-нибудь пропустила время молитвы, если только не лежала [больная] в постели. Когда звонили к работе, она из хора немедленно шла в мастерскую, а когда звонили опять, спешно шла в хор. Усердная в трапезной, она иногда бывала исполнена слишком большой благодати и поэтому раз или два попадала в больницу. Едва вкусив, снова отправлялась в уединение. Что ей приказывали делать по послушанию, то она исполняла толково и быстро, ибо сему добровольному послушанию подчинила свою волю вполне. Много лет она была приставлена к [разговорному] окну. Но, как только уходила в крестовый ход[181], то тотчас же забывала, что там видела или слышала, и скоро возвращалась к своему прежнему благоговению. Еще она была добра сердцем. Когда видела опечаленного человека, то и сама начинала печалиться, а с радостным и сама была радостной. Всё свое время она без остатка проводила с Богом, так что ее редко можно было застать у кого-то еще — в противоположность тому, как в иных случаях добрые люди помогают себе...[182] Будучи от природы веселого нрава, она так преодолела себя, что уже не хотела никаких радостей этого мира. По праздничным дням она неизменно находилась в хоре, если только по послушанию не была в другом месте. Она была как ребенок, который, любя, чтобы его приласкали, никогда по доброй воле не слезает с колен своей матери.

Когда она не лежала в болезни, у нее до самой кончины было неизменное обыкновение — вставать до заутрени и до первого часа. Ее ангел всегда будил ее к этому времени. Если она болела и ей от всего сердца хотелось лежать, он доставлял ей немало хлопот, ударами понуждая к тому, чтобы она поднялась. И тогда у нее появлялась столь великая благодать, что ее сердце воистину воспламенялось. Ежедневно она делала CC земных поклонов, а к ним, обнажив колена, клала еще XXX сугубых[183]. Долгие годы она ходила в хор, когда ее будил ангел. Но ее стал пугать дьявол, да так часто и столь чудным образом, что она не решалась отойти от постели. Временами барабанил он и свистал, а то делал вид, что вот-вот снесет и обрушит каменный свод. Во все праздничные дни, особенно после вечерней молитвы, она приходила в столь глубокое благоговение, что начинала громко рыдать.

Одиночество и молчание она возлюбила от всего сердца и старательно воздерживалась от того, чтобы говорить в те дни, когда принимала нашего Господа, как и во все пятницы Адвента и Великого поста. Если на нее возлагали те или иные обязанности[184], то она была занята их исполнением и, только освободившись от них, могла полностью предаваться молчанию. Пламенно и с ревнивым усердием она подвизалась в почитании страданий нашего Господа. Вот как пронзали они ее сердце и силы. Если за трапезой читали о страстях нашего Господа, то ее сердце бывало ими так тронуто, что она ничего не могла съесть, принималась, издавая глубокие стоны, рыдать и, вследствие благоговения, в изобилии нахлынувшего на нее, исторгалась из себя самоё, так что позже, когда сестрам следовало уже расходиться, ее уводили насильно. Вообще, из-за неумеренной внутренней скорби по страстям нашего Господа с нею часто случалось, что она обессилевала и вовсе не владела собой. Особенно в Страстную седмицу она редко решалась подступиться к сестрицам, ибо с нею бывало почти всякий день, и в Великую пятницу тоже, что, когда она приближалась к распятию либо принимала нашего Господа, а чаще после вечерней молитвы, ее потом с немалым трудом приходилось уводить из хора, едва державшуюся на ногах. Из-за изобильно излившейся на нее благодати она роняла множество слез, и они полностью пропитывали собою платок, и если его разворачивали, то едва ли находили на нем место хотя бы с палец шириной, которое оставалось сухим. Вкусив нашего Господа, она обретала столько благодати и сладости, что совсем ослабевала и подавала знак присматривавшей за нею сестре, чтобы та ей по секрету от всех помогла. Затем она оставалась [в хоре] до часа девятого, почти ничего не ела и на протяжении целого дня ни с кем не общалась без особой нужды. Вся сладостность этого мира была для нее горька, как полынь. Как-то раз перед Пасхой она была так пронизана благодатью, что не ела и не пила со среды вплоть до ночи сего священного праздника.

Здесь заканчиваются ее святые деяния, и начинаются исключительные дары благодати и чудеса, каковые Господь естества совершал с ней сверхъестественным образом.

Когда сия чистая и избранная особа явилась сюда, оставив целый мир ради Бога, как написано выше, она благородно принесла всё это в жертву нашему Господу и изрекла из глубины сердца: «О Господи, Боже мой, вот я оставила весь мир и всё, что могло стать мне весельем и радостью, ради любви к Тебе. И я заклинаю Тебя божественным Твоим милосердием и неисчислимой Твоей благостыней, чтобы Ты стал моим утешением, ведь Тебе ведомо, что другого утешения у меня нет на земле». Так-то умоляла она нашего Господа о Его благодати — с совершенным рвением, одолеваемая пылким желанием и проливая без всякой меры несказанно горькие слезы.

Вскоре после этого, как-то ночью после заутрени, когда она легла спать, явился некий весьма благородного вида любезнейший муж с огромной толпою мужей. А один из мужей нес большой крест, который был чист, как кристалл, и сей муж ей добро-предобро сказал: «Сестра Мецци, не бойся, с тобой не случится никакого несчастья. Следуй смело за мною, безо всякого страха!» И вот муж с прекрасным крестом двинулся в хор, а следом за ним весьма степенно и чинно двинулись и все другие мужи. Преисполнившись благоговения, они воспели песнь, которую поют в Тихую пятницу[185]. И она вслед за ними отправилась в хор. Тогда тот самый муж взошел к алтарю и высоко вознес крест. Прочие же, воспев очень красиво, при каждом стихе преклоняли колена и кланялись, как принято делать в эту самую пятницу. Когда ее сердце преисполнилось, по причине увиденного, сугубого удивления, она посмотрела наверх и узрела: вот наш Господь спускается с небес на распятие, бывшее в руках у того самого мужа, совсем как во время страстей, со всеми Своими [кровавыми] знаками. И хотя стояла она вдалеке от нашего Господа, Тот обратился к ней любящим взором и сказал очень по-доброму:

«Сестрица, веруешь ли, что Я — истинный Господь и истинный человек?» Она отвечала: «Помилуй, Господи, я в это верую несомненно».

Тогда наш Господь ей говорит: «Поди-ка сюда!»

Мужей стояло так много, что она не умела протиснуться. Но когда Господь наш велел ей подойти, они принялись сторониться, и она смогла приблизиться к нашему Господу. Вид у нашего Господа был серьезным и важным, Он сказал ей: «Сестра Мецци, нужна ли тебе какая-либо отрада, кроме Моей?»

Она же сказала: «Смилуйся, Господи, нет, никакая!»

И наш Господь весьма сладостно произнес: «Поскольку тебе не нужна никакая отрада, помимо Моей, и от всякой другой отрады ты готова отречься, то вот Я тебя обрадую Сам. Утешу тебя Моим святым телом и Моею кровью святою, святою Моею душою и святым Моим Божеством. Дарую тебе всякую радость, какую даровал Моим любимым апостолам в Великий четверг. Помни, что о твоей душе и о теле твоем позабочусь Я Сам. Ни в ком, разве что только в Себе, Я не видел такой любви, какая имеется у тебя. Знай, радость Моя в тебе ни за что не избудет. Когда на долю тебе выпадет какая-либо невзгода, обратись лишь в сердце свое — там обрящешь Меня вкупе со всякой отрадой и всякой утехой. Да будет известно тебе, любимейшая Моя и блаженнейшая, что Царство Небесное станет твоим, едва ты покинешь сей мир. Даю тебе Мое вечное благословение».

Она его приняла радостно и благодарно, а Господь наш отошел от нее в небеса и унес с Собой ее сердце и разум, так что с тех пор она нечасто была лишена Божией благодати и томленья по небу. Ведь сердце ее так воспламенялось присутствием нашего Господа, что ей уже не хватало того, чтобы Он пронизывал ее душу и разум Своею божественной сладостью — нет, она хотела в глубине своего сердца, чтобы Он ей позволил телесным образом ощутить иные из Его V знаков любви, дабы ей перенести боль ради любви к Нему и тем самым принести Ему хотя бы малую благодарность.

Как-то раз, в день святой Екатерины[186] перед самой заутреней, стояла она на молитве и была восхищена, перенесена на некотором корабле через прекрасные воды и водворена на весьма отдаленное, дивное поле, усеянное прелестными, восхитительными цветами. Здесь увидала она великое множество милых и веселых людей, имевших на себе белые одеяния. На них было столь приятно смотреть, что она получила немалое утешение. Как только она приблизилась к ним, они перед ней почтительно расступились, давая ей место, так что она пошла между ними. Идя среди них, она услышала сладостный голос с небес. Сей нежно ей говорил: «Сестра Мехтхильда, да будет известно тебе, Бог внял твоей просьбе. Чего ты так сильно желала, чтобы тебе было позволено носить несколько из Его знаков, Он нынче благоволит тебе дать. Воспримешь знак Его на сердце и станешь носить в ознаменование Его любви, покуда жива». Тотчас она ощутила боль от раны в сердце своем, подняла свое одеяние и посмотрела. Видя и чувствуя, что ее сердце пронзилось насквозь, обнаружила огромную рану, величиною с палец мужчины, и уразумела, что рана была весьма глубока и доходила до самой спины и из нее текут два потока, один — воды, а другой — крови. Тогда ей подумалось: «Увы, как тебе всё это скрыть?» И она со всем усердием принялась просить нашего Господа, чтобы Он ту рану у нее внешне отнял, но оставил боль в сердце, сиюде она станет охотно носить. Едва она этого возжелала, перед ней преклонил колена некий ангел. В руке у него был клочок пакли небесного цвета. Он ей нежно вложил его в рану, и та тотчас же извне затянулась, хотя острая резь у нее оставалась вплоть до самой кончины. Впрочем, сия боль и сия мука были у нее в одно время сильней, чем в другое.

Вскоре, вернувшись в себя и ощутив великую резь, она поглядела на сердце и увидала, что рана извне исцелилась, но увидела также подтеки воды и крови, как сии простирались из сердца. А когда зазвонили к заутрене и она собралась читать вместе [с другими], резь сделалась непомерной и непереносимой, и терпеть ее не было сил. Поскольку она уже не могла больше сдерживаться, то рухнула из-за всесилия боли и вскричала так громко, что многие из сестер подошли. Она, впрочем, не хотела им ничего говорить и только сказала: «Как мне скверно!» Сестры отвели ее на ложе, ибо она была уязвлена любовью, блаженно и свято. Христос страстно воспламенил ее сердце Своим божественным сердцем. Из сего можно уразуметь то, что читают о возвышенном учителе святом Августине: «Vulneraverat caritas Christi cor meum»[187][188]. Ведь и она вполне могла сказать так:

Христова любовь ранила сердце мне, и не быть уже мне здоровой вполне, пока из Божьей пучины я не изопью, где потоки живые играют, тех сердца до краев наполняют, кто Ему посвятил жизнь святую: Он тут радость, там вечную жизнь нам дарует[189].

Хотя наш Господь в то время не давал ей больше, чем сей единственный знак в сердце, однако Его благодатью и всесилием обжигающей боли, что носило в себе ее сердце, могло вполне случиться и так, что сия боль струилась вовне и втекала в руки и ноги, по причине чего им также явственно сообщались знаки боли и любви. И все, не таясь, утверждали, что на ней V знаков любви. Да было достаточно посмотреть, как она двигалась! Ей было столь мучительно ходить, словно при каждом шаге она ощущала какую-то особую резь. Она не могла выполнять руками тяжелой работы, да и легкой-то не могла. Не могла понести даже миски и согнуть ладонь так, чтобы пальцами дотронуться внутренней стороны. А одна из сестер говорила, что, когда она как-то раз подняла руку к солнцу, та сумела разглядеть его сквозь нее. Она и сама рассказывала о великой боли в руках и в ногах, но были ли те знаки даны ей, как знак в ее сердце, об этом она не сказала. Нельзя полагать, что лишь ее сердце, руки и ноги были изранены. Вполне вероятно, что насквозь были пронизаны все ее члены, как и повреждена вся ее сила, благодаря чему она уяснила себе, как жестоко ради нее был изранен ее Создатель и единственный Возлюбленный. Но что при этом была ей дана лишь режущая боль, носимая в сердце, того да никто не помыслит! Ибо Кто телесным образом ранил ей сердце Своим божественным сердцем, Тот и духовным образом изранил ей душу жгучим жаром Своей божественной любви. Чем больше была телесная боль ее сердца, тем сильней и ревностней, однако уже духовным образом, было любовное движенье ее души. Так-то имела она постоянное втекание в то Начало, откуда [некогда] истекла.

А немного погодя, в первый день поста, она так заболела, что ее положили в больницу. На протяжении постного времени Господь наш показывал ей по отдельности все те муки, которые Ему довелось вынести с тех пор, когда Его взяли под стражу, и до тех пор, когда Его сняли с креста. Она узрела, как Господь стоял в Своих муках: Его тело и лик целиком почернели, и Он едва напоминал человека. Поэтому ее сердце сковала непомерная скорбь, вынести которую у нее не было сил. Она бы и не смогла ее вынести, если бы Господь наш ее не утешил и иногда не смотрел на нее таким нежным и заботливым взором, что сердце ее укреплялось. Но когда Он ей показал, как Его совлекали с креста и уложили на колени нашей Владычице, Его же тело и лик были искажены от страданий, она сказала, что этого никто не сумеет изъяснить в полной мере. Она также увидела, что и у нашей Владычицы скорбь была велика и чрезмерна. И выносить эту боль у нее не хватало человеческих сил. От непомерности сострадания, испытанного ею к нашей Владычице и к нашему Господу, ее оставили [чувства]. Но по произволению нашего Господа явилась лекарша и привела ее снова в себя.

А затем она изо всех сил стала упрашивать нашего Господа, чтобы Тот дал ей ощутить толику от скорбей, которые перенесла наша Владычица, видя, как Его истязали, и Господь наш позволил ей ощутить их вполне. Из-за чрезмерности и невыносимости скорби она так заболела, что думали, что ей вот-вот наступит конец. Ее соборовали, она не могла ни есть, ни пить, разве что такую малость, что вынести сие человек не в силах. Пить она не хотела ничего, кроме воды и небольшого количества молока. Но и то, что потребляла, не могло в ней остаться. Господь же наш увлек ее в такую высокую и сверхъестественную благодать, что на протяжении тринадцати недель и одного года почти всякий день, от девятого часа и вплоть до вечерни, она была в восхищении, и в ней едва можно было заметить [признаки] жизни. Находясь в восхищении, она имела лик удивительной красоты, на который было приятно и радостно посмотреть. По нему одному только и можно было понять, что она жива. Когда она приходила в себя, то сие всегда сопровождалось сердечным рыданием. Из-за этого сестер, а равно и ученых мужей разбирало немалое удивление: было ли то у нее по причине болезни или по благодати?

В это время к нам явился мудрый лекарь, и ему поведали о ее хвори. Пощупав пульс у нее, он сказал, что она-де не больна, но имеет великую тоску по чему-то непостижимому, и ее естество целиком так сильно к тому устремляется, что вся кровь приливает к сердцу, чтобы прийти ему на помощь. И прибавил: «Ей так же невозможно достичь того, к чему она устремляется, как мне невозможно уразуметь, отчего трава зеленая...» Да она и сама говорила, что так оно и было[190].

В это время к ней приходил и наш провинциал брат Вольфрам. Сей строжайше велел ей беречься от благодати. Оказывая ему послушание, она так и сделала, но расхворалась, и ей сделалось скверно, да так, что все из-за нее пришли в отчаяние, всякую минуту ожидая, что она вот-вот умрет. Да один глаз у нее и впрямь был словно бы мертвым. Но некоторое время спустя, на Вознесение[191], она пришла снова в себя и принялась поправляться, так что еще долгие годы ходила в хор и трапезную. Позже приоресса спросила ее, что с нею было, когда она лежала. Та сказала: «Я находилась в столь великой и возвышенной радости, что человеческий разум не может себе этого представить. А то, что рыдала, когда приходила в себя, так это оттого, что должна была из нее выходить. Если бы тот не велел мне беречься от благодати, то Бог сотворил бы на мне такие чудеса, о каких никогда и не слыхивали». И хотя того не случилось, но всякое чистое сердце может лишь удивляться при мысли, сколь обильные чудеса созерцала душа ее, когда властно и вся без остатка влеклась в бездонное Благо. Ибо вот что достоверно и не вызывает сомнений: она в большей мере и подлинней обреталась в Царстве Небесном, чем в царстве земном. Когда благой человек бывает всем своим разуменьем втянут в Бога, то ему всё становится горьким, да и целый мир слишком узким. Кто может представить себе, как обильно душа ее напиталась от живого источника, коль скоро она тринадцать недель и еще один год, притом все дни напролет, была втянута в столь возвышенное созерцание!

Сие случалось с нею не только в то время, но довольно часто и прежде, и позже, когда она была на молитве и в своем одиночестве, скрываясь от всех. Это подтверждалось и тем, что иногда ее находили лежащей без внешних движений. Как-то раз к ней пришла одна из сестер. Сия не распознала ее благоговения и принялась брызгать ей ниже глаз воду, думая, что она без сознания. После того, как сестра делала это долгое время, она пришла в себя и весьма благостно сказала: «Не делайте мне так никогда больше».

Однажды, сидя в стуле своем, она услышала очень красивый и сладкий напев (то были слова: «Sanctus, Sanctus»[192] вкупе с «Alleluia»[193]), пришла в восхищение и тотчас откинулась. И она увидала: всюду прекрасные мужи, умильные видом, они стоят около алтаря, с каждой его стороны по двенадцати, и, недолго попев, весьма благоговейно склоняются друг перед другом. Собираясь уйти, каждый из них подходит по одному, встает перед ней, с великим почтением кланяется, и она его больше не видит. Так они делали один за другим.

Вместе с этой блаженнейшей сестрой Мехтхильдой была здесь дочь ее брата. Когда та померла, она молилась за нее с изрядным усердием. И вот ей показалось, что ее отвели на некий дивный луг, и на том лугу кружится хоровод миловидных, прекрасных дев. В кругу между девами стоит стул, на который ее усадили с сугубой почтительностью. Вдруг к ней из хоровода выходит сестра Хемма, ее племянница, и радостно говорит: «Взгляни на меня, посмотри, как весело мне, порадуйся вместе со мной, ведь оную радость имею я благодаря тебе!» И еще: «Радуйся, радуйся! Если б ты знала, какая радость и честь тебе уготованы в вечности, ты бы сильно возрадовалась!» Однажды ей также привиделось, что в трапезной накрыт стол, вокруг него полно небесных дев, вместе с ними за столом сидит и она. И вот величаво входит наша Владычица, а с нею святая Екатерина[194]. Они несут много-премного небесных хлебов и раздают каждой деве, в том числе ей. Съев оные хлебы, они пришли в великую благодать и сладостность. И сладость эта с ней оставалась еще целый месяц.

Когда приблизилось долгожданное время и наш Господь захотел воздать ей за верность, приоресса попросила ее, чтобы, если Он сотворит с ней благодать, она дала о том знать. Едва по ней ударили в било и вокруг нее собрался весь конвент, она подтвердила, что здесь — Господь наш, наша Владычица, святая Екатерина, XI тысяч дев, а также X тысяч рыцарей, и дважды сказала: «Omnes, omnes!»[195], имея в виду всё небесное воинство.

Меж тем она корчилась в ужасных мученьях, у нее сотрясалось всё тело, она то и дело крестилась, воздевала руки к небесам, словно восхваляла Бога. Затем вновь пришла в себя, скромно поведала обо всём, на что прежде указывала жестами, заявив, что она ни при чем, это Господь наш, и наша Владычица, и всё небесное воинство находились при ней. Дьявол ей тоже являлся, потому-то она и корчилась в муках. А еще она сказала, что Господь наш явился вкупе с конвентом и с конвентом приблизился к ней, дав тем самым уразуметь: где конвент, там и Он. А потом ее спросили, каким она Его видела. Она же сказала, что узрела нашего Господа в славе и потому не умеет сказать, сколь восхитительным и возвышенным был Его облик.

Прожив после случившегося еще немало дней, она сподобилась блаженной кончины, и ее благородная душа отправилась к Тому, Кто здесь исключительным образом уподобил ее Своему единородному Сыну, Господу нашему Иисусу Христу.

Когда мы всё это о ней написали, одна престарелая сестра сказала: «Тут не записано и сотой доли того, что с ней творил Бог»[196]. Мехтхильда также говорила незадолго до смерти, она-де почитает благодатным даром, большим всякого прочего, сотворенного Богом, вот что: она не припомнит, чтобы у нее было высокомерие по причине благодати, посланной ей Богом.

После ее кончины Господь наш явно открыл, что причислил ее в вечности к избранным Им, — не иначе, как и во времени ее уподобил тем жизнью, возвышенной и совершенной. Представ по Его повелению одной из сестер, она заповедала обращаться к ней с верой и взывать ради любви, каковую она испытывала к V священным знакам любви, и особенно почитать эти знаки, ибо и Господь наш почтит того человека, который ее призовет. Он и обнаружил сие явственным образом, освободив многих людей от телесных и сердечных недугов. Одна достойная женщина дала двум людям, бывшим в горячке, принять с водой крохотный локон ее волос, и горячка у обоих прошла. У другой особы сильно разболелась рука, она натерлась ее волосами, и ей полегчало. Еще одна почтенная особа из Винтертура внесла три пожертвования и рассказала, что она избавила ее супруга от великой нужды и что не подлежит никакому сомнению, что именно она это и сделала. Одному достойному мужу из Фельтхайна[197] было столь скверно, что он едва дышал и собирался уже помирать. Тогда он призвал ее и дал обет совершить паломничество к ее гробу, и ему стало лучше. Некий из наших работников тяжело захворал, однако прочитал ей шестьсот «Pater noster», натерся землей с ее могилы и выздоровел. А еще наши сестры уверяли, притом ни капли не сомневаясь, что она избавила их от некоторых хворей, коими они долго страдали.

[XXV]

О блаженной сестре Юци Шультасин[198]

Была у нас также блаженная сестра, которую звали Юци Шультасин. В сей монастырь она пришла в юные годы и упражнялась в многочисленных добродетелях, о чем было бы слишком долго писать. Нам надлежит главным образом рассказать, как Господь естества творил в ней по [Своей] благодати сверхъестественным образом. Однако нельзя забывать о двух вещах, на которых не мешало бы немного остановиться: любовь и хранение сердца. Она так полно отреклась от всех своих родственников, что целых XXX лет не подходила к окну[199]. Благодаря любви у нее было столь сострадательное сердце, что, когда какой-нибудь человек являлся к ней в радости или в горе, она рыдала с ним вместе, словно ребенок.

Сия блаженная сестра поведала нам в то время, когда думала, что ей жить уж осталось недолго, в похвалу Богу и нам ради решимости на добрую жизнь, как Бог совершал с ней многообразные чудеса. О них мы тут и напишем, что знаем. Хотя, сказать по правде, того, сколь полно, часто и много Бог давал Себя ей познать, никто не сумеет изречь на словах, как сие было в действительности. Ибо, как она уверяла сама, если бы кто-либо замыслил написать всё — пускай только о тех чудесах, каковые соделал с ней Бог, особенно в оные семь лет, — то сие не уместилось бы и в нашу богослужебную книгу.

Во-первых, пожелав сотворить с нею великую благодать, Бог наложил на нее тяжелую хворь, так что мы даже подумали, что она умирает. Но мысль о смерти была для нее вовсе невыносима и совсем ей не по сердцу, и она упрашивала многих добрых людей, чтобы те молили за нее Бога, да позволит Он ей дольше пожить. Еще же у нее возникло нечувствие на молитве, а также то, что во всём, что она должна была делать, появилось много забот и великих скорбей. На сие посетовала она одной очень доброй сестре. Та ее весьма милосердно утешила и увещала прислушаться к ее совету: читать всякий день XV «Pater noster» в память о страстях нашего Господа и обратить к Нему всё усердие, на какое способна, и Он придет ей на помощь. Она подвизалась в этом долгое время, и милосердием Божиим ее сердечная жесткость начала обильно претворяться в сладостность, что было для нее столь вожделенно, и ей стало казаться, что ее молитва была слишком мала. Оставив ее, она начала сначала и каждый день читала LX «Pater noster», LX «Laudate dominum omnes gentes»[200] и LX «Gloria patri»[201], с воспоминанием о страстях нашего Господа, начиная с того, как Он взошел на гору, и даже до тех пор, как Он вознесся на небо[202]. К этому правилу у нее явилось сугубое усердие. Всё желанье и силу она обратила на то, чтобы ни единое суетное помышление не всходило ей на сердце и не приплеталось к слову молитвы. И ей порою казалось, что от чрезмерного напряжения она вот-вот умрет. Если она в чем-нибудь путалась, то начинала всё сызнова. И если тяжелая хворь или какое-то дело смущали ее во время молитвы и она не могла ее сотворить в дневные часы, то она ее совершала ночами. В сем упражнении Бог неизменно даровал ей новую благодать и особое постижение, так что в том и в другом она восходила к наивысшему и не могла подняться выше того. Особенно же у нее возрастала любовь — настолько, что она по доброй воле восхотела перенести все невзгоды, какие когда-нибудь довелось вынести людям. Для нее было бы счастьем претерпеть вместе с Богом те страсти, какие Бог претерпел ради нас. Вследствие такого усердия ей временами становилось столь скверно, что она помышляла в себе: живой ей ни за что не сдвинуться с места. Из-за этого ее порой посещал страх: если она умрет таким образом, то будет в том сама виновата. Сей заботой она поделилась с провинциалом братом Хуго, бывшим ее духовником[203]. И тот [ей] сказал: если бы сие с нею случилось по причине какого-либо внешнего упражнения, то он бы его строго-настрого запретил. Она возразила, что сие происходит не из-за чего другого, как только из-за внутреннего устремления и великой любви, каковую она питает к Богу. И он ответил ей и сказал: сие он позволяет, а если она умрет, то сам даст за нее ответ Богу, и прибавил: «Помрешь так помрешь». Она этим утешилась, и страх ее прошел вовсе. Так-то день ото дня прибавляла она в благодати и любви. Страдания же нашего Господа стали ей в сладость, ибо она увидела и поняла, какое благо проистекает ей, да и всем людям, от этих страданий. И ее радость стала столь велика, что ей показалось, что большей радости ей не надобно ни на земле, ни на небе.

Но тут Бог приуготовил для нее великое искушение. Ей начало мниться, представляясь очевидным и неизбежным, что ей не видать Бога вовеки. По этой причине ею овладело до того жгучее презрение к себе, что она не решалась даже взглянуть на небо и почитала себя недостойной того, что ее носит земля. Сие продолжалось с ней денно и нощно и так, что в том не было ни ослабления, ни перерыва, если только она по естественной необходимости немного не ела и не спала. Но даже и в тяжелой заботе и тесноте она никогда не оставляла упомянутой молитвы, благоговения, рвения, питаемого ею к Богу. И, прибавляя в Божией любви, приняла такое решение и волей своей утвердилась в нем окончательно: если бы ей довелось прожить до Судного дня, она и тогда бы не бросила своего делания и стремления к Богу, будь она даже не уверена в том, что Богу это угодно. Однако милостью Божией ей всё было ко благу, что бы ни встретилось. Что бы она ни увидела, ни услышала, от того ее любовь к Богу лишь возрастала, и она в своем сердце восхваляла Его непрестанно. Увидев радостного человека, она размышляла в себе: «Благослови тебя Бог! Справедливо — быть радостным, ибо Он для того тебя создал и определил, чтобы наслаждаться вечной отрадой и божественным ликом, коего я, несчастная, недостойна». Такую-то муку она испытывала с тех пор, как опускают «Аллилуйя»[204] даже до заутрени в Великий четверг. Наконец, ей стало столь скверно, словно у нее опять открылась горячка, и она, казалось, вот-вот разболеется, как уже недавно болела. Расхворавшись, она в тот день не совершала молитвы, как имела обыкновение творить ее в прочие дни. Ибо у нее был обычай — творить ее только в хоре, будучи даже настолько больной, что ее туда едва доводили. В силу привычки нигде более не исполнять своего правила, она в тот день его опустила по причине поразившей ее тяжелой болезни.

Ночью, перед заутреней, она привстала на ложе и решила вновь сотворить молитву, но так ослабела, что совершить ее не сумела. Не желая бросать, она принялась читать ее еще раз и тут услышала голос, говоривший ей с великой любовью: «Успокойся и позволь Мне дать тебе знать, о чем подобает просить». Она ужаснулась, ибо боялась, что это обман, но голос повторил те же слова. И тогда она замолчала и прислушалась, а голос снова сказал: «Моли о своих забытых грехах, и о своих неисповеданных грехах, и о своих неизвестных грехах, и о грехах, которые Ты боишься назвать. Молись также о том, чтобы стать с Ним единой, как Он и Отец были едины, еще до того, как Он стал человеком. Молись, чтобы между тобой и Отцом не осталось никакого посредничества. Проси, чтобы как Он ныне присутствует и является вечной пищей всего христианства, так Он тебе соприсутствовал и был твоей вечной трапезой. Проси, чтобы Он Сам пришел к кончине твоей, всё совершил и утвердил в вечности». Из этих слов она стяжала великую и непомерную радость, обрела силы в сердце и в теле, но снова сочла себя недостойной благодати и радости и не могла быть вполне уверенной в том, от Бога ли это. А когда служили заутреню, она же, оставшись в своем покое одна, была в нерешительности, то ей снова послышался голос над головой. Он пел по-немецки настолько дивно и сладостно, что ни то, ни иное: ни голос, ни словеса — нельзя было сравнить ни с одной из телесных вещей. Она встала и попыталась прислушаться, не сумеет ли как-нибудь понять эти слова. Но голос стал удаляться, и она уже не могла различить ни единого слова, и, куда бы ни обращалась на звук, ей неизменно казалось, что он доносится из другого конца. И тогда ей подумалось: «Господи Боже, я не могу представить себе, чтобы это было чем-то еще, кроме как вечной Твоей благостыней, которой Ты хочешь меня убедить, дабы у меня не осталось никакого сомнения». И больше она не слышала голоса, но искушение у нее было полностью отнято... С этих-то пор с ней всякий день случались новые знамения. Она стяжала новое ведение Бога, так что познала все чудеса до конца, которые Бог когда-либо сотворил в Царстве Небесном и на земле.

Тем же голосом она искусилась во всём, так что стала сведущей и преуспела во всяком искусстве, будь то в Писании или во внешних делах, разбираясь в них лучше, нежели все мастера, которые им обучались каждому по отдельности. А еще несомненно уяснила себе, как вечное Слово стало плотью в девическом теле. И узнала не менее ясно, в какой любви Он всё сотворил, сколь велико было блаженство и благо людей по причине Его рождества, и созерцала воочию, как мы стали Его членами, присоединились и прикрепились к Нему, словно сучья к стволу.

Она также познала, какие дары[205] человек имеет в том, что касается красоты, мудрости и любой благодати, какая у него бывает еще, и что сии возвращаются в Бога обратно, когда человек умирает, и как они из Него истекали. Она познала, с каким умыслом Он заключал Ветхий и Новый Завет, как Он сие сотворил человеку на благо и во спасение, сообразуясь с наилучшим и наивысшим, так что никакой ангел, никакой святой и никакое творение не сумели бы отыскать высшего и лучшего способа, а равно как мы все друг другу подобны и суть, подлинно, нечто единое, и как один человек обязан другому всяким благом, как себе самому.

Ведение, какое она имела во всём, что Бог когда-либо творил и еще сотворит, было ей дано несомненно, о всякой вещи в отдельности, подобно ангелам в Царстве Небесном. И она видела всякую вещь так же явно, как ее надлежало бы видеть в вечности, после сей жизни. Едва каждое из этих узрений заканчивалось, оно миновало помимо того, чтобы ее сердце на нем могло задержаться либо извлечь из него хоть какую-то радость, словно бы его никогда не бывало.

Она также особо узнала, как Бог пребывает во всякой вещи и во всяком творении, что ничто не может исполниться, коль скоро в том Своей силой не присутствует Бог. То же и в телесных вещах.

Она также узнала, как Бог находится в каждой травинке, в каждом цветочке и листике и как Он всюду — вокруг нас и в нас.

Она познавала и овладевала в такие часы всеми искусствами, всяким в отдельности — не одновременно, но каждым после другого и наивысшим путем. Во всём этом преуспела она больше, чем все мастера, которые когда-либо сие изучали.

Однажды, тяжело заболев и сидя на ложе своем, она ощутила сильный прилив любви и благодати, очутилась в тесной близости к Богу и возжелала от Него великих вещей. Оные были изобильными и несказанными. Оставаясь в томлении, она услышала голос, который изрек: «Что знаешь ты, [и] для того ль тебя избрал Бог?» Услышав его, она так испугалась, что пришла в совершенное небрежение себя самой, воистину обратилась в ничто и узнала, что она меньше, нежели червь, и от себя ничего не имеет, кроме грехов. В этом-то сугубом уничижении себя самой она, однако, узнала, что есть Бог, и не нашла ни единого места: ни в самой себе, ни в аду, ни в Царстве Небесном, о котором могла бы сказать, что достойна его, разве что на самом дне ада. Туда бы она засадила себя ради вечного пребывания, ибо была так объединена с Богом, что не могла ничего пожелать, кроме того, чего хочет Бог. В таком созерцании она находилась до утра, до самой мессы. И снова услышала внутри себя голос, вещавший и дававший ей ясно уразуметь слово, изреченное раньше и звучавшее во время молитвы: что Он и Отец были одно, прежде чем сотворить человека и Самому стать человеком, и сие не иначе, как то, что Он — одна воля [с Отцом] и одна [с Ним] любовь, и что ей равным образом надлежит стать единой с Ним волей и единой любовью. Тогда она вошла в неизменное пребывание [в Нем] и объединила с Ним свою волю.

Она также познала, что от Бога ничто не может сокрыться и что самый малый комарик не может поставить свою лапку без того, чтобы Бог ясно оного не узрел — подобно тому, как невозможно, чтобы один человек проткнул глаз и вырвал его у другого и чтобы этот другой о том не узнал. Так вот, в тысячу раз невозможней, чтобы Бог не знал всех вещей.

Еще же она несомненно узнала, как Он нам дал Свое тело, Бог и человек, и в какой это было любви. [Но] сколь велики познание, чудо и благодать, каковые мы посредством того получаем, она не умела поведать, хотя и отчетливо видела. Она узнала, что любой человек получает Бога подлинно, каков Он есть. Узнала, что по Страшном Суде, когда мы войдем в Небесное Царство, всякий человек будет иметь Бога и человека столь же подлинно, как он здесь Его принимает из священнических рук. Но один будет иметь много больше другого и с большей любовью, насколько и любовь его здесь была больше.

Однажды она услыхала голос в себе, который вещал: «Проси, чтобы тебе жить во Мне, как Мне в душе у тебя». Тотчас она была восхищена в Царство Небесное, где узрела Бога и человека, каков Он есть, сидящим на троне. Узрела двух братьев проповедников в белых одеждах орденского облачения, бывших пред Ним. Они стояли перед Его ликом, дивясь, а потом пали ниц и восславили Бога, и опять поднялись, и вновь созерцали чудесное в Боге. Увидев всё это, она также приблизилась, ибо пожелала узреть то же, что те, но, куда бы ни двинулась, рядом ли с Ним или пред Ним, никак не могла разглядеть того, что видели те, ибо Он всё время держал свою десницу пред ней, так что лик Его не был ей виден... А потом сей образ исчез.

Затем она узрела воочию, что тысячи и тысячи лет в Царстве Небесном — не что иное как миг, и узрела в Боге все вещи. Смотрела и видела, что в Нем беспрерывно созерцаются всё новые и новые чудеса и что сии чудеса неизменны во веки веков.

Она также познала отличие друг от друга ангелов и душ, узнала, какие дары благодати Бог сообщил святым, претерпевшим за Него муки, и как Бог в них это соделал.

А еще познала она великие чудеса, сотворенные Богом с младенцами, которых загубил Ирод ради Него. Он им сообщил столь великую благодать, что они обретаются в вышних.

Она также познала, что сто тысяч душ требуют не больше телесного места, чем острие у иглы. Как часто она восходила в Царство Небесное и как получалось, что она отчетливо видела подобные чудеса, о том она говорила: «Сего не знаю, Бог сие ведает»[206].

Она также ясно узрела, что означает видеть Бога глазами в глаза. Об этом она не могла ничего больше поведать. А еще она воочию увидела и узнала, как Сын вечно рождается от Отца, что любое блаженство и радость, каковые имеются здесь, обретаются в оном вечном рождении. Как она взошла дальше в вечную Божию сущность, о том она не умела толком сказать, да и не знала об этом, ибо сама себя столь полно там потеряла, что даже не знала, человек ли она, а после этого вернулась снова в себя самоё. И вот она была человеком, как какой-нибудь другой человек, и должна была верить и делать всё, что делает всякий иной человек. Из-за этого ей стало так горько, а ее любовь и тоска были столь велики, что она то и дело пыталась и все силы полагала на то, чтобы ей чего-нибудь сподобиться [вновь]. Однако это от нее всякий раз ускользало, так что она не могла того удержать. Пребывая в печали, она отправилась к своему духовнику брату Хуго[207], провинциалу, и открылась ему, плача от сугубой тоски, что вот, Бог творил с ней великие чудеса, но теперь у нее всё это отнято. Тот сказал: «Ты плачешь слишком горько! Чем мог Бог от тебя такое заслужить? Лишись ты созерцаний по причине греха, Бог не допустил бы сего, не позволив узнать о причине. Если они случались благодаря людям, то тебе стоит чаще бывать средь людей, как сейчас. Коль скоро они происходили из-за болезни, то тебе, право, лучше болеть, и сильней, чем теперь. Вручи Богу весь твой разум и все твои желания, позволь Ему делать с тобой горькое и сладкое, как Ему заблагорассудится». И она последовала сказанному, насколько могла, и в страдании вновь услышала голос, который сказал: «Направь всё свое житие в соответствии с верой и знай, что это самое надежное и наилучшее». Тогда-то она несомненно узнала, что вера больше, чем надежное знание[208] и созерцание, бывшее у нее, и отныне направляла всю свою жизнь, сообразуясь с верой.

Так она провела двадцать семь лет, в продолжение которых поступала в соответствии с верой, и всё же исполняла немало, что было сверх ее сил, и делая это без всякого утешения людей. В это самое время случилась с ней благодать, о которой мне хочется тут написать. В течение семи лет, когда Бог творил с ней сии чудеса, было V лет, когда она не заходила в общие покои и не провела с людьми ни единой минуты, чтобы сохранить себе оный дар благодати. Однажды было довольно холодно, и приглядывавшая за нею сестра настойчиво просила ее, чтобы она отпустила ее в покои помочь, пока конвент был на вечерне. Так как она сильно хворала, то последовала за сиделкой, дабы та ее усадила в покоях возле печи, а потом сказала ей: «Ступай на вечерню и оставь меня здесь, да воздастся посредством сего хвала Богу», ибо то был святой день. Едва оставшись одна, она узрела, что в покои вошел Господь наш. Он был в тех самых годах, когда ходил, проповедуя, по земле. Вместе с Ним шествовали святой Иоанн и святой Иаков Старший. Она их всех отчетливо видела и особо лик каждого. Они вели Его как некоего Господина, о котором заботились и которому как бы встретились по пути, охвативши руками, одной сзади, а другой спереди. Войдя таким образом, они выпустили Его из рук. Он остановился перед ней и сказал: «Смотри, какова была у Меня жизнь на земле». И только тогда узрела она, сколько в Нем было страдания: Его глаза впали, щеки были бледны от чрезмерных и неисчислимых страданий, которые Ему довелось претерпеть. Он сел, обратившись спиной к ней, а когда садился, она поняла, что Он был очень усталым от тяжелых забот, так что спина Его и все Его члены трещали, словно сокрушаясь в себе. Едва Он уселся, к Нему подсели святой Иоанн и святой Иаков. А затем, она увидала, случилось вот что: сестрицы как бы выходят и входят, но ни одна не скажет: «Приветствую Вас!» или «Чего пожелаете?» Сие было так постыдно и неприятно, что ни единое сердце на это не смогло бы смотреть. Покуда сестры входили и выходили, апостолы поднялись, а Господь наш продолжал тихонько сидеть. Она также увидела, что платья нашего Господа и святого Иакова были очень похожи, изнутри оба красные. А вот платье святого Иоанна не было красным внутри, хотя извне оно было подобно их платьям. Телом апостолы были очень дородны... Когда она находилась в таком созерцании, вошла одна из сестер и заговорила с ней, приведя ее снова в себя, и она больше ничего не видала.

В эти же семь лет она как-то раз восхитилась в Царство Небесное и посмотрела оттуда вниз, на Землю. Она увидела и узнала, что вся Земля очень невелика. Насколько невелико место, которое можно накрыть ладонью, в сравнении с целой Землей, настолько невелика и Земля по сравнению с Царством Небесным.

Она также достоверно узнала, что каждая звезда настолько пространна и обширна, как вся земля целиком. Она собралась просить за одного закоренелого грешника, но пришла в замешательство, ибо было бы невозможным, чтобы в отношении него могло исполниться то, о чем она собиралась для него попросить. По причине замешательства она вверглась в уныние, так что уже не могла молиться за этого человека. И тогда ее посетил Бог великим познанием того, каков Он есть — Бог и человек в Царстве Небесном, и обратился к ней с великой любовью: «Я для того явился на землю и затем здесь обретаюсь, дабы принести [с Собой всё], чего вы пожелаете». Отсюда она стяжала великую радость и сладостность и вовсе позабыла о всяком творении.

А потом, в другой раз, будучи на молитве, она несомненно узнала о нашей Владычице, сколь великую радость та испытывала прежде всяких творений по поводу вочеловечения Божия. Как, однако, душа Владычицы нашей объединилась с божественной сущностью, этого, по правде сказать, она не познала. Как наша Владычица вознеслась телом и душою в Царство Небесное, она также ясно постигла. Впрочем, сие у нее было в скором времени отнято, и, вообще говоря, она не могла о том поведать словами, хотя уверенно держалась того, что видела там нашу Владычицу во плоти. Некоторое время спустя, в тот самый час, когда один проповедник толковал о том очень бойко, она это опять ясно познала, а потом уже больше не познавала. Однажды летом она отправилась в сад и в благоговении сердца посмотрела на солнце. В единый же миг она постигла и вкусила так много [от] Бога[209], что если бы сие продлилось хотя бы на мгновение дольше, то она лопнула бы на месте, если бы изо всех сил не втянула обратно чувств своих. Ей стало так скверно, что она говорила: никакая-де благодать не отнимала у нее больше сил, — словно еще обладала телесными силами восприятия[210].

Некоторое время спустя, когда случилась битва при Винтертуре и междоусобица [уже] улеглась, в Цюрихе объявили турнир[211]. Опасались, как бы на нем не было слишком горячо и кроваво. Одна из сестер принялась ее настойчиво упрашивать, чтобы она помолилась со всем усердием Богу. Но она не захотела этого делать и с резкостью отвечала, что во время военных невзгод достаточно намолилась и впредь не желает заботиться об их шумливом озорстве[212]. Сестра не отступала от нее, повсюду следовала за ней по пятам и умоляла ее с великим рвением, а она становилась всё жестче и несговорчивей. А когда ожесточилась до того, что больше не хотела просить за грешников, то, отправившись на молитву, ощутила такую сухость, что не помнила себя, не знала, был ли то Бог и куда ей деваться. Но вдруг она услышала голос, который грозно вещал: «Всё, что Бог когда-либо с тобой совершил и сотворил, — Его, не твое». Тогда уразумела она, что вовсе обнажена от всякой благодати и от всякого блага, какое может даровать Бог. Пребывая в стыде, вполне обнаженной, она захотела в смущении укрыться от себя же самой, но ей не хватило бы и целого мира, куда бы поставить стопу. А голос меж тем не отступал и вещал: «Бог определил тебя и утвердил в этой жизни, у тебя имеется всё и без всяких хлопот, вокруг тебя благое сестричество — у них этого нет. Ты всегда пользуешься добрым научением и наставлением — у них и этого нет. Тебя никто не преследует — у них этого нет. Они истязают друг друга, и один желает встать пред другим — а ты восполняешь свои телесные нужды и не знаешь забот. Тебе всё приготовлено заранее — у них этого нет. Ты имеешь Бога, когда только хочешь, — у них и этого нет. Бог им совершенно и полностью чужд, ибо одно влечет другое к греху». Тогда она восхитилась еще глубже в себя самоё и узрела Бога, каков Он в Царстве Небесном, Бог и человек, и увидела Его до груди. С какой любовью взирала она на Него, того не изрекут никакие уста! Она познала любовь, какую имеет Он к людям: сколь сия непомерна и сколь велика, того никто не сумеет выразить словом! Она также узрела, что все люди стоят пред Господом нашим, но обратились боком к Нему, устремили свои лица долу и разыскивают на земле что-то крохотное (подобно человеку, который ищет иголку) и вовсе не замечают Бога, как бы близко Тот к ним ни стоял. А Бог держит десницу над ними, так благостно и милосердно, и говорит, обращаясь ко мне: «Посмотри, как они дороги Мне, молись же за них!»[213] Но вот не стало более просьб, да и вообще ничего, кроме Бога, что можно было узреть, и видение миновало. Однако у нее в сердце осталось так много радости, что еще долгое время сия служила ей к утешению. Ну а турнир отменили, и ничего не случилось.

Благодаря сему созерцанию она стяжала немало даров благодати и обрела в нем много отрады, так что впредь направляла все силы к тому, чтобы оно вернулось к ней хотя бы на миг. И порой оно к ней на миг возвращалось. И она становилась совершенно утешенной и уверенной в том, что между нею и Богом, как ей казалось, нет ничего. Когда же с нею сего не случалось, ее посещала глубокая скорбь и печаль, и ей начинало казаться, что у нее из-за этого помрачится рассудок. Вдруг она поняла, что не ищет себе ничего, кроме утешенья и собственной пользы, но уж никак не подлинной любви и славы Божьей. И она отреклась от всего перед Богом столь полно, что уже не хотела ничего желать от Него, но пожалела, что когда-то делала это. Так-то она впоследствии и жила, принимая горькое и сладкое, как того желал Бог.

По завершении блаженного ее жития, в продолжение которого она часто устремлялась тоскующим сердцем к вечному Благу (каковое и обрела своим духом), прибрал ее Господь наш из сей юдоли страданий, дабы она оным Благом насыщалась в вечности, без конца. В этом да поможет Бог и всем нам любовью чад Его и наших любезных сестер. Аминь.

[XXVI]

О блаженной Ите Зульцерин, сестре из мирянок[214]

Благой Бог неприкровенно явил, что готов почить не только на тех, кого Он определил предаваться лишь внутренним, духовным вещам, как это делаем мы, Он явил Себя также с великой любовью тем сестрам, коих предназначил к тому, чтобы они преданно послужили конвенту. И хотя таковых найдется немало, кому наш Господь милостиво уделял от Своей благодати, о некоторых мы всё же напишем отдельно.

Была у нас блаженнейшая сестра, которую звали Ита Зульцерин. Ее святой нрав, как и ее священное делание несомненно указывали, что в нее, вместе с дарами Своей благодати, вселился, и притом полностью, Бог, сотворив с нею много чудесного, о чем нам, впрочем, известна самая малость.

Сия блаженная сестра некогда имела изрядное искушение: достойно и славно служить нашему Господу где-то еще, но только не в нашей обители Тёсс. Из-за этого она пришла в глубокий разлад с собою, не зная, оставаться ли ей здесь. Как-то раз она была в кухне, и у нее вновь началось искушение, но она подумала про себя: «Господи, мой Боже, без Твоей воли я ничего делать не стану». И подумала: а не взять ли ей в руки тлеющий уголь? Если спалит ей ладони огонь, это — знаменье того, что жизнь ее будет Богу угодней не здесь, а где-то еще. С этим-то уговором, в который вступила с Богом, она залезла руками в огонь и наполнила обе пригоршни раскаленным углем, а затем на некоторое время присела, встала и пошла в крестовый ход, держа всё время угли в ладонях. Но там испугалась, что сестры, выйдя из хора, заметят, что она сделала, и, переложив уголья в одежду, крепко прижала к себе. Когда она вернулась обратно на кухню, то ни на руках, ни на одежде не имела каких-либо признаков, что в них был огонь. Тогда она вполне уверилась в том, что Богу ее жизнь нигде так не угодна, как в этой обители.

Как-то раз сей сестре показалось, что Бог для нее сделался чужд. На это она посетовала блаженной сестре Вилли Констанцской[215]. Та утешила ее сладкими и исполненными любви словесами, сказав, что она еще будет вознаграждена Богом посредством Его благодати. На том она и отправилась на молитву в уединенное место и пришла в такое благоговение, что сие было ей не по силам, и произнесла с громким смехом: «Послушай, Господи, послушай же, мне не вынести большего!» Но после того как она повторяла эти слова на протяжении изрядного времени, на нее напал громкий плач. В такое-то благодатное состояние и много выше него она приходила нередко, хотя всего рассказать мы не сможем. Раз как-то — еще задолго до кончины — она лежала больная и сказала другой блаженной сестре, лежавшей тоже в больнице: «Сестра Анна, к нам явятся Лекарь и Лекарша». Тотчас обе узрели, что вот шествует наша Владычица на осляти, как в тот раз, когда с Иосифом бежала в Египет, а на коленях у нее возлегает Младенец[216]. Она подошла к обеим и возложила каждой из них на голову длань. В тот же миг они исцелились от тяжелых болезней.

По причине вящего усердия, с каким сия блаженная сестра подвизалась во всех добрых делах, она была многообразно искушаема дьяволом, завистником всяческой добродетели. Он то и дело отнимал у нее розарий и разрывал его так, что от него ничего не оставалось, швырял колечки под кровать и, вообще, не оставлял ни одного колечка рядом с другим. А она его заставляла, чтобы он те колечки собрал и положил все вместе на окошко[217]. Уже по этому можно заметить, насколько властна над ним она была и в прочих делах, способных причинить ей еще больше вреда. Как-то раз наши сестры собрались принять тело нашего Господа, да и она готовилась [к этому] в великом благоговении. И тогда — а это было во время обедни — явился ей дьявол в образе прекрасного мужа. Своим обликом он походил на нашего Господа. Она оставалась обольщенной им в продолжение всей мессы — до тех самых пор, пока не началось причащение, но когда собралась пройти к алтарю, он сказал: «К чему тебе сие? Вот я здесь, пред тобою». Она же ответила: «О Господи, быть вместе с общиной так хорошо!»[218] И дьявол тотчас исчез. Принимая нашего Господа, она получила заверение в том, что впредь лукавым больше не будет обманута. И во благодати ей было указано, что тело Божие — самая несомненная благодать, какую человек может стяжать в этой жизни.

Случилось, что она несла недельное послушание на кухне, и как-то раз, по завершении утрени, вскипятила горшок, а также сделала всё, что требовалось. А было еще очень рано, и она поднялась помолиться в капеллу. И вот Бог излил на нее столь обильную благодать, что дух ее исторгся из тела, и ей дано было узнать о таких чудесах, что мы не умеем о них написать. Среди прочих чудес, увиденных ею, ей было позволено в совершенстве познать чистоту своей души. Когда душа должна была вернуться в тело, она долго парила над ним, созерцая, сколь невзрачно и недостойно оно, сколь тленно и подобно земле, а также сколь благородным образом она истекала из Бога. А когда душа должна была вновь соединиться с немощным телом, то сделала это весьма неохотно и подумала: «Увы, неужели придется снова войти в презренное тело?» И вот сестра пришла в себя самоё и стала человеком, как ранее, и отправилась опять в свою кухню[219].

Наш Господь подбадривал ее многими вещами, чтобы тщание ее возросло еще больше. Однажды она увидела нашего Господа, когда Его поднял священник, в образе крохотного Младенчика[220]. Как-то раз ей опостылела [обычная] трапеза, она вкушала без всякой охоты. Сильно хотелось чего-то другого, что, как она заметила, вкушает одна из сестер, но всё же она себя полностью переборола. Когда наступила ночь, ей в спальне явился Господь наш в образе ветхого старца[221]. Старец велел ей отправиться вместе с Ним в трапезную, усадил за стол, встал перед нею, воспел «Gloria in excelsis»[222][223] и исполнил всё до конца, причем столь зычным голосом, что, как ей показалось, целый мир услышал сие. Затем Он спросил у нее: «Сестра Ита, хочешь ли есть?» А она отвечала: «О Господи, у меня отвращение [к пище], так что я ем неохотно». И тогда наш Господь восхотел ей показать, что Ему было угодно, что она поборола себя вечером за трапезой. Он положил перед ней белый хлеб, и, едва она отведала этого хлеба, у нее прошло всё отвращение, которое раньше часто ей докучало, и с тех пор оно не повторялось.

Однажды она расхворалась, да так сильно, что ее уложили на смертном одре[224]. А когда начала выздоравливать, то захотела улечься на свое привычное место. Сестры, однако, ей не пожелали помочь, сказав, что она еще слишком больна. Когда же сестры отправились к мессе, то явились Господь наш, наша Владычица, святые ангелы, патриархи, пророки, XII апостолов, мученики, исповедники, святые девы и переложили ее. Вернувшись со службы, сестры нашли ее на том самом ложе, где она лежала прежде, еще до того, как сделалась хворой.

В другой раз во время вечерней молитвы она увидела свет удивительной красоты. Свет изливался от алтаря вниз через хор на сестер и на каждую из них по отдельности, пока они стояли в стульях своих[225], освещая одних много ярче, чем прочих. А если какой-либо сестры не было на месте своем, то и свет на нее не струился.

Как-то раз она также поведала одной из сестер, что означает слово «Иерусалим». Когда та спросила ее, кто ей это открыл, она отвечала порывисто из полноты сердца, познавшего сладость: «Я слышала сладкозвучное бряцание арфы, и теперь слышу вновь». Отсюда мы можем уразуметь, насколько часто ее любящий дух восхищался ради чистого созерцания в Небесный Иерусалим. Ибо ее внешнее поведение несомненно доказывало, что ее сердце и разум жительствовали и усердствовали в вечности, хотя телом она все-таки обреталась во времени.

Блаженное свое житие она завершила блаженной кончиной, а когда ее погребали, наш Господь удостоверил в присутствии всех, что в ее сердце сиял вечный свет, посредством сего удивительного происшествия. В тот самый день была сильная буря. Сестры держали свечи над гробом, но они гасли, а затем, и притом без всякой человеческой помощи, вдруг воссияли опять, да так сильно, что воск тек и капал. И люди, увидев сие, удивлялись.

[XXVII]

О блаженной сестре Элли из Эльгау[226]

Проживала у нас и другая блаженная сестра из мирянок — ее звали Элли из Эльгау, — в которой Господь наш действовал самым сладостным образом. Он дал ей познать многие дары благодати[227], коими наделял и прочих сестер.

Сия святая сестра пришла в наш монастырь, когда ей исполнилось XIIII лет, и в скором времени стала служить нашему Господу с великим усердием. Всю свою сноровку и заботу о внешнем она обращала на то, чтобы преданно служить конвенту, и оставалась в обители целых L лет без того, чтобы когда-либо заметили, что она отлынивала от сего, принявшись за что-то другое. Одна, и не имея помощницы, она убирала жилые покои и залы, при этом оставаясь по отношению к сестрам неизменно любезной и кроткой. Ей удавалось всё, чем она занималась. Исполнив по хозяйству всё то, в чем к этому времени имелась нужда, она спешила с нетерпением в хор, к алтарю и возлагала на него свои длани, словно помышляя в себе: «Любезный Господи, если бы я могла к Тебе приблизиться больше, то я бы сделала это», и проливала при этом столь обильные слезы, что они буквально растекались по полу. Хотя у нее было немало забот по хозяйству, она была очень старательна в посте и усердна в молитве. Неизменно бодрствовала после заутрени, как и до нее, и притом так долго, что спала едва ли две стражи[228]. Молилась с великим благоговением. И нет никакого сомнения, что благодаря ей целый конвент выигрывал в очах Божиих. Еще же у нее была особенная благодать — молиться за грешников и за души. Души то и дело являлись ей и беседовали с ней, а она с ними. С вящим старанием молилась она за одного светского господина. Тот жил в великой славе и роскоши, так что за его душу следовало опасаться. Но Владычица наша ей обещала, что ради молитв ее он будет спасен, но будет весьма презираем. Так оно и случилось. А как-то раз в день Всех ангелов[229], когда община принимала нашего Господа, она видела, что каждая из сестер, отходя от алтаря, была пронизана светом, словно некий кристалл.

Святое ее житие открыто указывало, что в ее сердце горела божественная любовь и что она имела небольшую заботу о всём, что относится к плоти, ибо приняла близко к сердцу слова: «Querite primum regnum dei etc.», ищите прежде Царствия Божьего, и всё остальное приложится вам[230].

[XXVIII]

О блаженной Белли из Шалькен, сестре из мирянок[231]

Была у нас также другая блаженная сестра, которую звали Белли из Шалькен. Она жила в сей обители благочестиво и свято с детских лет вплоть до самой кончины (имея великое старание в том, чтобы готовить для сестер в трапезной вкусную пищу) и призывала к тому же других с немалым усердием.

Она испытывала огромную привязанность к конвенту, и когда могла присоединиться к нему, то это было для нее особенной радостью и утешением. Иногда, если у нее выдавалась свободная минутка, она отправлялась в трапезную, когда там читали за столом, и слушала со вниманием. Сколько бы ни было дел, она молилась воистину старательно и плакала так обильно, словно находилась в хоре. Она приняла на себя также весьма тяжкие упражнения в покаянии. Соблюдала установленные посты до кончины, на протяжении целых XXX лет не пила в неположенное время — постилась ли при этом или ела скоромную пищу — и от жажды сильно страдала. Испытывая как-то раз жестокую жажду, она пошла на молитву и несколько прикорнула. И привиделось ей, что вот пред ней поставлена прекрасная чаша с чистейшей родниковой водой, а некий голос сладостно обращается к ней: «Испей водицы, истекшей из Моего сердца». Она выпила с жадностью, а когда вернулась в себя, то жажда полностью исчезла.

Здесь, в этой обители, у нее была блаженная [родная] сестра, которую звали

[XXVIIIa]

сестра Рихи[232]

Сия ухаживала за больными от юности вплоть до самой кончины с великим усердием и благоговением. Пока пели заутреню, она всегда обходила каждую сестру по отдельности и была готова всем услужить днем и ночью по доброй воле и радостно. Имела также немало священного рвения в бдении, посте и в благоговейной молитве. Как-то раз, когда умирала блаженная сестра Мехтхильда фон Хофф, она была и почивала на ложе своем — как того, видимо, восхотел Бог, ибо было сие необычно, — и услышала, как кто-то прекрасно поет, а проснувшись, увидела, что сестра померла. И она уразумела, что ангелы отвели ее душу в Царство Небесное в сопровождении прекрасного песнопения.