Помоги проекту - поделись книгой:
Один раз она услыхала, что нашего Господа хотят перенести в церковь, чтобы Он там оставался всегда. Ее стенания и жалобы были столь велики, что казалось, сердце в ее теле вот-вот разорвется. Да и сестры от всего сердца рыдали — уже по причине ее неизбывной печали[79]. А еще у нее было особое благоговение к некоему образу, где наш Господь стоял пред судилищем. И она Его весьма проникновенно просила, чтобы в день Страшного Суда ей быть судимою милостиво. Когда же она как-то раз была на молитве, Бог ей милосердно ответил: «Ты судима сейчас, как должна быть судима [тогда]».
А еще она обыкновенно молилась в капелле перед образом нашей Владычицы, на нем же изображены три волхва[80]. И вот однажды молилась она с особым благоговением, и ее милостиво утешила наша Владычица, с любовью сказав: «Дитя мое, знай, ты никогда не разлучишься со мною».
Как-то одной больной сестре дали нашего Господа, а та изблевала Его вкупе со многим другим, весьма отвратительным. Тогда-то она обнаружила стремление своего сердца, проворно всё проглотив, словно то был лучший клеффнер[81].
Строгое и святое свое житие она продолжала вплоть до самой кончины. Когда настало время, Господь наш захотел ее прибрать, и ее откровенно предупредили, что ей предстоит умереть, то она тихо рассмеялась, прихлопнула себя по сердцу и с радостью изрекла: «Да это же лучшая жизнь, которая когда-либо была!» И так блаженно ушла она из этого мира. В ту же самую ночь одному человеку, жившему вне обители и не знавшему о ее делании, явилось во сне, как она плывет на подстилке из хвороста по чистейшим водам. И следует полагать, что ее душа отправилась к Господу.
[V]
О блаженной сестре Мецци Зидвибрин[82]
Была у нас также милая и блаженная сверх всякой меры сестра, которую звали Мецци Зидвибрин. Она была в почтенном возрасте, когда пришла в сию обитель, однако и в миру вела жизнь самую добродетельную, будучи препростой и беспомощной во внешних делах, но увлекаясь сладостным духом к Богу в любви. Об этом свидетельствовал ее образ жизни как в словах, так и на деле. Именно из-за того, что по природе она была препростой, в ней действовала благодать. А как сия благодать внешне проявляла себя, о том нам и хочется написать хотя бы немного.
У нее было особое обыкновение, состоявшее в том, что, распростершись в хоре перед образом нашей Владычицы, она лежала и смотрела над собой, подобно человеку, которого за исключением Бога ничего не волнует. А когда сестры спрашивали у нее, отчего она так долго остается перед изображением Владычицы нашей и не вступала ли Владычица с ней когда-либо в беседу, она в простоте душевной отвечала: «Она со мной нередко беседует и улыбается мне. Да и с Сыночком ее у меня немало имеется дел». Иногда же она бегала по хору во время вечерней молитвы, когда пели «Salve regina»[83][84], словно находилась в безумии, била сестер, подгоняя их в праведной ревности и восклицая: «Пойте, пойте, Матерь Божия здесь!» Сестры склонялись к тому, что та ей являлась, да и ужимки ее говорили об этом. Она была настолько простодушна, что полагала (а равно поступала), будто всем ведомо то, что ведомо ей, и поэтому вовсе не скрывала некоторых вещей. Как-то раз, когда некая несшая недельное дежурство сестра кропила святой водой во время пения антифона[85], она увидала, как с нею всюду ходит наша Владычица и кланяется перед каждой сестрой, и воскликнула зычным голосом, указуя рукой: «Назад, подайся назад, сама Божья Матерь ходит вокруг!»
Еще она была очень жадной до слушания Божия слова. Легко могло получиться, что во время проповеди ее разбирало столь великое удивление, что она выказывала его внешним образом — время от времени толкала сидевших рядом с нею сестер и говорила: «Слушай, да послушай же, что за чудо, ты разве не слышишь?» Так она часто сидела, обнаруживая изумление словами и жестами. Изредка она ласково обращалась к господам, что хорошо проповедовали. Как-то во время Адвента[86] провинциал так славно толковал слово «Ecce»[87][88], что сие запало ей в сердце, и она, в праведном рвении, прочла его добрую тысячу раз. На Рождество она увидала, что у одного господина, читавшего проповедь, на коленях[89] сидит чудесный Мальчуган. Порой, исполнившись рвения, она входила в светелку и обращалась к сестрам: «Детки, детки, Иисус-то — наш!» А то спрашивала их громким голосом: «Есть ли тут где-нибудь Иисус?» И если они отвечали: «Нет Его», то ей там было нечего делать.
Также она имела особую благодать к тому, чтобы подвизаться в общих работах самым деятельным образом, и, сидя за прялкой, погружалась в такое благоговение, что буквально таяла в нем. Тогда, оставаясь сидеть, она беседовала с Господом нашим, словно вокруг не было никого, кроме Него и нее. А иногда она говорила: «Господи, надеюсь, что за всякую нить, которую я пряду, Ты отдашь мне одну душу», и при этом у нее по щекам струились слезы потоками[90]. Изредка она изрекала разные сладостные словеса, вроде: «Propter Syon non tacebunt»[91][92], и на душе у нее становилось столь радостно, что она хлопала в ладоши, и у всех звенело в ушах. Или принималась очень мило и весело напевать в мастерской средь сестер сладкозвучные песни о Господе нашем, и особенно одну из них, звучавшую так:
Сколь сладостна была ее жизнь, того не передать на словах. Ибо уста ее так источались от переизбытка сладкими словесами, очи ее столь усердно изливали сладкие слезы любви, а ее слова и дела были такими, как будто, помимо нее и Бога, не было никого. Иногда она говорила от великой любви: «Господи, будь Ты Мецци Зидвибрин, а я Богом, то я бы все-таки хотела, чтобы Тебе оставаться Богом, а мне Мецци Зидвибрин».
Святое свое житие она продолжала вплоть до блаженной кончины. Когда же должна была умереть, то сказала: «Ах, чтобы нам всем в этот час [ни о чем] не заботиться!»
[VI]
О блаженной сестре Бели фон Либенберг[94]
Была у нас еще одна сестра весьма святой жизни, которую звали Бели фон Либенберг. Она была вдовой, когда ушла в монастырь, и при жизни супруга была вовсе мирским человеком. И вот случилось, что супруг ее помер. Она изрядно страдала, ибо он находился под отлучением, и его не смели предать земле, но поместили в особом хранилище[95]. Она же всякий день ходила к нему и целыми днями сидела при нем, пока не прочла целиком всей Псалтири. И вот как-то раз она увидала, что из гроба вываливается целая груда червей. Это ее так поразило, что она подумала: «Увы, во что превратилось всё твое упование», и твердо положила в сердце своем больше никогда не возвращаться в сей мир. А матушка ее была весьма добродетельной женщиной и проживала в Бургундии; и она отправилась к ней. Орден же проповедников был там еще неизвестен. Туда прибыл брат, его звали Аквиллой, он был одним из первых братьев, явившихся в немецкие земли. Когда они его увидали, то весьма удивлялись, не зная, к каким людям относится он. Узнав же, что это за Орден, и услышав, как брат проповедует, они приняли его с великой честью в доме своем. Тогда-то прислушалась сия блаженная сестра к его словам и, последовав его совету, ушла в сей монастырь. В то время обитель только начали строить, и первые сестры еще жили в маленьком домике возле моста[96]. Она прожила в этом монастыре XXX годов. У нее была одна-единственная дочка, которую она посвятила Богу, но дядя, вопреки ее воле, вернул дочку в мир. Сюда же явилась мать оной Бели и пять ее дочерей. И все, вкупе с сей блаженной сестрой, жили добродетельно и блаженно.
Этой блаженной сестре Господь наш был весьма близок и утешал ее Своей особенной радостью. Многие годы, по причине преклонного возраста и из-за хвори, пролежала она в лазарете, впрочем, усердно подвизалась в молитве и благоговейном делании, никогда не оставляя их, несмотря на слабость. Но особенно она почитала XI тысяч дев[97]. Как-то раз случился их праздник, а она очень хворала, так что лежала в постели IIII недели. И вот в тот день перед самой заутреней она услышала, что ей как бы сказали: «Подымайся и ступай на заутреню!» Тотчас ей стало так хорошо, что она поднялась. С собой она взяла две больших книги, по которым читала на службе, и их было необыкновенно тяжко нести. Едва во второй раз прозвонили к заутрене, она увидала, как отворились врата хора, и вот в него вступают XI тысяч девиц, всякий раз по две и по две. Они склоняются к сестрам на каждую сторону и стоят также пред ней, склонившись к ней весьма благостно. Каждая из дев несла зеленую ветвь пальмы в руке, и листья сверкали, подобно мерцающим звездам. От пальм источался безмерно сладостный аромат, сверкание было воистину изумительным, а сладкое благоухание столь нежно, что сие несказанно. Так они и ходили по хору туда и сюда, покуда утреня не закончилась, радуясь великою радостью. А блаженная сестра Бели настолько исполнилась умиления, что прямо-таки растекалась в обильных слезах. Сердце ее наполнилось радостью из-за переполнявшей его благодати, было так сладко пресыщено божественным вкусом, что сестра долгое время употребляла совсем мало пищи.
Еще же она от всего сердца желала стяжать хотя бы малую толику знания о Пресвятой Троице. И вот однажды ей показалось, что ее отводят на луг удивительной красоты. Там раздавались сколь дивные, столь чудные мелодии, стояли прелестные цветы и все вместе сияли, словно чистое золото. На лугу бил изумительно чистый родник, и у него имелись три русла, он непрерывно тек в свой же исток, а вода его была настолько сладка, что о том невозможно поведать. Сестра охотно осталась бы там, но ей было сказано: «Еще не время, тебе сначала надлежит тяжело пострадать». И все-таки у нее осталось так много той сладости, что она целых IIII недели почти ничего не вкушала.
Как-то раз в пятницу сидела она перед трапезой в мастерской, а сестры [тем временем] весьма благоговейно молились. И ей захотелось узнать, сколько же душ этим утром было спасено молитвой сестер. Тотчас узрела она IIII удивительных света. Они вылетели через окна наружу. И ей было сказано: «Сии IIII суть из ваших сестер, спасенных нынче вашей молитвой. Но душ, всякий день спасаемых по вашей молитве, — их бесконечное множество». Тут явилась одна душа и сказала, приблизившись и обращаясь именно к ней: «Госпожа, да отблагодарит вас и да воздаст вам Бог: я спасена вашей молитвой».
Свою блаженную жизнь она привела к благому концу. Когда пришло время и она уже умирала, ей явился Господь наш и наша Владычица и уверяли ее, что она никогда не будет наказана. Тогда же ее искусил лукавый, не перепадет ли и ему что-нибудь. Устрашающий видом, Он приблизился к ней и казался настолько высоким, что его голова возвышалась до потолка. И хотя она была перепугана насмерть его омерзительной рожей, но смело сказала ему: «Пошел, пошел, ты не сможешь мне навредить!»
[VII]
О блаженной сестре Оффмии фон Мюнхвиль[98]
У нас жила также одна святая, блаженная сестра, ее звали Оффмией фон Мюнхвиль. Она была одной из первых сестер в этом конвенте. Вследствие добродетельной и святой жизни сестры ее любили и чтили, и она пользовалась немалым уважением с их стороны. Господь наш действовал в ней исключительным образом Своей особенной благодатью — как и ее сердца желание обращалось только к Нему. Блаженное же ее житие являло в полную силу, что ее сердце так исполнено Божией любовью, что она совершенно и полностью презрела внешние радости.
Сколь сладостно в ней действовал Бог, того знать мы не можем, за исключением самой малой крупицы. Свое сокровенное делание она совершала в подлинном благочестии, и из-за этого сердце ее исполнялось божественной отрады и сладости. Оттого-то пути, обычно трудные для других, становились ей веселы и легки. Особенно у нее была такая благодать: отправляясь на исповедь, она помышляла о том, что ее духовник восседает на своем месте взамен Бога, и ей на сердце становилось до того хорошо, что она не могла исповедоваться сразу. Однажды она преклонила колена перед алтарем, а ей сказали, что пришла ее матерь (поскольку та жила далеко, то приходила к ней редко), но она не подала даже виду, ибо как раз творила молитву: ее внешние силы так стянулись вовнутрь, а дух так укрепился, что она воспарила на воздусях[99].
Незадолго до смерти она стала очень больна. Болезнь, особенно ее донимавшая, имела своим следствием то, что она не могла в себе удерживать пищи. Поэтому ей не решались давать нашего Господа, а она от всего сердца по Нему тосковала. Как-то раз, в большой праздник, она не захотела оставить при себе ухаживавшую за нею сестру, и, так как было время обедни, у нее вновь вспыхнула жгучая тоска по нашему Господу. Она же лежала, и ее желание было направлено в полную силу лишь на Него. И вдруг она увидела свет. И в свете том перед ней на постель опустилась прекрасная скатерть. Ей подумалось: «Ах, Господи, что значит сие?» Затем она опять увидела свет, который был ярче, чем прежний, и в этом свете на скатерть спустилось роскошное блюдо. И снова подумалось ей в исполненном благоговения сердце: «Господь наш воистину хочет смилостивиться над тобой», и ее тоска по Богу еще увеличилась. Когда же она изнывала в тоске, опять сошел свет. Сей был столь удивительной красоты, что, как ей показалась, им осветилась целая комната, и в свете том опустилось на блюдо тело нашего Господа. Она безмерно возрадовалась, хотя и была слегка озабочена тем, что не знала, как оно достанется ей. И вот в четвертый раз сошел прекраснейший свет, какого раньше ей не доводилось увидеть, а в нем явилась десница и подала ей нашего Господа так же, как если бы она принимала Его в алтаре. И тогда она исполнилась такого веселья и радости, что сиделка, придя, явно увидела, что она сподобилась благодати. И поскольку сиделка никак не желала от нее отступиться, то она была вынуждена ей рассказать, что с ней приключилось. Призналась же она ей потому, что та была ей верна, но при том лишь условии, что та никому не станет рассказывать, пока она остается живой. И та сие обещание исполнила.
[VIII]
О блаженной сестре Маргрет Финкин[100]
Sy quis non vivet in justicia, ille non potest manere in sapiencia. Кто не живет в праведности, тот не может жить в мудрости. Святой Бернард глаголет: «Богу не угодно то, что ты совершаешь, если пренебрежешь тем, что делать обязан»[101]. Сие слово пришлось по сердцу святой и благодатной сестре Маргрет Финкин. О ее святом житии и делании хотим мы теперь написать хотя бы самую малость, чтобы память о ней не исчезла.
Хотя словами она не дала нам узнать о том благе, которое с ней сотворил наш Господь, но ее святые деяния и совершенная жизнь со всей ясностью обнаружили, какое сокровище в ней заключала вечная Мудрость, ибо ее слова и дела были столь превосходно украшены, что она всем, кто внимал ей, сообщала стремление к Богу. Но как бы сердце ее ни было обращено к божественным тайнам, она имела немалое рвение в том, чтобы правила и законы исполнять обстоятельно и во всех частностях, как в малом, так и в большом. Строго следуя в своей жизни уставу, она была подобна светлому зерцалу для всей нашей обители.
Сия избранница явилась в сей монастырь, когда ей от роду было V лет, и прожила [в нем] до LXX лет добродетельно и блаженно, предаваясь строгому воздержанию, многоразличным и святым упражнениям. В сколь великом и исполненном любовью стремлении она понуждала себя соблюдать во всех мелочах устав нашего Ордена, о том можно было бы много сказать, ибо сие начала она делать уже в детские годы. Она пребывала постоянно в хоре, так что сама говорила, что за всю свою жизнь ни разу не пропустила время [молитвы], кроме как по уважительной причине, по разрешению. У нее было также обыкновение неизменно вставать до заутрени за целую стражу[102] и III раза читать «Pater noster», подобно тому, как Господь наш Иисус Христос читал ее на горе[103]. В первый раз — [в память] о скорби, ее же познало Его нежное сердце, когда Он отдал Себя за весь человеческий род, пожелав во всех Своих муках остаться без помощи какого-либо творения. В другой раз — [в память] о великом страдании, его же претерпело Его скорбящее сердце, когда Он вышел из-под покрова Отца Своего в небесах в свирепую и злобную власть Своих недругов. В третий раз — [в память] о том, что Он оставался без отрады Духа Святого, так что Его муки и горе предельно и до крайней меры усилились. В своем созерцании[104] пребывала она до заутрени, а после заутрени неизменно бодрствовала. Когда ее спрашивали, почему не ляжет поспать, она отвечала: «Если я хотя бы ненадолго ложусь отдохнуть, мне слышится как бы глас труб, коими ангелы вострубят на Страшном Суде. Я не могу успокоиться и снова встаю».
С тех пор, как изучила Псалтирь, вплоть до самой кончины, она ни разу не пропустила часа молитвы, даже в день своей смерти. Когда она лежала на смертном одре, ей всё время нужно было помогать подниматься с постели, если ей надлежало читать часовую молитву; и так даже до дня, в который она померла. Будучи в трапезной, она не оставляла стараний и держала установленный пост. Когда от старости и из-за болезни она была уже не в силах поститься, то питалась в трапезной с детками, евшими там. Она охотно участвовала в общих трудах, и если звонили к работе, то отправлялась с готовностью в мастерскую. Изучать латынь, писать, отдаваться благоговейной молитве было ее постоянным занятием, кроме тех случаев, если она исполняла что-либо по послушанию. Ей была дарована особая благодать: сладкоречиво говорить о Боге, так что было приятно послушать. Ее поведение, слова и дела были столь тихи и мягки, но при этом разумны и кротки, что между сестрами она была как земной ангел. Когда в монастыре время от времени слышались крики либо обитель горела, она не меняла ни внешнего вида, ни места, на котором пребывала в молитве.
Как-то раз один человек пожаловался ей на страдание, бывшее у него. Но она призвала его быть терпеливым и спросила: «Чего тебе хочется больше — чтобы Господь наш посетил тебя при кончине и тебе не погибнуть или чтобы Он отнял у тебя это страдание?» И тогда сей человек избрал наилучшее, и у него осталось страдание, однако ему всё же стало легче благодаря ее сладостному утешению. Ибо слова ее были с такой властью, что тот человек, несомненно, уразумел, что сие поведал ей Бог.
По многим признакам можно было понять, что ей ведомо то, что сокрыто от прочих людей. Ее просили даже на смертном одре, чтобы она, ради нашего исправления, рассказала что-нибудь о той благодати, которую в ней творил Бог. Но она отвечала уклончиво: «Что же вам рассказать? Кажется, достаточно будет того, что Бог даровал мне благодать, чтобы не раздражаться на то, что я должна была делать и что относится к правилу Ордена. Ибо сие было мне во всякое время приятно и радостно исполнять».
В святом своем житии она достигла блаженной кончины, всякий день подвизаясь в добродетелях так, что сестры ее весьма горько оплакивали. Не вызывало сомнений: наш Господь позволил всем сестрам конвента наслаждаться ее святой жизнью. Ибо и добрый затворник из Фельтхайма[105] сказал: «Пока она жива, наша обитель будет защищена от любых великих невзгод».
Оная блаженная сестра Маргарета имела в сем монастыре свою бабку, та была весьма святым человеком, и звали ее
[VIIIa]
сестра Элсбет фон дер Меци.[106]
Среди прочих многочисленных добродетелей, бывших у нее, имела она в особенности сию добродетель — исполняя то или иное монастырское послушание[107], старалась угодить всякой сестре и делала для нее всё, что только могла. Нам рассказывала одна из старых сестер, живших в ее времена. Когда ее поставили келаршей, в погребе было совсем мало вина, и Господь наш сотворил с ней благодать: как бы долго она ни черпала из бочки, та все-таки неизменно оставалась полна.
Та же сестра поведала нам, что в ее времена жила еще одна блаженная сестра, ее звали
[VIIIb]
сестра Ита фон Тюнген.[108]
Она была совсем святой жизни, но особенно — такой мягкой и милосердной, что среди сестер проживала подобно кроткой голубке. Сия столь усердно молчала, что голос ее едва ли когда-нибудь можно было услышать. Лукавый доставлял ей немало хлопот, иногда угрожая унести ее за ворота и выбросить в Тёсс. Она нам также рассказывала, что один раз испытала [великую] жажду, но, как бы долго ни пила из кубка, тот оставался все-таки полным. Наш Господь творил в ней сладостным образом многообразные дары благодати[109]. Когда настал ее час и она должна была умереть, а сестры не знали об этом, она их очень кротко призвала к себе и сказала: «Детки, сейчас я помру». И лишь после того, как вокруг нее собрался конвент, она отошла в иной мир — столь же кротко, сколь кротким было ее житие.
[IX]
О блаженной сестре Гутте фон Шёненберг[110]
Была у нас и другая блаженная сестра, ее звали Гуттой фон Шёненберг. Подвизалась она во многих священных трудах, особенно в слушании Божия слова, до которого была столь охоча, что время от времени, слушая проповедь, лишалась от благоговения чувств. Она же весьма благоговейно молилась. Как-то раз, пребывая в сокровенном созерцании страстей нашего Господа, она узрела другую святую сестру — что над тою парил дивный огонь, словно горящая звездочка, и что этот огонь ее со всех сторон обволок.
[X]
О блаженной сестре Маргрет Цюрихской[111]
У нас жила еще одна исключительно блаженная сестра, звали ее Маргрет Цюрихской. Сия старательно упражнялась во бдении и усердной молитве. От искреннего и усердного плача ее лицо было как бы опухшим. Она тяжко хворала, ее приходилось носить на стуле, и все-таки она неукоснительно исполняла свои священные упражнения. Сия святая сестра нередко созерцала удивительную благодать, творимую Богом с остальными блаженными сестрами. Мы же держимся мнения, что Господь наш и с нею творил немало чудес. Но она нам об этом не хотела рассказывать по особой причине, которая ее заставляла молчать. Поскольку она много плакала, ей во время Адвента было приказано приготовить купель для нашего Господа (ибо в жизни духовной мы имеем обыкновение устраивать дом и всё, чего Ему не хватало, когда Он пребывал на земле). И вот, когда она однажды рыдала в благоговении сердца, ей явился Господь наш. Он был удивительно милым, каким был во младенчестве, и сидел в небольшой купели пред нею. Едва она обронила слезу, та тотчас превратилась в дивную пуговку из золота и упала в купель. А прелестный Мальчонка стал взбивать в купели воду ладонями. На это было приятно смотреть, и она получила немалую радость.
Оная святая сестра однажды узрела другую больную сестру, которую звали Юлианой Риттерин, — что та была подлинно чиста и прозрачна и что тело ее парило на воздусях, приподнявшись на добрый локоть над полом.
[XI]
О блаженной сестре Анне из Клингенау[112]
Была у нас также сестра исключительной святости, и звали ее Анной из Клингенау. Ведя возвышенное житие, она походила на яркий свет.
Ее святое присутствие доставляло всем сестрам особую радость. Святое свое житие она начала уже в юности, имея сугубое тщание в том, посредством чего могла бы достичь наивысшего. Была верным, преданным другом избранных добрых людей. Тщательно берегла себя от забот и волнений о тленном. Благоговейная, усердная молитва, чтение и изучение латыни, добродетельное соблюдение орденских правил — вот на что было направлено ее великое попечение. С юных лет она возгорелась Божией любовью, и ей страстно хотелось беседовать о Боге, да так, что зимой иногда шла она в сад и сидела в нем так долго, беседуя с кем-нибудь из сестер, что, когда обе хотели подняться, их одежду покрывала корка из льда.
Позже Господь наш взвалил на нее тяжелую скорбь, так что вплоть до кончины она никогда не бывала здорова. И хотя в болезни ей не было облегчения, она всё же прилежно молилась в хоре. А когда была уже не в силах стоять, сидела в своем стуле[113] и пела. Она имела великое рвение к общим работам, так что и в постели почти всегда занималась прядением, а на прялке своей начертала такие слова:
Такие слова она часто повторяла с великой охотой и говорила, что это Бог обращается к человеку. Но мы веруем без сомнения в то, что она и была тем человеком.
А еще сестры сообща уверяли, что она старательно подвизалась в молчании и нечасто произносила никчемное слово, но Бог дал ей благодать, чтобы она прямо-таки источалась в сладостных словесах. И их было так приятно послушать, что сердца из-за них, воистину, приходили в движение. Ведь сии словеса проистекали из полного сердца, как начертано: «От избытка сердца глаголют уста»[114]. Поскольку сестры неизменно обретали с ней Бога, они частенько находились при ней, молодые и старые. Если одна из них роняла никчемное слово, она говорила: «Ах ты, поросенок, из-за тебя нарушено Божие слово!»
С особой охотой она беседовала о жизни святых и перенесенных ими невзгодах, и если находилась там, где не говорили о Боге, то это для нее было невыносимо. У нее имелось обыкновение так уместно вставлять Божие слово, что всякая другая речь просто-напросто умолкала. Она также была верной последовательницей святого отца своего Доминика[115], и особенно в отличительной добродетели: в том, чтобы иметь неподдельное сострадание ко всякому человеку. Вот что сестры охотно рассказывали о ней. Когда они являлись к ней с какой-либо печалью, телесной или духовной, то всегда уходили, получив у нее утешенье. Никто не мог так ее огорчить, чтобы — явись к ней этот же человек малое время спустя за телесной или духовной отрадой — она с ним вместе не озаботилась тем, что его ввергло в печаль, словно он никогда и ничего ей не сделал. Вот за какими IIII делами она проводила почти всё свое время: за молитвой, в беседах о Боге, за чтением житий святых, а также за утешением огорченных сердец.
Сколь многообразными были святые ее упражнения, о том на словах нам невозможно поведать. Ибо, когда мы писали сие, ее священная слава была настолько великой, словно она только недавно ушла из этого мира. А с тех пор между тем прошло XXXVIII годков. Слушая о совершенном ее житии, мы послушали бы с удовольствием и о каком-нибудь особенном откровении, бывшем ей о вещах, посредством нее открытых Богом. Но тогда мы услышали от сестер громкую жалобу, что она даже при кончине своей им ничего не хотела поведать. Сие случилось по особой причине: она им открывалась, только будучи уверенной в том, что никогда [из-за этого] не разделится с Богом. Впрочем, мы немного разузнали о том, как наш Господь ей являлся время от времени[116].
Как-то раз конвенту был причинен вред. И она приняла сие близко к сердцу, но затем огорчилась из-за того, что слишком была озабочена, и отправилась в хор, ибо надеялась встретить в нем своего духовника. И тут узрела она, как к ней приблизился Господь наш. Сей предстал ей в том самом виде, в каком был, как ей доводилось услышать, на платке Вероники[117], взглянул на нее исполненным глубокомыслия взором и промолвил: «На Мне, и только на Мне, держится всё»[118]. Однажды сестры пребывали в особой заботе. Тогда она сказала [им] радостно: «Крепитесь, с вами ничего не случится. Мне привиделось во сне[119], что некий господин удивительной красоты стоит пред алтарем. Он обратился к конвенту, подал ему свое благословение и утешил меня, [сказав,] что с нами ничего не произойдет. И тогда я спросила: “Ах, любезный господин, кто вы?” А он отвечал: “Имя Мне Reparator”, что по-немецки значит “Восстановитель”».
Одну добрую сестрицу звали Луки. Сия нередко приходила к ней из Клингенау. Как-то раз, когда она находилась в пути, настала великая буря, так что даже пастухи бежали с полей. Ну, а она сей же час призвала нашего Господа, напомнила Ему о любви, каковую Он питает к блаженной сестре Анне, и продолжила вместе с ребенком, бывшим при ней, идти по дороге из Бюлаха[120] до этого места и даже особенно не промокла. Тогда ребенок сказал: «Ты разве не видела, как сильно шел дождь? А с нами ничего не случилось».
Сия сестра Анна имела также обыкновение поручать себя всякий день нашему Господу тремя способами: I — во имя любви и мира, водворенного на земле Господом нашим, II — как Он поручил Свою Матерь святому Иоанну, и ш — как поручил христианство святому Петру. Однажды ей было сказано: «Тебе надлежит просить, чтобы подобно тому, как Троица есть Единица, так и ты с Нами стала Единицей». А еще ей как-то привиделось, что ее ангел отвел ее в чистилище. По причине увиденных ею наказаний ее охватило столь великое сочувствие к душам, что сие невозможно изречь. Но ангел сказал ей: «Что? Задумалась об этих весьма жестоких страданиях? Пока находишься здесь, ты не заработала себе никакой награды». В тот же миг позабыла она обо всяких невзгодах, там бывших, — из-за того, что за этот час ничего не заработала для себя.
А еще у нее было обыкновение постоянно упражняться в благоговении, в зависимости от того, какое случалось время[121]. Как-то на Рождество она сидела в хоре, размышляла о детстве нашего Господа и вдруг увидела премиленького Малыша, как Тот проходил чрез алтарь, а волосики Его были как золото. Когда Он ступал, кудряшки Его сотрясались и из очей источался сияющий свет, так что, казалось ей, весь хор сейчас озарится. Она охотно бы к Нему подошла, но была словно пронизана благоговением, так что не могла двинуться от его изобилия. И вот, когда она пребывала в страстном томлении, Малыш поднялся, пошел по воздуху на той высоте, на какую поднимался алтарь, и, приблизившись к ней, сел на подол ее платья, который кругом простерся по полу. Едва в страстном влечении она Его захотела обнять, то больше Его не увидела.
Недалеко от Клингенау проживала одна добрая отшельница, ее звали [отшельницей] из Эндингена[122]. Анна никогда ее не видела, и все-таки Господь наш позволил ей познать сию отшельницу в духе, и она могла сообщать своему духовнику, брату Берхтольду, обо всём, что та отшельница делала. Она поведала ему, что узрела ее духовно в зерцале Божества и что ей уготована высшая награда в Царстве Небесном. А еще она рассказала одной весьма доброй, святой особе, с которой была особо близка, сестре Вилли Констанцской, что время от времени нисходила в самое сокровенное и если бы у нее над ухом протрубили в рожок, то она бы сего не услышала... Пусть же всякий человек поразмыслит о том, сколь далеко она восхищалась от всех плотских чувств и погружалась в бездонное Божество![123] Поелику она созерцала такие чудеса, какие невозможно изречь никакими словами, то, несомненно, могла сказать вместе с блаженным, святым Павлом: «Была ли я в теле или вне его, того не знаю, Бог знает»[124].
Когда пришло время и Бог восхотел перенести ее в неизменное и вечное пристанище, где она столь часто обреталась желанием сердца, то Он послал ей весьма суровую смерть. Пожелав уподобить ее Своему единородному Сыну, Бог отнял у нее всякое сокровенное утешение. А она вновь и вновь напоминала нашему Господу о Его страстях. И вот одна из сестер сказала ей: «Сестра Анна, не слишком ли часто напоминаешь ты нашему Господу о страстях Его? Сестры полагают, это от нетерпения». Она отвечала: «Увы, мне так скверно, что кажется, меня по каждому члену режет М ножей». А та ей: «Ты разве не помнишь, как часто просила у Бога, чтобы Он дал тебе при кончине испытать те страдания, каковые при Своей кончине испытывал Сам?» И тогда она замолчала. А спустя некоторое время резко обернулась, изрекла: «Omnis spiritus laudet dominum»[125][126], затем обмякла и лежала, покуда не оставила мир сей.
Блаженная сестра из мирянок Элли из Эльгау молилась Анне, чтобы та после кончины дала ей знать, что с нею сталось. И вот, когда в седьмой день она, по своему обыкновению, возносила молитву в горнице[127], на нее сошел свет, да столь удивительной красоты, что ей подумалось: если бы она его увидала, то для нее это было бы смертью, — и бросилась ниц на постель. А другая сестра как-то раз лежала в сильной горячке и с великой верой испила из ее черепа, и в тот же миг горячка отпустила ее.
[XII]
О блаженной сестре Бели из Винтертура[128]
Жила у нас еще одна преблаженная сестра, звали ее Бели из Винтертура. Будучи одной из старейших сестер, она проводила самую строгую жизнь в соответствии с уставом Ордена, неукоснительно соблюдая уставные посты. Хотя в те времена вино выдавалось не чаще, чем два раза в неделю, она не хотела щадить свое престарелое тело: никто не сказал бы, что она лежала в больнице всего-навсего раз. Помимо прочих святых упражнений она обычно всякий день после заутрени читала Псалтирь. Ей не хватало общей епитимьи[129], и она стегала себя можжевельником. У нее было также обыкновение никогда не выходить в сад. Даже если деревья прекрасно цвели, нельзя было заметить, чтобы она обращала к ним взор.
По причине святости и строгости ее жития сестры были очень привязаны к ней, так что она целых XX лет была субприорессой. Если какая-либо сестра хотела выйти из мастерской и брала на то Benedicite[130], она с любовью ей говорила: «Benedicite значит благо-словить. Посему тебе не следует ничего говорить, кроме того, что благо. И как только сделаешь, что тебе нужно, возвращайся тотчас назад».
Когда ее освободили от этой должности, то поставили прислужницей[131]. Сие было вопреки ее воле, ибо ей хотелось вовсе уйти на покой, но она оставалась послушной. А в помощь себе она прикрепила письмецо на рукав, в котором было начертано: «Насколько выйдешь из своей собственной воли, настолько преуспеешь в совершенной жизни, и не больше того».
Поскольку жизнь ее была весьма свята, то можно полагать, что Господь наш многое с нею творил — и уж несомненно однажды. Будучи на молитве после заутрени, узрела она другую блаженную сестру, что та окружена дивным светом и что Дух Божий так втянул в себя все ее силы, что святое тело сестры парит в оном свете и в воздухе. Она обыкновенно все годы читала святому Давиду Псалтирь, дабы кончина ее была сладостной.
Будучи на смертном одре, она лежала, словно не чувствуя болей. И когда должна была умереть, одна из сестер сказала: «Отходит». Она спросила: «Кто отходит?» Сестра ответила: «Вы». Она же, рассмеявшись, сказала: «Оттого-то я и смеюсь!» И едва сестры собрались, она отошла — кротко-кротко, по-доброму.
[XIII]
О блаженной сестре Элизабет Цольнерин[132]
Жила у нас также некая весьма святая сестра, и звали ее Элизабет Цольнерин. Господь наш сотворил с нею немало добра, ибо нам говорили о ней, что у нее была столь обильная благодать, что ей приходилось от нее защищаться, дабы не лишиться рассудка. А что наш Господь в ней обитал, и притом охотно и радостно, нам зримо показывал ее образ жизни. Она была очень тиха. Ее поведение было благостно и исполнено кротости. Говорила она совсем мало. Когда же во время [молитвы] стояла в хоре, слезы потоками сбегали у нее по щекам. Еще нам рассказывали, что дух ее так восторгался в Бога, горе, что тело временами парило на воздусях.
[XIV]
О блаженной сестре Бели[133]
Божественная любовь есть украшение всех добродетелей. И когда огонь божественной любви воспылает, он не может быть скрыт. Сие вполне оправдалось на сладчайшей сестре Бели из Зуре[134], каковую Бог отметил особенным образом тем, что у нее всегда было доброе и любвеобильное сердце. То, как она себя вела и что говорила, несомненно указывало: она пылала в Божией любви. Оттого-то она и не могла терпеть прочих радостей, ведь Господь наш баловал ее так милостиво Своей нежной отрадой, что всякая иная радость казалась ей горькой и грубой. Посему, когда у нее что-то случалось, из-за чего она могла опечалиться, она никому на это не жаловалась, но обращалась к единственному Возлюбленному своему, Каковым утешалась и в скорби, и в радости. Всё, чего бы ни требовал от нее устав нашего Ордена, она исполняла с желанием и радостью — на ней вполне оправдалось, что любовь всё переносит[135], — сколь бы часто ей ни приходилось слабым телом строго соблюдать этот устав во всех его частностях. Потому что свободная любовь имеет то преимущество, что с легким сердцем несет тяжкую ношу. Почти на всех путях она была так бодра, что скорей не ходила, а летала, особенно же если должна была отправиться в хор. Сие было для нее столь вожделенным, что она едва ли полной стопой вставала на пол и на землю.
Со сколь великой и особой приятностью[136] Бог действовал в ней, то несказанно. Ибо ее житие, воистину, изобиловало любовью и сладостью. Порой она от всего сердца рыдала, а когда ее потом спрашивали, что с ней приключилось, то это было не чем иным, как тоскою по Богу. А еще одной сестре она говорила, что ее ничто не раздражает и что у нее никогда не бывает нехватки во времени. Этой самой сестре она дала наставление: «Возлюби Бога и служи Ему со всем усердьем да знай, что за год человек может так приблизиться любовью и строгостью к Богу, что Тот дарует ему такую награду, ради которой он в других случаях подвизался бы XXX лет и был лишен Его лицезрения». И сие было на ней самой зримым образом удостоверено.
Перед кончиной она пролежала целых полтора года пластом, и ее приходилось носить. При этом она была радостна, говорила о Боге словами, исполненными сладости, и ее лицо расцветало, как роза. Когда она лежала в сей любовной хвори, одна сестра ей сказала: «Ты прямо-таки больна от любви». А она отвечала из сердечной полноты: «Для меня было бы мучением, если бы то была любовь не к нашему Господу». Она прямо-таки изнемогала от желания смерти. Тогда же при смерти лежала и другая сестра. Сия тоже говорила о смерти со вкусом и изрядным желанием. Тогда, от всего сердца разрыдавшись, она сказала: «Как мне не рыдать, если Себах желает [попасть] в Царство Небесное раньше меня?» Когда она лежала в оной болезни, видимым образом не испытывая никаких телесных мучений, к ней привели хорошего врача. Он сказал, что у нее нет никакой другой хвори, кроме той, что ее сердце охвачено непомерной любовью и тоской неведомо по чему, что сие выше ее сил и вот-вот приведет к смерти. Она вполне могла бы сказать:
«In Christi amore langueo volenti dolore».
(«Томлюсь вольной скорбью в любви к Господу моему Иисусу Христу».)
Когда пришло свое время, Господь наш захотел исполнить ее желание и ей предстояло умереть, она лежала, словно не испытывая болей. Находившаяся при ней сестра говорила нам, что она отошла очень хорошо, словно улыбалась. И это можно понять. Ибо жизнь ее была почти смертью, да и тоска ее была обращена к единому Благу. Так что вожделенный час, когда с Ним надлежало объединиться, претворился для нее в сущую радость. Потому что любовь Божия сильнее, чем смерть[137].
Сия избранная особа была на XXX году, когда умерла. Свою цветущую молодость она провела в сокровенности Божией.
[XV]
О блаженной сестре Катарине Плетин[138]
Была у нас еще одна блаженнейшая сестра, ее звали Катариной Плетин. Она вела столь строгую жизнь, что всех разбирало удивление, как ее старое тело может всё сие выносить: постоянный пост вкупе с бдением и прилежной молитвой. Помимо этого она подвизалась в таком жестоком самобичевании, что временами можно было увидеть ее больную спину красной от крови. Да и на одеждах, когда она их снимала с себя, виднелась кровь. Еще же она подолгу молчала, так что проводила в молчании целый Адвент и пост[139]. Как-то раз сей блаженной сестре было велено встать у монастырских ворот. И вот, отправившись к ним, она была озабочена тем, что у нее рваная обувь, а была сырая погода. Она подумала: «Бог ни за что не даст тебе награды за сие послушание, ибо ты творишь его без всякой охоты!» Однако Господь наш изрядно утешил ее, и она из-за этого не лишилась своего воздаяния.
А однажды к ее постели пришел некий ангел. Он принес с собой одну душу и умолял сестру, чтобы она за эту душу молилась. Она спросила: «Чья эта душа?» Тот назвал ее и сказал: «Я — ее ангел и должен отвести ее в преисподнюю».
[XVI]
О блаженной сестре Маргрет фон Хюникон[140]
Жила у нас также некая юная блаженная сестра, ее звали Маргрет фон Хюникон. После того, как она некоторое время подвизалась в священном служении, совершаемом ею ради нашего Господа, Он в Своей благостыне промыслил, что она целых VII лет тяжко хворала. Когда пришло время и наш Господь восхотел, чтобы она благодаря Ему Самому забыла о своих долгих невзгодах, и она едва отошла в иной мир, блаженная сестра Элли из Эльгау была на молитве в хоре, как того желал Бог. И вот ей явилась душа одного благочестивого рыцаря, который к тому времени был уже давно мертв, а душа его обреталась в Царстве Небесном. Сия душа была сверх всякой меры прекрасна и игриво веселилась в радостном ликовании. Тогда она спросила ту душу: отчего она столь искренне радуется? Душа же ей отвечала: «Ныне я прославлена Отцом, почтена Его Сыном, возлюблена Духом Святым, и вместе со мною веселится всё Царство Небесное. А радость сию я имею благодаря сестре Маргрет фон Хюникон, которая ныне оставила мир сей и которой я помогла [водвориться] в эту обитель. Если бы все люди знали ту радость, какую они посредством сего получили бы, то они изо всех сил подвизались бы в том, чтобы помогать своим друзьям [вселяться] в обители». Тотчас она увидела душу оной сестры Маргрет в непомерном сиянии, так что ей показалось, что весь хор освещен светом, и при ее душе находились многие души. Еще же ей показалось, что небо отверзлось и все души с ней во главе отправились в небо. Едва сестра Элли вышла из хора, то узнала, что сестра Маргрет преставилась, и ее сердце и очи исполнились неизреченного света, и в оном свете она узрела ее душу. Целых восемь дней после случившегося она едва могла различить лицо какой-либо сестры.
На этой святой сестре наш Господь показал, сколь угодны Ему страждущие люди, ведь со своих детских дней она была страждущим человеком.
Отец сей блаженной сестры Маргрет был особым другом нашей обители. Он вселил в нее IIII из своих дочерей и был ей весьма полезен. После кончины он явился своей сестре во сне и заявил, что верная служба этой обители освободила его от сугубого страдания и наказания. Еще он сказал: «Если бы всем было известно, какой благодати они удостоятся, если послужат этой обители, то подвизались бы в этом служении до смерти».
[XVII]
О блаженной сестре Мецци фон Клингенберг[141]
Была у нас также одна очень добродетельная сестра, ее звали Мецци фон Клингенберг. Она была певчей и сподобилась столь обильной благодати, что, когда принималась за пение мессы, слезы в изобилии бежали у нее по щекам. Когда однажды две сестры упражнялись в самобичевании, сия блаженная сестра узрела, что вокруг них бегает хорошенький Мальчик и светит им свечкой. Как-то раз она также заметила, что за другой сестрой, которую звали Гизелой, следовал миленький Мальчик, идя от алтаря до ее стула. У той же сестры в другой раз она увидала, что ее сердце как бы просвечено и украшено, словно на груди имелась прекрасная пряжка. Особое утешение извлекала она из страстей нашего Господа. Если к ней, например, приходили с какой-нибудь скорбью, она говорила: «Знали бы люди, каким было бы для них утешением, если бы они вошли со своими страданиями в страсти нашего Господа». Один раз у нее что-то случилось. Ее укорили, что она-де прекословит. Своей же сестре, спросившей ее, как она при этом себя повела, она отвечала: «Пошла и подвергла себя жестокому бичеванию, покуда гнев у меня полностью не прошел».
Когда сия блаженная сестра отошла в иной мир, то благочестивая сестра Маргрет Цюрихская услыхала, как поют многие голоса. Один же из них напевал удивительно мило и весело такие слова: «Восхожу от печали к радости, от жалобы к высшему счастью». Тут она поняла, что это был ее голос и что она вошла в Царство Небесное.
Сия блаженная сестра Маргрет[142] фон Клингенберг имела здесь родную сестру, бывшую также старательной служительницей Господа нашего Иисуса Христа. Это мы видели по ее святому служению, которое, впрочем, зачастую давалось ей нелегко. Она следила за тем, чтобы алтарь в капелле был освещен и для этого имелся ночник и достаточно свеч. После ее кончины одной проживавшей вне монастыря особе показалось, что она ее видела, как та ходит в двух золотых башмаках и обращается к ней: «Гляди, я получила сии башмачки за те шаги, что делала, когда зажигала свет в капелле». Ее же старанием у нас появились все наши красивые образа. Она составила многие немецкие книги. Однако больше всего остального пеклась о хоре, ибо была главной певчей: и сама пела до своей кончины, и все поющие в хоре были управляемы ею[143]. Бог сотворил ей благодать: если ей было особенно тяжко, но она являлась в хор и пела заутреню, то ей становилось полегче. Среди многих иных святых упражнений она испытывала особое благоговение к пяти священным знакам любви и почитала их своею молитвой и пятью земными поклонами[144]. При этом лукавый доставлял ей немало хлопот. Ей временами казалось, что у нее вокруг головы бегают толстые мыши и хотят забраться ей в рот. Но она, распростершись на полу, смирно лежала. Как-то раз она вдруг уразумела всё, что читали и пели, хотя не умела передать латинских слов по-немецки. Она желала три вещи особенно — первая, чтобы кончина застала ее во время службы нашему Господу; другая, чтобы ей помереть добровольно; и третья, чтобы Его священное тело стало ее последней трапезой. И сие было в полной мере ей предоставлено. Конец застал ее в хоре, она пролежала не меньше девяти дней и была радостной, говорила безо всякой боязни о смерти и не желала, чтобы ей напоминали о жизни. Тогда-то она рассказала, что на протяжении целого года, всякий день напролет, оплакивала свои прегрешения — да так горько и так скорбела о них, что охотней дала бы отделить себе голову от тела. Третью просьбу ее Бог также исполнил, ибо Его священное тело было ее последней пищей.
[XVIII]
О блаженной сестре Анне Ванзазеллер[145]
Жила у нас и другая блаженная сестра, звали ее Анной Ванзазеллер. Будучи кроткого и мягкого нрава, она стяжала особый дар благодати в благоговейном молитвенном делании. У нее вошло в обыкновение часто изрекать сладкозвучные стихи из Псалтири и умильные словечки о Господе нашем. Еще у нее была добродетель, состоявшая в том, что она весьма милостиво обходилась с нищими и бедняками. [Вообще] у нее было немало добродетелей, и о них стоит кое-что рассказать. Она была смиренна и считала свои недостатки настолько великими, что не решалась молить нашего Господа, чтобы Он явился к ее смертному одру. Имела привычку часто молиться пред ликом [Христовым], вывешенном на доме капитула, той самой молитвой, которая при этом лике начертана: «Salve summe deitatis»[146][147]. А когда доходила до стиха, в котором читается: «Те saluto milies» («Приветствую Тебя тысячу раз»), благоговейно склоняла голову и часто произносила его с тоской в сердце. И вот, когда она так однажды молилась, лик нашего Господа обратился к ней, укрепил ее и изрек: «Проси у Меня, чтобы Я простил прегрешения, какие знаю в тебе, почтил тебя Моими страданиями, как их Сам претерпел, поручил тебя Моей Матери и святому Иоанну, как некогда поручил их друг другу, и чтобы Сам Я явился тебе при кончине». Услышав эти слова, она стяжала неизреченную радость и провела в блаженстве всю свою жизнь, пока не преставилась.
Ее же верная подруга детства, блаженная сестра Люция, прочла как-то раз Владычице нашей тысячу раз «Salve regina», ради их обеих кончины, и начала другую молитву, дабы Господь наш помог ей преставиться прежде сестры Анны. И Он ей это устроил, ибо в тот час, когда ее предавали земле, приблизилась смерть и к сестре Анне. Сия почила на пятый день, приняв самый добрый конец, какого мы ни разу не видели ни у одной из сестер. Она обнаружила словами и делом, что имеет великое любовное устремление к Богу, но также и смиреннейший ужас. Порой она говорила весьма весело и сладкозвучно, горячо и часто читала стихи: «Quoniam mille» («Господи, пред очами Твоими тысяча лет как один день»)[148] и «Quoniam suavis» («Ты, Господи, благ и милосерд и многомилостив ко всем призывающим Тебя»)[149]. Если же ее хотели как-нибудь вовлечь в разговор, то она говорила: «Зачем вы мне досаждаете? Может статься, что уже нынче мне суждено стоять пред Судом и держать ответ перед Богом за все мои слова и дела; этого будет достаточно». Когда она собралась отойти в мир иной и к ней приступили с вопросом, чувствует ли она присутствие Божие, то она подняла руки и голову, благоговейно сложила вместе ладони и сотворила низкий поклон. Приоресса спросила ее: здесь ли наша Владычица? И она на сие отвечала так же, как прежде. Затем, скромно осенив себя крестным знамением, аккуратно положила руки одну на другую и в тот же час отошла. А между сестрами, собравшимися возле почившей, случилось великое и благоговейное движение.
[XIX]
Об одной блаженной сестре, пребывавшей в страдании
Была у нас также одна блаженная сестра, она сильно страдала, едва ли получая от кого-нибудь утешение, как внутреннее, так и внешнее.
И вот как-то раз сия сестра заболела. А поскольку это случилось в святое Рождество, то она попросила сиделку, чтобы та помогла ей сходить к праздничной службе. Но сиделка забыла о просьбе, сестре же от всего сердца хотелось быть в хоре вместе с общиной. И желание ее взошло к нашему Господу. Лежа в томлении, сестра узрела над собою некое облако и в нем умильного видом Младенца, как будто Тот только что родился. Сей очень мило крутился с бочка на бочок и протягивал ей ручки и ножки, позволяя рассмотреть Свое нежное тельце. Он сказал ей: «Вот, смотри на Меня и наслаждайся Мною, как только захочешь». Этим она была искренне утешена[150].
[XX]
О блаженной сестре Вилли Констанцской[151]
Жила у нас также одна блаженная сестра, звали ее Вилли Констанцской. Она пришла в эту обитель, когда ей было [всего] III года от роду. Сия блаженная особа имела множество добродетелей и святое усердие[152]. Но особенно явно она обнаруживала, сколь сладостно Бог живет в ее сердце — посредством того, что охотно и с удовольствием о Нем говорила, а равно слушала, как о Нем говорят. И то, что ей удавалось услышать, она сохраняла, пока наконец не составила для нас из того прекрасную книгу[153]. Еще она сильно страдала, едва ли получая от кого-нибудь хотя бы малую радость. Ее нрав был кроток и свят. Когда она вошла в преклонный возраст и лежала из-за недуга в лазарете, то, пока [сестры] вкушали, ее одолевало такое желание: она спешила в трапезную, усаживалась около чтицы и жадно внимала Божию слову. С возрастом ее разум совсем ослабел, но Бог был все-таки в ней настолько глубоко укреплен, что она не забывала о Нем, хотя ничего другого не разумела. И если речь заходила о Боге, то она, заприметив сие, пристраивалась рядом и с жадностью слушала. Когда ее о Нем спрашивали, то она очень ласково отвечала. Уже почти перестав говорить, она благоговейно кланялась, когда произносили [имя] «Иисус». Свою тяжкую и мерзкую хворь она переносила с немалым терпеньем, а как-то ночью, незадолго до смерти, позвала одну из сестер: «Здесь ходит такой премилый Младенчик». Пробудившись от сна, сестра увидала, что над ее постелью горит огонек, светлый, как прекрасная звездочка, но Младенца узреть не смогла. А после этого другая сестра спросила ее: «Сестра Вилли, был ли Господь наш и впрямь таким милым, когда находился возле тебя?» Она ей, однако, не захотела ответить, разве что с придыханьем сказала: «Он был милым, когда б ни являлся». А потом она блаженно отошла из этого мира.
[XXI]
О блаженной сестре Гертруде из Винтертура[154]
Мы имели еще одну добродетельную, блаженную сестру, которую звали Гертрудой из Винтертура. Она была столь милосердна к убогим и нищим, что по праву звалась матерью сирых и особым другом друзей нашего Господа[155]. Что бы ей ни давали, то она полностью отдавала убогим, и нам нередко казалось, что ей не хватает самого нужного. Себя же саму она почитала вовсе не достойной того, что радостно раздавала нуждающимся, и полагала, что будет немалым бесчестьем, если после кончины у нее что-нибудь обнаружат. А еще у нее имелось такое множество отличительных добродетелей, что было бы слишком долго записывать их. Она особенно почитала [молитву] «Gloria patri»[156][157] и, где бы ни находилась в монастыре, всегда низко кланялась, когда читала ее или слышала, как ее читают.
Она также нередко удостаивалась прекрасных и удивительных видений[158]. Как-то раз в Страстную пятницу читала вместе с конвентом Псалтирь, и перед взором ее возник некий свет, длившийся едва ли дольше, нежели чтение одной «Ave Maria». Ей показалось, что в трапезную поднялся некий красивый и статный Господин, но всё Его тело было усеяно ранами и залито кровью, и от этого вид Его был чрезвычайно печален[159]. Господин взошел, встал перед сестрами, читавшими всей общиной Псалтирь, и изрек добрым голосом: «Сей молитвой будут исцелены Мои раны». Некоторые же из сестер не читали с общиной, и им Он этого не сказал. Тогда уразумела она, сколь Ему дорога и важна общая молитва.
Житие сей блаженной сестры было столь сладостным, что при ее погребении повсюду стоял громкий плач. После нее, когда она померла, ничего не нашли, потому что она была с бедными и посредством того была богаче пред Богом, чем если бы отдала ради спасения души целое королевство.
Дабы не была предана забвению память
[XXIa]
блаженной сестры Элсбет из Йештеттен,[160]
Мы напишем немногое, из чего станет понятно, сколь чиста была ее жизнь. Ибо жившие в ее времена воочию видели, сколь многообразно было делание, коему она предавалась, как много старания и любви она выказывала к конвенту и к Ордену, так что хор, да и вся наша община были управляемы ею. Как-то раз одна сестра увидала, что ее тело сияет ослепительным светом, и думала, что она пылает в огне. Но вскоре сестра поняла, что сие случилось по благодати.
[XXII]
О блаженной сестре Адельхайд фон Фрауенберг[161]
Nemo potest venire ad me, nisi patter, qui misit me, traxerit eum»: «Никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня»[162]. Сии слова можно уразуметь себе и постичь на примере блаженной престарелой сестры[163] Адельхайд фон Фрауенберг. И можно несомненно увидеть, сколь благодатно в ней действовал небесный Отец и как, предызбрав в вечности для Себя, Он ее милостиво привлекал посредством Своего единородного Сына, начиная с ее детских лет.
Поделиться книгой: