Помоги проекту - поделись книгой:
Элизабет Штагель
Житие сестер обители Тёсс
Издание подготовил
М.Ю. РЕУТИН
ЖИТИЕ СЕСТЕР ОБИТЕЛИ ТЁСС
[ПРЕДИСЛОВИЕ БРАТА ИОАННА МАЙЕРА[1]]
Mundam servavi animam meam ab omni concupiscenda, Thobie tercio capitulo. Сии слова начертаны в Книге Товии, в третьей главе. Прекрасная, благочестивая девица Сарра, дочь Рагуилова, изрекла их, обращаясь к нашему Господу в своей тайной молельне, будучи в великой скорби, тоске и печали. И вот каков смысл [изреченного]: я соблюла чистой душу мою от всякого непристойного вожделения[2]. Еще же сказала она: Et nunquam cum ludentibus miscui me neque cum hiis qui in lenitate ambulant, и никогда не причислялась к творцам беззакония и к живущим в греховной беспечности[3].
Так, воистину, сумеет сказать и любая сестра Ордена проповедников, усердно и достославно соблюдшая священный обет от поступления в Орден и монастырь даже до конца своего тленного жития, когда внидет между святыми и ангелами в небесный чертог, пред лице Царя славы: Mundam servavi animam meam. Господи Иисусе Христе, Тебе подобает хвала, благодарение и вечная слава, ибо в сем скорбном мире я благодатью Твоею соблюла душу мою от всякого нечистого вожделения и никогда не причислялась к ходящим в беззаконии и во грехе и к пребывающим в небрежении на пагубу собственных душ.
Как весьма и весьма многие сестры Ордена проповедников, приняв обет, проживали в различных обителях и многочисленных землях в великой священной решимости, Бог же соблюдал их души в чистоте и свободе от всякого недостойного вожделения, а они хранились от тех, кто коснел в порочной беспечности — об этом мы немало читали в писаниях и слышали от разных людей, что во многих землях и женских обителях имеется изрядное количество книг, повествующих о святой, духовной, благоговейной жизни сестер из Ордена проповедников. Такие писания или книги обычно составлялись некими искушенными духом братьями и сестрами Ордена, каковые оное вполне достоверно узнали от своих предшественников либо сами своими очами заметили или узрели.
Это же сделала блаженная, мудрая, благочестивая сестра Элизабет Штагель из Цюриха, проживавшая в обители Тёсс Ордена проповедников Немецкой провинции[4]. В монастыре она была средь сестер подобна зерцалу всех добродетелей. С тщанием, особой любовью, хворая телом, она составила, записала и изготовила настоящую книгу, которая повествует[5] о святом житии некоторых из блаженных сестер того времени в обители Тёсс, а равно о том, сколь дивные чудеса Бог Господь с ними соделал, чтобы сие укрепило благочестие всех добросердечных сестер. И дабы настоящая книга содержала больше отрады и пользы, сохраняясь в надлежащем порядке и состоянии, я написал к ней предисловие — в вечную похвалу Богу и ради утехи всем сестрам, коим она предназначена. В начале же книги я привел святое житие вышепомянутой сестры Элизабет. И послесловие, или заключение, к сей книге, чтобы она была тем совершенней, я также составил. Дабы легче найти жития блаженных сестер, когда их станут искать, я сделал, вкупе с разделением по главам, регистр по книге.
ПРЕДИСЛОВИЕ
к житию сестры Элизабет
Sapiens mulier edificat domum suam; proverbiorum XIIII. Сии слова пишет премудрый царь Соломон в Книге Притчей, главе XIIII. Они изречены в предзнаменование и вполне приложимы к умудренной жене, святой деве и сестре Элизабет Штагель из Цюриха Ордена проповедников из обители, именуемой Тёсс, а по-немецки сии слова означают вот что: мудрая жена воздвигает и возводит дом свой[7]. Это и сделала сия умудренная, святая сестра, когда жизнью и наставлением воздвигла здание своего монастыря[8]. Однако славой благого своего жития и составлением своей доброй книжицы, каковую соорудила и собрала, она воздвигла и некоторые иные обители в немецкой земле и возвела их к жизни более духовной. А чтобы ее служащее к улучшению житие и <...> не исчезло совсем, то я — Господу Богу и Его благословенной Матери во славу и ради необходимого исправления жизни людей, особенно же сестер Ордена проповедников, — задумал записать кое-что из жития оной блаженной сестры Элизабет, сколько о нем разыскал и разведал.
Здесь начинается ее блаженное житие
Сия блаженная сестра Элизабет происходила из города Цюриха Констанцского диоцеза, из доброго рыцарского рода[9]. В свои юные годы она была принесена в жертву Господу Богу ради жизни духовной в Ордене проповедников, в обители, именуемой Тёсс. После того как прошли ее детские годы, она приняла обет и, возлюбив послушание, стала его исполнять. Ее уставная жизнь начала приходить, не в последнюю очередь с помощью правильных мер, в надлежащий порядок, так что сама она стяжала духовное ведение, могла разуметь высокие духовные вещи и в соответствии с ними устроять свое житие. Благородный порыв, коим она обратилась ко Господу душою и сердцем, был настолько силен, что от нее отпало всё мирское, грешное и тщеславное, из-за чего иной человек лишается блаженства в веках. Со всем усердием она потянулась к духовному руководству, каковое могло бы ее препроводить к блаженному и совершенному житию, к чему стремились все ее помышления. Она вступила в общение с некоторыми мудрыми, учеными и святыми друзьями Божьими[10], особенно же с блаженными братьями, бывшими в ее священном Ордене проповедников. Среди прочих имела она беседы со святым, возвышенным учителем братом Эркардом[11], от которого, как и от некоторых других, приняла доброе и весьма полезное наставление, и стала записывать то, что услышала утешительного от сих блаженных мужей, что ее и других могло возвести к божественным добродетелям. Она поступила, как поступают трудолюбивые пчелы, извлекающие сладостный мед из многих цветков. И хотя в ее время в обители Тёсс было немало блаженных сестер, она их все-таки превзошла в святом благородстве и сияла средь них, будучи исполнена света, как зерцало всех добродетелей.
И вот в это самое время жил некий человек весьма святой жизни из Ордена проповедников в конвенте города Констанц. По имени звали его братом Генрихом, а по имени, общему [для всего его рода], мы зовем его Зойзе[12]. Сей выделялся не только высокими добродетелями и возвышенной святостью, но был весьма силен в божественном искусстве Священного Писания и в премудростях душеспасительного наставления. Вот в чем заключалось особое Его устремление: чтобы ему называться и быть Служителем вечной Премудрости[13]. Когда оная блаженная сестра Элизабет узнала о сем святом брате из Ордена проповедников, то попечением Божьим возымела интерес к его житию и стала с великим благоговением прислушиваться к его наставлениям. Сестра была страждущей и убогой особой. Поэтому она нередко просила его, чтобы он поведал ей что-нибудь о страдании из своего собственного разумения, дабы ее страждущее сердце почерпнуло в том силу. Она это делала, когда он к ней приходил. Так оная сестра выведала у доброго брата доверительными вопросами то, как он начал и продолжил свой путь, как подвизался в упражнениях и что ему довелось претерпеть. Он же не уразумел ее умысла до конца и в божественном доверии рассказывал всё лишь для ее совершенствования. А она это записывала себе и другим людям в помощь и делала сие в тайне от него. Потом, когда он проведал об этом духовном воровстве, то покарал ее за него, и она должна была ему всё отдать. Он взял и сжег то, что ему было отдано. Когда же она передала ему прочую часть и он ее тоже задумал спалить, то ему сие было воспрещено посредством небесного знамения, бывшего от Бога. Позже сестра сделала из этого превосходную книгу, каковую мы обыкновенно называем «Книгой Зойзе»[14]. Поскольку же брат ее пережил, то эта книга впоследствии попала к нему. Он всё привел в надлежащий порядок и приписал от ее имени к тому, что уже было, несколько добрых вещей. Когда сестра держала еще у себя эту книгу, записанную на секстернах[15], в тайне от всех, то передала ее другой сестре, дабы та припрятала ее и хранила в закрытом ларце. Но пришла еще одна благая сестра к той, что берегла эту книгу, и сказала: «Эй, возлюбленная сестра, что за сокровенное чудо Божье скрываешь ты в своем ларце? Знай же, мне привиделось сегодня ночью во сне, что в нем стоит маленький небесный Мальчонка, он держит в руке струнный инструмент, именуемый рёбёбляйн[16], и наигрывает на нем духовную хороводную песнь[17]. И была она столь умилительной, что многие получали от нее отраду и для души утешение. Прошу тебя, дай мне то, что хранишь под замком, дабы мы сие прочли остальным». Та сестра, однако, молчала и не хотела ничего говорить об этом деле, ибо ей было запрещено.
В самом начале в оную блаженную сестру Элизабет были вложены весьма возвышенные, разумные и всё превосходящие мысли о нагом Божестве, ничтожестве всех вещей, забвении в ничто себя самого, без-образности всех образов и о многих других подобных вещах. Сие учение было хорошо само по себе, но пользы в нем не было, ибо за ним могла таиться немалая скрытая опасность для простого, новоначального человека[18]. И вот эта сестра пожелала от блаженного отца Генриха, Служителя вечной Премудрости, чтобы он в этом пришел ей на помощь и, оставив простое наставление, написал о возвышенных вещах. Он же ответил ей так: «Подлинное блаженство лежит не в украшенных словесах, оно лежит в благих делах. Коль скоро ты вопрошаешь о таких высоких вещах ради устроения собственной жизни, то я советую тебе их оставить. Принимай для себя, что тебе впору, ибо ты кажешься еще неопытной сестрой. Держись образа Божьих друзей, каковые сперва упражнялись в том, чтобы жить и страдать вместе с Христом, — так начинающий человек бывает поощрен и направлен к тому, что находится впереди. И хотя Бог Господь может дать опытность в единый миг, Он этого обыкновенно не делает, ибо обычно сия должна быть выстрадана, завоевана и заслужена». Сестра же ему отвечала: «Любезный отче, знайте, что мое усердие направлено не к умным словам, оно нацелено на святую жизнь. У меня имеется мужество достичь сего правильным и разумным путем. Как бы то ни было тяжко, будь то страдание, воздержание, смерть или еще что-нибудь, что меня возведет к наивысшему, сие должно быть испытано. Не опасайтесь за мое хворое и изнеженное женское естество, ибо что ему приказано испытать, хотя оно и ляжет на него тяжким бременем, то надеюсь исполнить с помощью Божией. Начинайте с низшего, проведите меня сквозь то, чему на первых порах обучают маленькую ученицу, как то случается в детстве, и ведите ее дальше и дальше, покуда она сама не станет мастером в этом искусстве».
И вот святой отец начал наставлять сию сестру Элизабет в азах благой жизни. И среди прочих вещей он ее поучал, что ей надлежит прежде всего очистить свое помышление с помощью цельной и чистой молитвы, а также принести покаяние со всем тщанием, на какое она только способна, дабы ее грехи простились ей Богом через духовника, как то случилось с любезной святой Марией Магдалиной[19]. Сей целительный и добрый совет приняла блаженная сестра ревностно, полагая, что оный святой отец — лучший, кому бы она могла исповедаться. Но дела складывались так, что исповедаться на словах устно не получалось. И вот она припомнила всю свою жизнь, которая на самом деле была ясна и чиста, выписала на большую восковую доску[20] то, в чем, по ее мнению, прегрешила, отослала эту доску ему в запечатанном виде и просила его, чтобы он произнес над ее грехами разрешительную молитву. Тем утром случилось, что святой отец, еще не получив этой доски и оставаясь в неведении относительно этого дела, спозаранку пребывал в своей благоговейной молитве, а после молитвы уселся в укромное место, и его оставили внешние чувства. И тогда открылись ему многие из божественных тайн. Среди прочего ему было явлено, как Бог разделил естество ангелов по родам и видам и как каждому придал особое свойство ради особого, упорядоченного отличия от остальных, что не можно изречь в словесах. А после того, как он довольно времени провел с ангельскими отроками в небесных забавах и утешился в своем разуме обилием показанных его душе чудес, в том же видении ему было явлено, что к нему подошла оная святая сестра Элизабет и остановилась возле него, восседавшего в окружении ангелов. Она торжественно встала пред ним на колена, и преклонила свое лицо ему на сердце, и оставалась на коленах долгое время, ангелы же, бывшие рядом, видели это. Брата немало удивило дерзновение сестры, но в этом было столько благоговения, что он ей милостиво разрешил. По прошествии известного времени она поднялась с колен. Ее лицо было столь радостно и исполнено благодати, что не вызывало сомнений: Бог сотворил с ней особую благодать и желал сотворить еще большую. А когда в этот же день Служителю вечной Премудрости принесли доску с исповедью и он прочел ее всю целиком, то нашел в конце следующее: «Аз, грешный человек, припадаю к Вашим ногам и молю Вас возвести меня вспять в божественное сердце и чтобы мне называться Вашим духовным чадом во времени и в вечности». Оным исполненным доверия благоговением святой дочери блаженный отец был сердечно тронут и возопил к Богу: «Эй, любезный Господи мой, вот я с ней вместе припадаю к Твоим пречистым стопам и умоляю Тебя ее выслушать. Она взыскует Господних богатств в рабе Его, так пусть же она получит по своей благой вере. Изреки ей отрадное слово и скажи ей так: “Confide filia, fides tua te solvam fecit. Твоя добрая вера спасла тебя!”[21] Исполни сие вместо меня, ибо я исполнил свое и возжелал прощения всех ее прегрешений». Когда всё это случилось, он отправил ей того же гонца и написал ей, как всё произошло в соответствии с ее пожеланием, как Богом ему всё было открыто заранее и как ее облагодатствовал Бог. Она же весьма возрадовалась и восславила Бога, Коим ей была дарована благодать.
После всего, что приключилось, радовал и укреплял святой отец брат Генрих, достойный Служитель вечной Премудрости, блаженную сестру Элизабет многообразными, целительными, благими духовными наставлениями. Еще же он ей посылал примеры и поучения святых Отцов древности, а в них кроме прочего повествуется о великой, строгой суровости [в отношении к себе] и о многообразном умерщвлении [плоти]. Тогда подумала добрая дочь, что ее духовный отец посылает ей это, имея в виду, чтобы она, руководствуясь суровым примером святых Отцов древних времен, также начала упражнять свое тело великими бичеваниями. И она начала себя саму усмирять[22] да мучить себя власяницами, вервями, ужасными оковами, острыми стальными иголками и многим подобным сему. После того, как она упражнялась в умерщвлении плоти изрядное время, он об этом проведал и полностью запретил, сказав среди прочего такие слова: «Наш любезный Господь Иисус Христос говорил не “Взвалите Мой крест на себя”, но “Всякий да взвалит свой крест на себя”[23]. Тебе не следует стремиться к тому, чтобы достичь строгости Отцов древних времен или суровости моих упражнений. Сотвори себе крест, доказывая, что пороки в тебе умирают, но телом ты долго живешь». Сему дивилась блаженная сестра, отчего он ей запрещает, а сам подвизался в тяжелейших, жесточайших и величайших делах. Тогда он ей ответил — и среди прочего изрек такие слова: «Избранные друзья Божьи имели самые разные делания. Но кто может соделать такие чудеса, как Господь, Он же творит в друзьях Своих дивное и желает, по причине Своего сугубого величия, быть почитаемым многими способами? К тому же мы не равны по природе. Что хорошо и впору одному человеку, то не годится другому. Пусть всякий человек с тщанием поглядит на себя самого и узрит именно то, чего от него хочет Бог, пусть ему этого будет достаточно, и пусть он оставит прочие вещи, ибо, вообще говоря, гораздо лучше упражняться в умеренной строгости, чем в неумеренной. Поскольку же отыскать златую середину и правильно подвизаться весьма затруднительно, то лучше оставаться малым в умеренном, нежели отваживаться на слишком многое. Нередко случается, что, когда естество сокрушают без меры, ему потом неумеренно воздают. Столь строгая жизнь может быть полезна тем людям, что держали себя в чрезмерной неге и ублажали свое строптивое естество на вечную погибель себе. Но сие не имеет отношения к тебе и подобным тебе, приведшим в порядок свое естество. У Бога имеется немало разнообразных крестов, какими Он может друзей Своих призвать к покаянию. Посему я, дщерь, полагаю, что Бог желает взвалить на твою спину другой крест, и он доставит тебе больше хлопот, нежели всякие бичевания. Сей самый крест прими терпеливо, когда он приидет к тебе».
По прошествии недолгого времени приключилось так, что Бог посетил блаженную сестру Элизабет затяжной болезнью, и она, что касается плоти, стала хворой и изможденной до смерти страдалицей. Она сообщила святому отцу Генриху весточкой по секрету, что с ней случилось так, как он ей предсказывал. В ответном письме он написал ей вот что: «Знай же, любезная дщерь, что не только тебя посетил таким образом Бог, но в твоем лице Он обездолил также меня. Ибо я больше никого не имею, кто с таким же терпением и божественной преданностью помог бы мне закончить мои книжечки, как это делала ты, когда была здорова. Посему я усердно молил о тебе Господа Бога, да будет Его воля на то, чтобы даровать тебе доброе здравие. Поскольку же Бог не захотел меня скоро услышать, я, посмотри, осерчал на Него дружеским гневом, подумав, что больше не буду составлять о любезном Господе книжечек, а также решил оставить, по причине неудовольствия, мое обычное радостное утреннее приветствие[24] до тех пор, пока Он снова тебя не сделает здравой. И когда в смятении сердца я по своему обыкновению присел в нашей капелле, меня оставили чувства и привиделось мне, что вот в капеллу вошла толпа ангелов, воспевая небесное песнопение мне в утешение, ибо они обрели меня здесь в сугубом страдании. Ангелы спросили меня, отчего это я столь опечален и почему не пою вместе с ними. Тут я поведал им о моем неподобающем несогласии, его же я возымел из-за тебя по отношению к любезному Богу, ибо Он не услышал мою молитву о твоем здравии. И тогда сказали небесные духи, священные ангелы, что мне не надобно так поступать, но надлежит оставить сие, ибо Бог приуготовил болезнь для тебя к наилучшему. Сие должно стать твоим крестом в этом времени, посредством которого тебе надлежит стяжать великую благодать здесь и получить многократное воздаяние в Царстве Небесном. Потому, дщерь моя, будь терпелива и прими сие как дружеский дар от любезного Бога».
Итак, оная блаженная сестра Элизабет оставалась очень долгое время весьма больным человеком вплоть до кончины своей и пребывала в великом благодарном терпении и возрастала в многочисленных добродетелях и возвышенном, святом житии. И сложилось так, что ее духовный отец нередко захаживал к ней и утешал ее слабое страждущее естество благой, божественной радостью. Он поведал ей о своем детском благоговении, как он служил сызмальства Богу, что бывает весьма приятно послушать благочестивому разуму, и еще очень многое он рассказывал ей: порой о страдании внешнем, а порой и о страдании внутреннем, про то, какое оно, это страдание, и зачем оно нужно, что он его так много имел. Иногда же они подымались в Бога и вели беседу о возвышенных, божественных предметах, и, слыша, как ее духовный отец с любовью говорил о Боге, блаженная сестра получала столь великое божественное утешение, что восклицала: «Ах, что с моим сердцем! Я плаваю в Божестве, словно орел в воздухе!»[25]
А что за исполненные любви словеса и прекрасные речи произносили они, сие по большей части записано в книге, каковую мы именуем «Книгою Зойзе», во второй ее части, которая начинается с «Confide filia»[26][27] и вплоть до конца самой книги. Брат также часто ей говорил, сколь великая польза и обильная благодать сокрыта в священном, любезном имени «Иисус», как, по причине огромной любви и благоговения, он его начертал на плоти и крови груди, прикрывающей сердце, и зримо носил на сердце своем сие имя. Тогда у нее зародилось немалое почтение к этому имени, и она его вышила красным шелком на маленьком платочке следующим образом <...>, и собралась сама его тайно носить. По подобию этому имени она вышила бесконечно много имен и устроила так, чтобы он, блаженный отец Генрих, достойный Служитель вечной Премудрости, возложил оные имена на свое обнаженное сердце и разослал их вместе с божественным благословением своим духовным чадам повсюду. Так приключилось, что Бог Господь дал знать блаженной сестре: кто имя «Иисус» таким образом станет носить при себе и ежедневно читать «Pater noster»[28][29], с тем Он соизволит поступить по Своей благостыне и на того излить благодать на пути в иной мир.
И вот, когда сия святая дочь, блаженная сестра Элизабет, была благородно наставлена своим духовным отцом, блаженнейшим человеком Божиим, в цельной христианской истине, с добрым различением всех путей, имеющих конец в высшем блаженстве, и она всё прекрасно усвоила, насколько это возможно в сем времени, тогда он ей написал в последнем письме среди прочего так: «Что же, дщерь, распрощайся с творением и впредь оставь свои вопрошания, внемли сама тому, что Бог глаголет в тебе! Ты воистину можешь возрадоваться, ибо тебе приоткрылось то, что для многих людей остается сокрытым. Как бы ни было горько тебе, всё сие минует со временем. Тебе впредь ничего не надобно делать, как только вкушать Божий мир в тихом покое и радостно ожидать час перехода, имеющего произойти в надлежащее время, в совершенное вечное блаженство».
Сестра же ответила: «Буди благословенна вечная Истина, ибо с помощью Ваших жизнью умудренных слов я была направлена столь хорошо уже с первых шагов новоначального человека, [наставлена] в средствах, привносящих порядок: хранении себя, страдании, делании возрастающего человека, и [препровождена] с благим различением в добродетельный образ наивысшей обнаженной истины[30]. Посему да славится Бог во веки веков!»
Итак, случилось, что сестра привела свое возвышенное и святое житие к наилучшему завершению. Вскоре сподобилась она вследствие преставления блаженнейшего окончания [земного пути], ибо и житие ее было блаженным, и достойным образом была похоронена и погребена в той же обители Тёсс. А после кончины ее наш любезный Господь указал вполне ясно знамениями и чудесами, которые совершались в обители, что Он причислил ее в вечности к Своим избранным святым, как и во времени Он ей позволил им уравняться в совершеннейшем житии. Среди прочих чудес сложилось так попечением Божьим, что вскоре после кончины она явилась своему духовному отцу, блаженному брату Генриху, в образе вполне отрешенном[31] — сверкая в белоснежном убранстве, облеченная лучащейся ясностью, исполненная радостей неба. Она подступила и показала ему, сколь благородно взошла в чистое Божество[32]. Оное узрел и услышал он с весельем и ликованием, и его душа исполнилась божественной радостью по причине увиденного. Вернувшись в себя, он глубоко вздохнул и подумал: «Ах, Боже, сколь блажен человек, взыскующий только Тебя! Он и страдать-то станет охотно, коль скоро в страдании Ты его так пожелаешь порадовать».
Из сих кратких слов доподлинно уясняется святое и весьма достойное житие сей блаженной сестры, а также то, что благодаря ему она удостоилась жизни небесной. Посему, поелику ныне ты предстоишь пред божественным взором, прошу я тебя — я, брат несчастный и грешный: о преблаженная мати Елисавето, умоли Господа Бога, Его же ты столь искренне возлюбила, чтобы моя недостойная и нерадивая жизнь преследовала любезнейшую волю Господню. Поскольку мою преходящую, несчастную и смертную жизнь воспринял я в том же граде, где и твое достойное естество получило свое начало во времени, прошу я твою материнскую преданность вымолить для меня, чтобы после моего преставления мне воспринять вечное бессмертное житие во святом граде Небесном Иерусалиме, каковое и ты, восприняв с ликованием, можешь вечно проводить пред милостивыми очами Господа Бога. И все мы молим Тебя, Господи Иисусе Христе, вечная Премудрость, чтобы Ты нам помог стяжать пользу и радость от сей святой сестры Элизабет, ее блаженного духовного отца, Твоего верного Служителя, и всех Твоих любезных друзей, дабы мы вечно созерцали Твой божественный лик: Quod nobis prestare dignetur idem Jesus Christus, eterna sapiencia, filius virginis, qui cum patre et spiritu sancto vivit et regnat in secula seculorum, amen[33].
Предисловие Элизабет Штагель
E stote perfecti sicut pater vester celestis perfectus est. Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный[35]. Сии слова изрек любезный Господь наш Иисус Христос, когда был в дольнем мире, Своим возлюбленным ученикам, имея в виду также и всех Своих избранных, что с тех времен жили и еще должны родиться вплоть до Судного дня. Поскольку же Он выше всякого времени и за пределами времени, является содетелем всякого совершенства и естественная благость Его неизменна, то Ему равным образом возможно сотворить спустя тысячу лет всё, что Он только захочет, как и за М лет до того[36].
А что Он сие имеет в Себе не только как способную к осуществлению власть, но и открыто сие сотворил и еще во всякое время творит, можно отчетливо видеть по горящему любовному пламени, нашему всечестному отцу святому Доминику, он же спустя MCCXV лет по рождестве Бога последовал по давним следам святой дюжины, основав наш святой Орден, устроенный не иначе, как в соответствии с житием священных апостолов[37].
И вечно живое Солнце, столь мощно воссиявшее в его сердце, взрастило в этом самом Ордене поросль, словно в драгоценном саду, в котором стоят благородные и высокие дерева, — цветением сладостного небесного наставления и своими совершенными возвышенными деяниями они дали всему христианству и еще во всякое время дают мощный божественный аромат, словно радостный май обновляет и делает плодородным весь земной мир.
И как приключилось, что Господь наш некоторых особо почтил, так что представил их христианству как бы чистым зерцалом и образцом, например, святого Петра и воссиявшее солнце святого Фому[38], посредством которых любой человек должен по справедливости влечься ко Господу, так в Ордене сем имеется много высоких святых, которые не были прославлены и возвеличены, хотя и пострадали ради веры Христовой, как особо написано о CXIIII из них, пострадавших сразу после создания Ордена[39]. Но и среди прочих святых имеется множество жен и мужей, заслуживших своим возвышенным житием, чтобы Господь наш сотворил через них, во время их жизни и после кончины, столь великие знамения, что весь мир мог бы им подивиться.
Впрочем, сколь бы многообразно возлюбленный Бог ни действовал Своей благодатью в сем святом Ордене и в каждом конвенте, но всё же особую любовь Он оказал этой обители[40] — с самого начала, когда она была только основана, — и желает оказывать ее еще и еще, покуда мы по нашей вине сего не утратим.
До того, как сей святой конвент был собран, люди время от времени видели, как на том месте, где ныне стоит монастырь, мерцали дивные, прелестные огоньки. Тогда на этом месте жил мельник, который был тем недоволен, что ему предстояло отселиться от мельницы, и, как только умел, сопротивлялся сему. И вот слышал он голос три ночи подряд, тот молвил: «Отчего ты противишься Мне на том месте, где Я желаю Сам упокоиться?» И по причине случившегося, а еще оттого, что тут были видны прекрасные огоньки, горевшие по велению Божию, он обрел столь великую благодать, что отбыл оттуда по доброму произволению. Оными духовными светами указал наш Господь, что место сие уготовано Им для святых человеков, в коих Он вечно хочет сиять. С тех самых пор и берет начало сей монастырь, спустя XVIII лет после того, как был учрежден Орден — тогда с рождества Христова миновали MCCXXXIII года, — в день святого Марка-евангелиста, выпавший на вторник Пасхальной седмицы[41].
Сколь праведно жили наши первые блаженные сестры, было бы утешительно и отрадно послушать, однако невозможно всего рассказать: из-за чего горело их сердце, а их жизнь сияла столь ярко. Сие явно указывает, что в их сердцах плодоносило слово, которое написано выше: «Estote perfecti» — будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный.
И поскольку они достоверно познали, что им никогда не стать совершенными без трех добродетелей, на них же основан наш Орден, как и всякая совершенная жизнь, а это суть добровольная бедность, совершенное послушание и подлинная чистота, то они возымели величайшее попечение об этих вещах, и особенно о добровольно принятой бедности, которую возлюбили так жадно, что со всем старанием береглись от того, чтобы иметь что-то чрезмерное в одежде либо прочих вещах. И когда одной из них что-нибудь посылалось роднёй, она отдавала то в общее пользование.
Также и правила, законы и всё, что надлежало творить в послушании, соблюдалось сестрами столь добродетельно и совершенно, что они благодаря соблюдению оного пребывали в подлинной чистоте. Они исполнили слово, записанное в «Правилах» святым Августином и превозносящее чистоту наипаче всего остального: «Оставьте земное попечение и возведите ваше сердце и разум к небесным предметам»[42].
Святое их делание также было весьма велико и разнообразно в старательном бдении и священной молитве. Они часто источались в сердечных слезах. Принимали на себя столь великую епитимью вне определенного для этого времени, что иногда даже двенадцать из них занимались бичеванием после заутрени и при этом так сильно стегали друг друга, что одному человеку, стоящему перед домом капитула, сделалось дурно. Одни били себя стальными цепями, другие же плетками, а иные и можжевельником[43].
Они были столь мягки и смирны на словах и в трудах, и днем было так тихо в обители, словно это было время после вечерней молитвы. У них не было никаких собственных дел, и они сидели в мастерской в столь великом благоговении, что истекали в слезах, как будто стояли на службе.
Они были также весьма терпеливы в великой нехватке, каковую имели в еде и в питье, ибо порой получали вина не больше двух раз за неделю. Еще они были весьма смиренны в одежде и всех прочих вещах (особенно те, что были в миру наиболее чтимы) и усмиряли себя в исполнении самых презренных трудов. Сколь многообразным было их священное делание, равно и тех, что жили в недавнее время, об этом было бы слишком долго писать. Господь, Он же сие сотворил, и Ему во славу делалось это, — Тому ведомо всё, и Тот всё вписал в книгу жизни, и из нее никогда ничего не сотрется. Посему да будет Он хвалим и почитаем ныне и во веки веков. Аминь.
Имена блаженных из обители Тёсс, что под Цюрихом, можно сыскать здесь:[44]
Адельхайд фон Фрауенберг,
Адельхайд из Линдау,
Анна из Клингенау,
Анна Ванзезеллерин,
Бели фон Либенберг,
Бели из Лютисбаха,
Бели из Шалькен,
Бели из Зуре,
Бели из Винтертура,
Катарина Плетин,
Элизабет Бехлин,
Элизабет из Эльгау,
Элизабет из Йештеттен,
Элизабет Шеффлин,
Элизабет Мецци
[ищи] у Маргрет Финкин,
Элизабет Штагель,
Элизабет из Келлинкона,
Элизабет Цольнерин,
Гертруда из Винтертура,
Гутта фон Шёненберг,
Ита Зульцерин,
Ита фон Зульц,
Ита фон Тюнген,
ищи у Маргрет Финкин.
Ита фон Веццикон,
Юлиана Риттерин,
[ищи] у Маргрет Цюрихской.
Люция Шультессин,
Маргарета Финкин,
Маргарета фон Хюникон,
Маргрет Цюрихская,
Маргрет Виллин,
Мехтильда фон Штанс,
Мехтильда из Ведисвиля,
Мецци фон Клингенберг,
Мецци Зидвибрин,
Оффмия фон Мюнхвиль,
София из Клингенау,
Вилли Констанцская.
Поскольку сладостный Бог, вследствие Своей изобилующей благостыни, не может Своим друзьям в Себе отказать уже в этом времени, то Он вынужден Себя им зачастую любовно являть разными способами, дабы их сердце возбуждалось всё больше и больше. По этой причине Он являлся весьма обильно и часто нашим сестрицам — в откровениях возвышенных и чудесных. Сии, к несчастью, остались нам не известны, за исключением очень немногих, соответствующих, как кажется нам, подлинной истине. Ибо каждая из сестер была столь озабочена в духе собственным благом, что даже не помышляла о том, чтобы написать о другой.
Так как Господь наш по Своей благостыне оставил нам кое-что исправления ради — чтобы нам влечься к святой жизни этих сестер, — то мы пишем о некоторых из них, как бывших до нас, так и живших уже в наше время. Но верится нам, что было не меньше таких, на кого, хотя они и не были тут упомянуты, Господь особенно повлиял Своей благодатью, нежели тех, о ком записано нами. То же, что здесь написали, услышали мы от наших старших предшественниц, и это было отчасти записано ими[45].
Кто услышит, как сию книжку читают, тот да не исказит на свой собственный лад, что написано в ней. И коль скоро он с ее помощью не захочет исправиться, то будет все-таки правильно, если он постарается не стать хуже посредством нее. Многое мы опустили в сей книге, что было бы не худо послушать[46]. Еще же мы здесь кое-что записали, что кажется незначительным. Однако временами пред Богом бывает то больше, что кажется малым, нежели то, что кажется очень большим.
[I]
О блаженной сестре Ите фон Веццикон[47], она же была из числа благородных
Ради сладостного имени Иисуса Христа мы начинаем здесь писать о сестре, которую звали Ита фон Веццикон. Будучи благородной женой из свободного рода, она была отдана замуж за одного высокородного господина, привыкла к великой чести и славе. Она содержала свою плоть в чрезмерной изнеженности. Но Богом было устроено так, что она овдовела, и Бог сообщил ей желание стать человеком духовного звания. Потому-то она частенько наведывалась в Тёсс посмотреть, как-то ей понравится здесь. И вот у нее началось искушение, ибо ей разонравилось и вызвало неприятие то, что она здесь увидела и услышала, и особенно то, что заметила монастырских мышей. Сие было ей до того отвратительно, что она изменилась в лице и весьма побледнела. Однако с помощью Божией победила сердце свое в сем тяжком борении, ибо, как сама говорила, ей проще было бы вынести, если бы ее обезглавили, нежели то, что она идет в монастырь. Но благодатью, посланной Богом, она столь полно отреклась от вещей, что по доброй воле отдала обители всё, чем владела, так что и себе ничего не оставила, хотя имела немалое состояние. А как явилась она в сей монастырь, то обнаружила тщание в том, чтобы, насколько изнеженную жизнь проводила в миру, настолько строго, и даже строже того, ей жить в [нашей] обители.
Она соблюдала правила Ордена во всех деталях столь тщательно, что мы никогда не видали, чтобы так поступала какая-либо сестра. Нередко была первой в хоре[48], с немалым тщанием клала поклоны, вставала и пела полностью всё, что только могла, хотя пела не слишком-то хорошо. Она испытывала великое благоговение к молитве и имела особую молитву, каковую совершала всегда, не оставляя ее ни из-за занятости, ни по причине болезни — всякий день произносила по тысяче раз «Ave Maria»[49][50]. И даже когда приходила самая милая ее сердцу родня, она не желала выйти из хора, прежде чем совершит свое обычное молитвословие. Она неизменно питалась в трапезной и никогда не отсутствовала, разве что делала кому-то кровопускание[51] или исполняла какое-нибудь другое важное дело. Поскольку она привыкла к изысканной трапезе, то испытывала зачастую нехватку и голод из-за непривычной еды, так что часто уходила из-за стола более голодной, чем когда садилась за стол, и иногда не могла уснуть из-за голода. При всём том она была все-таки радостна и в добром расположении духа. Она была также очень прилежна в общих работах, оставаясь подле окна либо там, где сидела, так что прялка редко у нее выходила из рук[52]. Она обнаруживала великое смирение во многих делах. Никогда не носила одежд лучше тех, что ей выдавались в конвенте, а сии нередко бывали столь ветхи, что ей приходилось ставить на них немало заплат.
Как-то раз [к нам] явился некто из начальствующих над нами. Втайне от всех она подошла к нему и сказала: «Меня заботит, что сестра Ита фон Веццикон станет приорессой. Я к ней благосклонней, чем к любой другой из сестер, но всё же, сказать по правде, она не годится на сию должность, и из-за нее у конвента будет немало хлопот». Не узнав ее, тот человек подумал, что так оно и будет. Поскольку прежде она часто общалась с высокими лицами, то конвент и прочие люди ее весьма почитали. Особенным уважением пользовалась она и со стороны родственников. Сие доставляло ей сердечную скорбь. Она нередко просила Бога о том, чтобы Тот произвел в ее судьбе изменения, дабы ей стать воистину презираемым и бедствующим человеком, и чтобы Он дал ей претерпеть особые бедствия. Оные три вещи Бог ей предоставил в полной мере, ибо на ее долю выпала такая болезнь, что ее страданье и боль были непереносимы, и она благодаря этой хвори стала столь отвратительна, что едва ль кто-нибудь мог при ней оставаться. Она так обнищала, что сама ничего не имела, разве лишь то, что ей Бога ради было подаваемо сестрами — несколько пфеннигов, или же то, что ей посылала Божия благодать. А она принимала сие с такой добротой и такой благодарностью, что мы примечали в ней то воистину великое благоговение, с каким она предалась добровольной бедности.
Сколь бы велико ни было ее страдание и какой бы ущерб она ни испытывала, всё это терпела она с немалой охотой, изредка помышляя в себе: «Чего тебе не хватает? Тебе все-таки служат, у тебя имеется всё, что тебе нужно». Однако у нее началось искушение, что наш-де Господь не полностью исполнил просьбу ее. А закончилось искушение так: как бы ей ни стелили постель, ей всё время казалось, что она лежит на булыжниках. Когда же ее боли сделались невыносимыми, сестры нередко дивились ее терпеливости. Но вот этого она уже не могла выносить: если кто-то считал ее терпеливой, и она говорила: «Кому ведомо, какова я в сердце моем?»
Как-то раз она погрузилась в себя, и ей показалось, что слышатся многие голоса перед Богом в Царстве Небесном. Все вместе они умоляли с великим тщанием и старанием об одной особе, и настойчивей всех один голос. Сей молил безумолчно, громче других, прося, чтобы Бог над ней смилостивился. Голосу в ответ было сказано так: «Она обрела милосердие, но должна еще весьма пострадать». И тогда ей дано было уразуметь, что она и есть тот человек, о котором молили все голоса, и что тот голос принадлежал ее ангелу. О прочих же голосах мы думаем, что это были святые, которым она усердно служила. Еще же ей однажды привиделось, что вот некая колонна спустилась с небес, и даже до ее ложа. Сия была столь дивного цвета, что о том невозможно поведать. Из колонны послышался голос, и тот беседовал с нею весьма умилительно. Особенно она была заверена в том, что никогда не расстанется с Богом.
А один раз ей показалось, что перед Господом нашим были принесены и положены все ее благие дела и Господь принял их с такой любовью и радостью, что о том невозможно поведать. Но ей показалось, что дел так немного, и она искренне устыдилась в себе.
В великом страдании своем и в блаженном своем житии она достигла благого конца. И когда лежала на смертном одре, а затем отошла, то одна из сестер увидала, что на ее лице воссиял дивный свет, как бы от некой звезды. И сей выглядел так, словно веселился, играя и радуясь. Потом, когда ее погребли, другая сестра вечером молилась на месте, с которого могла увидеть могилу, и от всего сердца просила, чтобы ей дано было узнать, что сталось с душою покойницы. И вот узрела она, что в воздухе над могилой парит некий огонь. Он был по виду словно малый кораблик, и в кораблике том она увидела другой огонек, вроде округлого шара. Сей был гораздо красивей. Ярко светясь, он двигался в кораблике туда и сюда, как будто резвясь. И сестра поняла, что это была душа ее.
[II]
О блаженной сестре Ите фон Зульц[53]
Жила у нас также одна блаженнейшая сестра, ее звали Итой фон Зульц. Она была вдовой, когда пришла в монастырь. Еще оставаясь в миру, она упражнялась в некоторых[54] добродетелях и особенно в том, что охотно раздавала беднякам бывшее в ее собственном доме. Как-то раз она хотела взять нечто, дабы затем отдать ради Бога. Глядь, лукавый дух сидит перед нею и грозно ей запрещает, чтобы она не раздавала в таком изобилии. Когда ей пришла в голову мысль уйти в обитель сию, то она сперва хотела от сего воздержаться, уподобившись своему духовнику, человеку доброму, босоногому[55]. А тот отговаривал ее с вящей настойчивостью не уходить в наш монастырь, разглагольствуя о многих невзгодах: что они-де низринутся на нее вследствие бедности, каковую ей предстоит испытать, что она, мол, впадет в нетерпение, будет не радеть о божественной службе, если только взвалит на себя те обязанности, какие нынче за нее выполняют служанки. Однако она совершенно пренебрегла босоногим и его предостережениями, ради Бога отреклась от всего, что имела, пришла в сей монастырь, жила в добровольно принятой бедности и вела строгую, святую жизнь вплоть до конца своих дней. И как прежде она жила по обычаю мира в телесном довольстве, так в обители жила она в особенной строгости, и в этой великой суровости ей было мало строгости Ордена. Так у нее было неизменное обыкновение вливать ледяную воду в еду, прежде чем вкусить от нее. И от того иная пища становилась вовсе не пригодной к тому, чтобы смотреть на нее, не говоря уж о том, чтобы вкушать от нее. Еще же она упражняла себя исключительным образом в особенном благоговении и из-за этого становилась достойной того, что Господь наш являл ей многими способами Свою благодать.
При глубоком смирении ее отличало особенное послушание. В то время хор был еще весьма узким. Приоресса приказала ей оставить свой стул и назначила другое место, за алтарем. По этой причине у нее началось сильное искушение, и она сказала, что сие вызвало у нее большую скорбь, чем когда она уходила из дома и со двора [в монастырь]. Но всё же она была настолько послушна, что никогда не проронила против этого ни единого слова. И когда она сидела за алтарем, Господь наш обходился с ней по Своей благости. Порой ей казалось, что по хору разносится столь сладостный аромат, что его невозможно сравнить ни с одной из телесных вещей. А временами она видела хор наполненным таким ярким светом, что приходила от этого в немалое удивление.
Как-то раз ее назначили келаршей[56]. По этой причине она была весьма опечалена, ибо боялась, как бы суета не поколебала в ней благочестия. И тогда она отправилась в хор и вознесла жалобу нашему Господу. Тот утешил ее с великой любовью, сказав: «Меня обрящешь на всяком месте и за всяким делом». Сказанным она была изрядно утешена и с легким сердцем заступила на должность, Господь же наш сделался ей настолько близок и так милостиво с ней обращался, как едва ли обращался когда-нибудь с кем бы то ни было. Кроме того, она как-то раз узрела нашего Господа. Сей был Дитятей, вошел к сестрам в хор, и, когда они кланялись, Он их обнимал. Что же касается тех, что наклонялись недостаточно низко, то Он проходил мимо них, словно не мог до них дотянуться. Другой раз она увидала, как наша Владычица степенно и торжественно ходит по хору и кропит водой пару сестер, певших «Dignare»[57][58], а затем и прочих сестер из числа тех, что находились в хоре. Потом Владычица наша остановилась меж сестрами, что пели «Dignare», и стояла, покуда те не исполнили коллекту «Concede nos»[59][60]. Еще же она узрела конвент в великом сиянии, причем каждая из сестер, просвещенная Господом, была подобна кристаллу. Из увиденного она извлекла немалое утешение, обрела новую любовь ко всякой сестре по отдельности и просила нашего Господа послать конвенту сугубые дары благодати[61].
Особое благоговение она испытывала к XI тысячам дев[62]. Случилось же так, что провинциал[63] запретил нам петь о них гимн, как это у нас было принято [прежде]. И вот, когда наступил их праздник, пришло время заутрени и уже второй раз ударили в колокол, она увидала, как в хор явилась святая Урсула со всеми своими девицами. Все были празднично и нарядно одеты. Однако, после того как в начале заутрени в их честь не пропели, они, разгневанные и огорченные, повернулись и покинули хор. В дальнейшем мы никогда не опускали службы в их честь.
Впоследствии, когда наш Господь пожелал забрать ее из этого мира, ей явилась по Его Промыслу некая душа, удивительно чистая и прекрасная. Только на ступне у нее имелось темное пятнышко. Так было по причине того, что она не служила своему ангелу. Душа ей сообщила, что вскоре ей предстоит умереть и подняться с нею на небо. А спустя недолгое время она сподобилась блаженной кончины.
[III]
О блаженной сестре Элсбет Шеффлин[64]
Была у нас также одна блаженная молодая сестра, ее звали Элсбет Шеффлин. Господь наш щедро делился с нею Своей благодатью, так что ее житие зримо оповещало о себе с помощью добродетелей, священного делания и благодатных откровений. Благодать начала действовать в ней, когда она еще находилась в миру. Ибо она стяжала великое рвение к жизни духовной и была вынуждена добиваться ее с немалым трудом. Поскольку лукавый не смог ее отвратить от такой жизни, всячески противодействуя ей и искушая ее посредством родни, то он принялся ей угрожать через одного одержимого человека и говорил: «Только уйди в монастырь, уж я тебе отомщу!» Но она, исполнившись сердечной отвагой, сказала: «Стало быть, нужно решаться».
Когда она пришла в монастырь, Господь наш отдал ее лукавому духу в полную власть, дабы она была мучима многообразным и великим страданием, но чтобы души ее он не касался — не иначе, как это случилось и с блаженным Иовом, о котором читаем, что наш Господь по особой любви попустил, чтобы он был тяжко мучим нечистыми духами[65]. Тем самым Господь наш ее особо почтил. Ведь наибольшая похвала, какую только можно воздать доброму человеку в сем времени, это когда о нем говорят, что он — страждущий человек.
Первая невзгода из тех, что постигли ее, заключалась в том, что она испытала немало хлопот из-за отвратительных червей на своем теле. Сие было воистину невыносимо. Ее охватила столь тяжкая хворь, что временами она полдня лежала в бессилии. Поэтому за ней потянулась молва, думали, что она неизлечимо больна, и оттого она была весьма презираема. Сию невзгоду она испытала в первый же год после того, как ушла в эту обитель.
Но и потом лукавый дух по злобе своей не отступал от нее и наводил на нее страх то одним, то другим. Иногда она находила на своей постели, в спальне, ужей и подобных им пресмыкающихся. Как-то раз ее поставили келаршей, и к ней в погреб явился лукавый, но она его отважно прогнала. (Мы там установили распятие, чтобы у того было власти поменьше.) Еще же она часто подвергала себя самому суровому бичеванию[66]. Но пока она им занималась, лукавый доставлял ей немало хлопот. Порой он склонялся рядом с ней на колена, а затем бил ее изо всех сил и сверх всякой меры. Она соблюдала правила Ордена в каждом деле, начав подвизаться со всем тщанием сразу после того, как явилась в сей монастырь. Как написано выше, в первый год она сильно болела, но все-таки соблюдала молчание и из-за болезни редко его прерывала. Да и позже, во всякое время и на всяком месте, она говорила немного.
Она ревновала не только о великом, но радела также о малом. Никого из сестер не называла лишь собственным именем, но прибавляла к нему «сестра», даже если речь шла о ее сестрице по плоти. Кроме того, она выказывала особое тщание в благоговейной и усердной молитве. В то время, когда она была привратницей и у нее выдавалась свободная минутка, шла она в хор или читала молитву при вратах. Она никогда не делала ничего ради себя, и у нее ни с кем не было никаких внешних дел. Ее обращение со всеми сестрами было очень мягко и любезно, и она тщательно береглась от всякого веселия и празднословия. В любом деле было хорошо заметно, что она творит его с внутренним трепетом и изнутри любящего сердца. Слыша какие-то сплетни и не будучи в силах направить беседу к лучшему, она вставала и уходила, ибо хорошо понимала, что из-за них нарушается сердечный покой и любовь к Богу. В том, что ей велели, она была столь усердна, что нам нередко казалось, что ей сие не по силам.
Однажды конвент пребывал в скорби по причине войны[67], и сестры совместно творили молитву святой Маргарите[68]. А ей о том не было ведомо. Когда наступило время вечерней молитвы и она находилась на монастырском дворе, воссиял свет удивительной красоты, стремительный, как бы блеск молнии, и некоторые сестры его отчетливо видели, а равно внешние люди. Они испугались, что хор загорелся. Свет миновал, но сестры, его увидавшие, не знали, что бы он мог означать. Блаженная же сестра стала их спрашивать прямо-таки в каком-то неистовстве, какую молитву творил конвент. И ей было сказано: святой Маргарите. И тогда она распростерлась на полу перед всем конвентом посреди хора и сотворила ту же молитву. А когда хотела подняться, то оказалась столь слабой, что двум сестрам пришлось ее уводить. В оной слабости она оставалась XIII недель, и все думали, что она тяжко болеет. Впоследствии она сказала, что была наказана святой Маргаритой, поскольку не сотворила ей молитвы. Та явилась-де ей в столь ослепительном свете, что вынести его было сверх ее сил, и, кроме этой, никакой другой болезни у нее не было.
Как-то раз она сидела после вечерней молитвы в хоре, и тут, пройдя через хор, к ней подошел прехорошенький Мальчик. Когда он приблизился к ней, то она, увидав, что он такой славный, спросила: «Ах, мое милое дитя, кто ты?» Он же ответил ей с нежностью: «Аз и Троица — едино. И как сие истинно, так истинно то, что ты никогда не разлучишься со Мной».
А один раз ее определили на какую-то должность, но ей показалось, что исполнять эту должность у нее не было сил. И всё же подумалось ей: «Господи мой, вот мне хочется из любви быть послушной, как и Ты по любви пожелал быть послушным Отцу Своему в небесах». И когда, немного спустя, она пришла в хор на молитву, Господь наш склонился с большого креста, стоявшего слева, — низко-низко, прям к ней. И она уразумела из этого, сколь любезным нашему Господу было ее послушание.
Благодаря изрядной чистоте, в которой пребывало ее сердце, ей время от времени давалось узнать, сколь светло и ясно некоторые сестры стоят перед Богом. Как-то раз она была в трапезной на молитве, здесь же молилась блаженная сестра Элли фон Вурменхуссен[69]. И она узрела, что сия сестра Элли чиста, как кристалл. А потом она спросила у Элли, какую молитву та в это время творила. Элли ей отвечала, что в это время она по болезни ничего не могла делать, кроме как, смиренно склоняясь пред Господом, помышлять: «Господи мой, если бы я могла делать лишь то, что приятно Тебе, я бы то делала». И тогда она поняла, что Богу ее обращение было угодно.
Как-то раз она стояла на молитве в капелле и видела, как блаженная сестра Элли из Эльгау[70] преклонила колена перед прекрасным образом нашей Владычицы и что тело ее выше пояса было чисто и подобно кристаллу. А в чистоте ее тела она увидела свет. Сей был ясен и ярок, как сияние солнца. Свет этот двигался, как бы играя и радуясь в ней, и ей дано было познать, что то была душа оной Элли. И ей подумалось: «Блаженная сестрица, да благословит тебя Бог!» И подумалось далее: «Ах, я несчастная грешница! Как обстоит дело с моею душой?» Тотчас узрела она тело свое в той же чистоте и свою душу в той же ясности и игривом веселии, в каком видела упомянутую выше сестру. Сии созерцания у нее продолжались немалое время, и через них стяжала она изрядную радость. Благодать посещала ее после заутрени, и она оставалась в восхищении[71] до тех пор, пока конвент не отправлялся к столу... Но послушайте чудесное подтверждение духовного видения! В тот самый час средь сестер зашла речь о той благодати, каковой она удостоилась. Речь завела Элли из Эльгау, сестра из мирянок[72], бывшая исключительно добрым человеком. Когда же ее стали расспрашивать о благодати подробней, она сказала: «Не отрицаю, я так говорила, хотя мне о том никто не рассказывал». А оная блаженная сестра Элсбет Шеффлин имела в обители родную сестру, и та удивлялась, что бывшее ей откровение всем стало известно, и ругала ее, что она-де кому-то о нем разболтала. Но она той отвечала: «Я не перемолвилась нынче ни единым словечком ни с одним человеком и не сходила с этого самого места», — и уверяла, что она здесь ни при чем, открыто от всего отрекаясь. А родственница между тем приступила с расспросами к сестре Юци Шультасин[73]. Но и та, не желая ничего объяснять, всё отрицала, однако, некоторое время спустя, явилась к ней, от всего сердца расплакалась и сказала: «Я омрачена внутри себя из-за того, что говорила неправду. Что ты слышала об этом деле, случилось на самом деле. Но лишь Богу известно, как сие вышло наружу, ибо я не говорила о том ни одному человеку»[74].
Как сия избранная особа являла через святые дела, что в ее сердце горит божественная любовь, так она обнаружила это посредством любовной тоски и пламенных слов, которыми говорила о смерти. Когда она лежала на смертном одре, для нее надлежало пропеть сладкие словеса о Царстве Небесном. А по прошествии малого времени она изрекла, не скрывая желанья: «Ну вот, я приблизилась к смерти». И, удостоившись блаженной кончины, отошла из мира сего к блаженству в веках.
[IV]
Сестра Маргрет Виллин[75]
Любезный Господь, являющий в том Свое многообразное милосердие, что никому не умеет отказывать в Своей благодати, кто бы с подлинной ревностью ни домогался ее, обнаружил сие особенным образом на одной из наших сестер, которую звали Маргрет Виллин. [Уже] в юные годы ее житие было столь светло и строго, что говорили, ей-де в обители никто не подобен. Когда она была еще достаточно молода, Господь наш даровал ей ту благодать, что она полностью презрела свою прежнюю жизнь и вполне обратилась к тому, что от Бога. Сие случилось в столь краткое время, что сестры из-за этого пришли в удивление. И стала она проводить такое строгое житие, что никто в обители с ней не мог бы сравниться.
Строгость орденских правил, прилежно соблюдаемых ею, была ей недостаточна. И она утруждала себя намного сильней, так что всего мы не можем выразить словом. От всякого сообщества она отреклась добровольно, откровенно пренебрегая разговорным окном[76] да и любым человеком из внешнего мира. Даже по отношению к собственному брату, бывшему в нашем же Ордене, держалась словно чужая. Она почти всё время молчала, и от нее едва ли можно было добиться хотя бы единого слова. Подушка у нее была из ивовых прутьев, а подстилка — из хвороста под ветхим сукном. Ложем, на котором она возлежала, была целая куча камней, достаточная, чтобы ими вымостить пол. Носила же власяницу с серыми пуговицами, тяжелую цепь из железа вокруг всего тела. Между днем и ночью трижды подвергала себя бичеванию плеткой, которую специально для того изготовила. Вкушала мало еды и пила редко вино. Но если всё же пила, то мешала с водой, дабы вино утратило силу. Она также прилежно бодрствовала, и казалось, что едва ли спала хотя бы одну-единую стражу[77].
Как-то раз у нее было виденье, и ей показалось, что нашего Господа волокут через спальню, как с Ним поступили евреи, когда Он был [ими] схвачен. Это было настолько печальное зрелище, что оно глубоко пронзило ей сердце. В сей час ей уже никогда не хотелось оставаться в постели. После того, как вечером читали молитву, она ложилась соснуть, но вставала после первого сна, когда некоторые сестры еще не ложились, и молилась в спальне до открытия хора и затем оставалась в нем после заутрени. Когда было холодно, она обматывалась своим покрывалом для сна и вовсе не выходила из хора. Иногда же напяливала на голову капюшон, а поверх него повязывала что-то вроде вуали и так частенько ходила целыми днями, завешенная ниже бровей. Как-то раз она прилегла перед службой первого часа[78]. Во время же службы перед ней предстал наш Господь и сказал: «В сей час Я стоял на судилище, а ты тут лежишь и храпишь!..» Если звонили к работе, она быстро шла в мастерскую и прилежно пряла и, что бы там ни случалось, никогда не поднимала очей, и из-за великого благоговения у нее по щекам текли слезы, и притом в изобилии. Едва заслышав первые удары колокола, она сразу уходила обратно в хор. Летом, после застольного благословения, клала земные поклоны перед каждым из образов в хоре и затем, улегшись на свою подстилку из хвороста, отдыхала до девятого часа. Она упражняла себя также и в том, что никогда не смотрела из окон. Время от времени молодые сестры подвергали ее испытанию, делая вид, что узрели нечто чудесное, но она никогда не поднимала своего взора.
Столь строгую жизнь проводила она без какой-либо особой отрады, так, чтобы установить себе цель и подумать: «Продержись хотя бы до завтра!» Когда ее порой осуждали из-за строгости жизни, она говорила: «Я должна это делать, ведь если хоть что-нибудь опущу, то вскоре всё брошу». Поскольку у нее не было телесной отрады, Господь наш частенько баловал ее Собою Самим, особенно же Своим любезным присутствием — ибо Он с нами неизменно в хоре: как Бог и как человек. Посему у нее и было обыкновение в нем оставаться, если только она не должна была находиться среди сестер.
Поделиться книгой: