Помоги проекту - поделись книгой:
Об этом Боге и Господине с определенностью ясно лишь то, что Он является самостоятельной сущностью, что Он вечен, без до и потом, прост, неизменен и представляет Собой бестелесный, сущностный Дух, чья сущность есть Его жизнь и Его действие[281], чей сущий разум знает все вещи в Себе Самом и Собою Самим и чья сущность сама по себе есть веселье и бесконечная радость. Он — сверхъестественное, неизъяснимое, чреватое наслаждением блаженство для Себя Самого, а также для тех, кто желает приобщиться Ему созерцательным образом».
Дочь возвела очи горе и сказала: «О, об этом радостно слышать, ибо сие трогает сердце и возводит дух sursum[282], высоко над собою самим. Посему, любезный отче, расскажите мне об этом побольше».
Он сказал: «Послушай, божественная сущность, о которой следует речь, — это такая разумная субстанция, которую саму по себе смертное око увидеть не может. Но Бога можно хорошо разглядеть по Его действиям, подобно тому, как доброго мастера можно узнать по делам, ибо, как изрек Павел, “Творения суть как бы некое зеркало, спекулум, в коем отражается Бог”[283], и потому такое познание называется спекуляцией.
Давай же ненадолго остановимся здесь, давай, спекулируя, рассмотрим возвышенного и достойного Мастера по тому, что Он сделал! Посмотри над собой и окрест себя в четыре конца этого мира: как широко, как высоко прекрасное небо в его быстром беге, сколь благородно Мастер украсил его семью планетами, и каждая из них, за исключением разве что только Луны, гораздо больше всего царства земного, как оно убрано бесконечным числом ясных звезд. Ах, вот прекрасное солнце, не закрытое облаками, весело воссияло в летнюю пору: оно равномерно раздаст по земле плоды и всякие блага! Прорастут листья и травы и радостно засмеются цветы! Лес, пустошь, долина огласятся сладостным пением соловья и других малых птах! Все звери, заключенные суровой зимой, выйдут наружу и начнут, радуясь, спариваться! В блаженной радости возвеселится стар и млад средь людей! Ах, Боже милостивый, коль скоро Ты так чуден в сотворенном Тобою, то как же Ты прекрасен и дивен Сам по Себе!
Гляди дальше, прошу я тебя, и посмотри на четыре стихии: землю, воду, воздух, огонь[284] и на всякие чудеса, которые в них обретаются во всем их несходстве: среди людей, зверей, птиц, рыб и дивных обитателей моря, — все вместе они восклицают и вопиют: хвала и слава безграничной и чудесной непомерности, сущей в Тебе! Господи, кто все это содержит и кто все это питает? Ты печешься обо всем и о каждом, как кому подобает, о великом и малом, о богатом и бедном! Ты, Боже, Ты делаешь это! Ты, Боже, — воистину Бог!
Ну, так вот, государыня дочь, ты обрела своего Бога, Которого твое сердце долго искало. Посмотри теперь ввысь: играющими очами, смеющимся ликом и резвящимся сердцем. Воззри на Него и обними бесконечно распростертыми дланями твоей души и твоего разума, воздай Ему благодарность и честь, высокородному Князю всей твари... Погляди-ка, из такого созерцания в восприимчивом человеке вскоре возникнет сердечное ликование. Ликование — это радость, которую нельзя выразить никаким языком, но которая изливается в сердце и в душу и мощно пронизывает их.
Ах, посмотри, нынче я в себе самом примечаю, хочется мне того или нет, что уста души моей отверзлись к тебе, и вот я должен опять, Богу во славу, открывать нечто из того потаенного, что скрыто во мне, о чем я никогда не рассказывал ни единому человеку. Послушай, знал я одного проповедника — в самом начале его пути и потом не меньше десяти лет по два раза на дню, утром и вечером, в него вливалась обильная благодать, и она длилась столько, сколько продолжается пара вигилий[285]. В течение этого времени он так глубоко погружался в Бога, Вечную Премудрость, что не умел о том и поведать, а меж тем он любовно беседовал с Богом, затем горестно воздыхал, потом бурно рыдал, иногда же беззвучно смеялся. С ним зачастую случалось, что он как бы парил в воздусях, плавая между временем и вечностью, в глубокой пучине бездонных тайн Божьих. Из-за этого его сердце было так переполнено, что порою, когда оно бушевало, проповедник возлагал на него руку и говорил: “Увы, сердце мое, что же будет ныне с тобою!”
Один раз ему было явлено, что сердце Отцово — как бы духовным образом, несказанно — нежно склонилось к его сердцу (при этом между ними ничего не осталось), его же сердце жадно потянулось вверх, к сердцу Отца, и ему показалось, что сердце Отцово любовно и без-образно изрекло в его сердце Вечную Мудрость. В духовном ликовании он начал радостно говорить: “Вот, мой любезный Возлюбленный, я обнажаю сердце мое и, в простой обнаженности от всяческой твари, обнимаю Твое без-образное Божество. Ты — Любовь превыше всякой любви! Даже величайшей любви того, кто в этом времени любит, приходится мириться, когда она любит, с различием и разделением на любящего и любимого; а Ты, бездонная полнота всякой любви, изольешься в сердце любимого и вольешься в сущность души, обнаженное Всё во всем, так что у любимого не останется незатронутой ни одна его часть, но любовно объединится с Тем, Кто его любит”».
Дочь сказала: «Ах, Боже, сколь велика сия благодать, когда человек в ликовании столь глубоко погружается в Бога! Мне хотелось бы узнать, это ль высшее или нет?» Служитель ответил: «Нет, это всего только манящее предварение к тому, чтобы войти в существенное поглощение». Она спросила: «Что Вы зовете существенным, а что несущественным?» Он отвечал: «Существенным я именую того человека, кто благим, постоянным деланием стяжал добродетели, так что в состоянии высшего благородства они стали ему вожделенны и в нем постоянны, подобно тому, как в Солнце неизменно пребывает сияние. А несущественным я именую того, кому свет добродетели светит непостоянно и несовершенно, будучи как бы одолженным, наподобие света Луны. Однажды испытанная благодатная радость манит дух несущественного человека, и он ею хотел бы обладать постоянно. Как дарование благодати в нем рождает веселие, так ее отъятие порождает в нем печаль и смятение. Такому человеку претит посвящать себя прочим делам, и сие я хочу тебе показать.
Как-то случилось, что Служитель направлялся в дом капитула, и его сердце было полно ликующей божественной радостью. Но явился привратник и вызвал его ко вратам, к некой пожелавшей исповедаться жене. Он с досадой отвлекся от внутренней радости, сурово обратился к привратнику и велел ему отослать ее к кому-то другому, он-де не желает сейчас принимать у нее исповеди. Сердце той жены было обременено неким грехом, она сказала, что доверяет только ему, что он один ее сможет утешить, и не хотела исповедоваться никому, кроме него. Поскольку Служитель не пожелал приходить, она разрыдалась от охватившей ее сердечной печали, побрела горестно прочь и, пристроившись где-то в укромном углу, еще долго плакала... Меж тем Бог немедленно отнял у Служителя исполненную радости благодать, и его сердце стало твердым, подобно кремню. А так как ему захотелось узнать, что сие означает, Бог ответил ему: “Посмотри, раз ты прогнал от себя бедную жену с опечаленным сердцем, не утешив его, то и Я отнял у тебя Мою божественную благодать”. Служитель глубоко вздохнул, хлопнул себя по груди, бросился ко вратам и, не найдя там жены, принялся горевать. Забегал в поисках и привратник. Когда он ее отыскал сидящей и плачущей и она вернулась к вратам, Служитель с любовью принял ее, милостиво утешил ее печальное сердце, а затем, оставив ее, пошел в дом капитула. В тот же миг ему явился милостивый Господь со Своей божественной радостью, как все было и раньше».
Тогда дочь сказала: «Кому Бог даровал сию исполненную ликования радость, тот смог бы вынести любые страдания». Служитель ответил: «Увы, впоследствии это пришлось зарабатывать великим страданием. Наконец, когда все было уже позади и Бог посчитал, что время настало, сия ликующая благодать к нему вернулась опять и оставалась с ним постоянно. И был ли он дома или в отъезде, среди людей или без них, в бане либо за трапезой — благодать оставалась неизменной, но она в нем была внутренним образом, а не внешним».
Глава LI
Разъяснение, где есть Бог и как есть Бог
Добрая дочь сказала: «Государь, теперь мне стало понятно, чем является Бог. Но мне хотелось бы разузнать, где Бог обретается». Служитель ответил: «Тогда послушай вот что.
Учителя говорят, что у Бога нет
Итак, отвори свои сокровенные очи, посмотри, как умеешь, на бытие, взятое в его простой чистоте, и ты сразу увидишь, что оно ни от кого [не имеет начала], не имеет ни до, ни потом, что оно неизменно внутри и снаружи, ибо является простым бытием. Ты также заметишь, что оно в наибольшей мере действительно, все проницая, всегда всему соприсутствует, что оно самое совершенное из всего, что в нем нет недостатков и перемен, ибо оно едино-Единое в препростой наготе[292]. Сия истина столь очевидна для просвещенных умов, что они ничего иного даже не могут помыслить, ибо одно доказует и предполагает другое: поскольку сие бытие просто, ему необходимо пристало быть первым, вечным и не быть от кого-то, а так как оно первое, вечное и простое, ему надлежит всегда всему соприсутствовать. Оно обретается в наивысшем совершенстве и наивысшей же простоте, к нему ничего не может прибавиться, и от него ничего не может отняться.
Если только сумеешь понять, что я поведал тебе о нагом Божестве, то будешь в надлежащей мере наставлена в непостижимом свете тайной божественной Истины. Оное чистое простое бытие есть высшая Первопричина всякого предметного бытия; всему соприсутствуя (притом особенным образом), оно обнимает собой всякое временное становление, как начало, так и конец всякой вещи. Потому-то один учитель и говорит: “Бог есть замкнутый круг, центр этого круга повсюду, а его окружность нигде”»[293].
Дочь сказала: «Хвала Богу! Насколько возможно, я наставлена в том, что такое есть Бог и где Бог обретается, а теперь мне хотелось бы знать, как Он может быть совершенно простым и при этом троичным».
Он начал [говорить] и сказал: «Всякое бытие — чем оно проще само по себе, тем разнообразнее в своей могучей способности. Что ничего не имеет, ничего и не даст, а что много имеет, то и дать может многое. Раньше уже говорилось о втекающем и через край перетекающем Благе, каковым Бог является Сам по Себе. Его бесконечная и сверхъестественная благостыня понуждает Его, чтобы Он восхотел свободно разделиться из Себя и в Себе, не желая быть одному. Ну, и поневоле понадобилось, чтобы у вышнего Блага было высшее и предельное истечение Себя Самого. Но оно не будет таким, если только не происходит во всякий момент, не является внутренним и субстанциальным, личностным и естественным, не случается необходимым образом без принуждения, если оно не бесконечно и не совершенно. Все же прочие истечения — во времени, в области тварного — суть отблеск вечного истечения бесконечной божественной благостыни. Учителя говорят, что в истечении твари из Первопричины есть круговое замыкание конца на начало, ибо, как истечение Лиц из Бога является прообразом происхождения творения, так оно является и прологом возвращения творения в Бога[294].
Но приметь и различие между истечением творений и истечением Бога. Ибо, поскольку творения имеют раздельное бытие, постольку то, что ими дается и что изливается ими, тоже умеренно и частично. В качестве отца человек дает своему сыну, когда тот рождается, частицу своего бытия, но целиком и без остатка он ему того не дает, чем является сам, ибо и сам он есть частичное благо. Что же касается божественного истечения, то известно, что оно гораздо внутренней и благородней, соответствуя величине того блага, коим является Бог, бесконечно превышающий всякое прочее благо. Из этого по необходимости следует, что Его истечение соразмерно Его бытию, а сие невозможно, если истечение Его бытия происходит не личностным образом[295].
Если сумеешь посмотреть просветленным оком и узреть чистейшую благостыню вышнего Блага, она же по сути своей есть постоянное и деятельное начало того, чтобы возлюбить себя самого естественно и добровольно[296], то увидишь изобильное, сверхъестественное излияние Слова из Отца, Коего порождением и говорением произнесена и дана всякая вещь. Ты также увидишь, как в верховном Благе и в вышнем истечении необходимым образом возникает пресвятая Троица: Отец, Сын, Святой Дух. Поскольку высшее истечение происходит из верховной сущностной благостыни, то в истекающей Троице должны быть вышняя, предельно общая сущность, высшее тождество и самостоятельность бытия; Лица имеют их во внутри остающемся истечении вовне, в соответствии с нечленимой субстанцией и неделимым всемогуществом трех Лиц в Божестве».
Дочь сказала: «Воистину, я плаваю в Божестве, подобно орлу в воздухе!» Служитель ответил: «Того, как Троица божественных Лиц может пребывать в единстве единого бытия, никто не способен выразить словом. Святой Августин говорит (насколько об этом вообще можно судить), что Отец есть начало всякой божественности Сына и Духа, в Их Лицах и Их бытии[297]. И Дионисий глаголет, что в Отце — истечение Божества, или источник, и этот источник естественно изливается в прозябающем Слове, Оно же является Сыном [Отца] по природе; источник изливается также в любвеобильной щедрости воли[298], и это есть Святой Дух.
Сей скрытый смысл нам раскрывает и выявляет для нас ясный свет, святой Фома, возлюбленный учитель, он говорит: “При излиянии Слова из Отцова сердца и разума должно случиться вот что: обращаясь в Своем светоносном познании к Своему же божественному бытию, Бог взирает на Себя Самого. Если бы в разуме Отчем предметом познания было не божественное бытие, тогда зачатое Слово не могло бы быть Богом, но было бы тварью”[299]. И это было бы неверно. А так, будучи из божественного бытия, Оно — божественного бытия. Взор, брошенный на себя божественным бытием в разуме Отчем, заключается в образовании природного подобья себе, иначе бы Слово не было Сыном. Здесь мы имеем единство бытия и нетождество Лиц. И дабы надежно засвидетельствовать такое различие, прорек высоко парящий орел, святой Иоанн: “Слово было в начале у Бога”[300].
Излияние же Духа надлежит разуметь так, что субстанция божественного разума представляет собою познание, а оно по своей форме, содержащейся в разуме, должно обладать тою наклонностью, чтобы устремляться к предмету познания. Сия наклонность есть воля, чье влечение заключается в том, чтобы искать удовольствия в лучшем. При этом также заметь, что предмет, коим является Возлюбленный в Любящем, состоит не в подобии форме [того или иного] естества, в отличие от предмета разума в свете познания. Поскольку Слово истекает из взора Отца в смысле естественной формы, в личном различии, то сие истечение из Отца именуется рождением; поскольку же способ истечения воли и любви не таков — когда в ходе любовного излияния истекает третье Лицо от обоих: Отца и Его образа, [Сына,] оттиснутого изнутри сокровенной бездны Отца, — постольку третье Лицо не может называться ни “рожденным”, ни “Сыном”. А так как любовь разумно и духовно обретается в воле в качестве склонности или любовной связи между любящим и тем, что любящий любит, то третье Лицо несет в себе то начало, которое напоминает собой любовное движение воли, почему это Лицо и именуется “Духом”. Здесь человек преображается божественным светом, причем столь таинственным образом, что сего никто заметить не может, разве что тот, кто сие пережил».
Дочь сказала: «Ах, государь, сколь возвышенно учение Христово! Между тем встречаются некоторые наделенные разумом люди, которые отрицают все то, что здесь говорилось о Боге. Они считают, что если кто-то хочет взойти к наивысшему, то для того досадной помехой становится Бог. Такому человеку нужно отречься от Бога и отказаться от Духа[301], ему также следует обернуться спиной ко всем созерцаниям и обратиться к той лишь сияющей истине, каковой он является сам для себя».
Служитель ответил: «Учение сие, по общему мнению, ложно. Потому оставайся к нему непричастной и выслушай, чего держится в этой связи христианская вера. Вообще говоря, под Богом разумеют Господа целого мира, Который не оставляет без наказанья ни одного злого и без награды ни одного доброго дела. Кто совершает грехи, для того Бог — Бог беспощадный, как говорит добрый Иов: “Я всегда боялся Бога, как мореходы боятся высоких волн”;[302] кто служит Богу, помышляя о великой награде, тот имеет великого Бога, способного велико его наградить. Но кто преуспел в делании и познании, исторг из себя, посредством многократного умирания, всякое ненавидимое Богом несовершенство и всегда служит Богу с любовью, тот не принимает в своем сердце Бога как Бога в означенном смысле. Он, воистину, обезбожен, свободен от Бога, возлюбив Его как любезного сердцу Возлюбленного, ибо у него отпал рабский страх, как сказано Павлом...[303] Вот так у божественного человека Бог остается подлинно Богом и Господом, хотя человек и пребывает свободным от Бога в том, грубом смысле, ибо он постиг наивысшее[304].
А вот как человеку надобно быть обездушенным, стать свободным от духа, послушай о различии. Уже с самого начала уяснив себе, что он — тварь, составленная из тела и души и что тело смертно, а душа — вечный дух, человек прощается с телом, со всем его скотством и, обратившись к духу, подчиняет ему [свое] тело. Все его действие направлено внутренним рассуждением на сверхсущественный Дух: как бы Его обнаружить, как Его обрести и свой дух объединить с этим Духом. Таких людей называют духовными, святыми людьми. И вот, когда человек начинает подвизаться в делании и затем длительное время в нем упражняется, а сверхъестественный Дух постоянно играет пред ним, но его никак не удается стяжать, тогда, сознавая свое бессилие, сотворенный дух начинает отдавать себя до конца, в отказе от собственной самости, вечной божественной силе и, презирая свое, устремляться от себя самого в непомерность вышнего Бытия. В такой-то охваченности дух приходит как бы в забвение и к утрате себя самого, как сказал Павел: “Уже не я живу”[305], и как Христос говорил: “Блаженны нищие духом”[306]. Таким образом, дух оставляется в своем существе, хотя и становится обездушенным, в смысле утраты свойств, которыми некогда обладал.
Еще мне хотелось бы тебе рассказать о различии между чистой истиной и сомнительными видениями предметов, подлежащих познанию. Не опосредованное ничем созерцание обнаженного Божества несет в себе, без всякого сомнения, подлинную и чистую истину. В какой мере видение разумно, без-образно, чем больше похоже на такое, неопосредованное созерцание, настолько оно благородней. Иные из пророков имели весьма красочные и образные видения, как, например, Иеремия и прочие. Подобные видения еще часто бывают у тайных Божьих друзей — в бодрствовании ли или во сне, в тихом покое и отрешенности от внешних чувств. Один учитель сказал, что некоторым людям явление ангелов чаще бывает во сне, нежели наяву, ибо во сне человек в большей мере спокоен и избавлен от воздействий разнообразной внешней действительности, чем это бывает при бодрствовании[307].
Но когда видение, бывшее у кого-то во сне, может и должно называться истинным видением (так в Ветхом Завете королю Фараону снилось о семи тучных и семи тощих коровах[308], и Священное Писание рассказывает о многих подобных же снах), и как здесь отличить правду [от вымысла] (ведь сны в большинстве случаев лгут, хотя, несомненно, время от времени открывают и истину), — об этом тебе нужно узнать, прочитав, что пишет святой Августин о своей святой матери. Она ему говорила, что у нее от Бога есть такой дар: когда ей что-либо сообщается Богом в глубоком сне или же полусне, то ей вместе с тем изнутри дается и различение, дабы правильно распознать, был ли то обыкновенный сон, которому вовсе не следует верить, или то было видение в образах, и ему надлежит доверять[309]. Кому Бог дарует такую благодать [различения], тот легко с этим может управиться. Но никто не сумеет поведать об этом кому-либо другому в словах; уразумеет лишь тот, кто оное испытал».
Глава LII
О высшем парении наделенного опытом разумного духа
Мудрая дочь говорила: «Я ничего не хотела бы выяснить с той же охотой из сочинений [отцов], как возвышенное истолкование того, где и каким образом, в глубочайшей бездонности [Божьей], познанию испытанного в духовном делании человека надлежит прийти к своей высшей цели, но выяснить так, чтобы добиться согласия между жизненным опытом и изложенными в сих сочинениях мнениями». Тогда Служитель извлек из писаний разумный ответ, и в нем, в соответствии с его скрытым смыслом, говорилось вот что:
«Всякий человек высокого рода примеряет к себе в совершенной невозмутимости духа слово, которое исполнено глубокого смысла и изречено вечным Сыном в Евангелии: “Где Я, там должен быть и служащий Мне”[310]. Кто не убоялся этого самого
Ну, а где обретается оное
Чтобы сие уразуметь еще лучше, тебе надобно знать, что в исполненном образами свете божественного единства обретается неизбывное начало истечения Лиц из всемогущего вечного Божества, ведь троица Лиц — в единстве природы, и единство природы — в троице Лиц. Единица имеет Свое осуществление в Троице, а Троица имеет Свою возможность в Единице, как глаголет святой Августин в книге “О Троице”[312]. Троица Лиц заключает в себе Единицу как свою природную сущность. Посему каждое из Лиц — это Бог, а в смысле простоты [Своего] естества — Божество. Единица сияет по-разному в Троице, но Троица, непрестанно сворачиваясь, просто сияет в Единице, ибо Сия Троицу просто в себе заключает. Отец есть начало для Сына, Сын же есть истечение, вечно истекающее в качестве Лица из Отца и в Нем остающееся, имея с Ним единую сущность. Отец и Сын изливают Свой Дух. Единица, будучи сущностью, в которой случилось первое истечение, является тою же сущностью для всей троицы Лиц. Но как Троица может быть Единицей — Троица Единицей в единстве природы и, тем не менее, Троицей помимо Единицы — сего невозможно изречь по причине простоты глубокого [божественного] основания.
Сюда, в сверхразумное
Сия обнаженная Единица есть темная тишина и спокойный покой. Его никто не может уразуметь, разве что тот, в ком Единица воссияла Своей самобытностью. Из тихого покоя сияет подлинная свобода, лишенная всякого зла, ибо она рождает себя в самоотверженном возрождении. Здесь же сияет и сокровенная истина без всякой неправды, она рождает себя в разоблачении облаченной наготы и чистоты. Ибо здесь дух очищается от темного света, сопутствующего ему в человеке, дабы ему открылись [все] вещи. Он очищается от темного света, поскольку вновь обретает себя — и при этом в более подлинном виде, в сравнении с тем, в каком обретался доселе в смешении с тем самым светом, как сказал Павел: “Живу я, но уже не я”[315]. Вот как разоблачается он, становясь безвидным в безвидности простой божественной сущности, излучающейся во всякую вещь в простой тишине. Там, в простом безвидном виде [сей сущности] ускользает от взора различие Лиц, остающееся, если Лица брать по отдельности. Как говорится в писаниях, ни Лицо Отца, взятое отдельно, ни Лицо Сына, ни Духа Святого, взятые по отдельности, не сообщают блаженства. Три Лица, пребывающие в единстве сущности, — вот это блаженство![316] Такова сущность трех Лиц в Их естестве, дающая по благодати бытие всем творениям. Она заключает в себе образ всякой вещи просто и сущностным способом. Поскольку исполненный образов свет бережет свое естество, то вещи обретаются в нем в соответствии с его существом, а не в случайном разнообразии образов. Так как он просвещает собою все вещи, то обладает свойствами света. И так-то в сущности, в сущей [в ней] тишине сияют все вещи, в соответствии с простотой оной сущности.
Это самое, умозримое
И вот, когда дух в забвении себя самого до конца вселяется в сию ясную светоносную тьму, то, как говорит святой Бернард, он утрачивает любое препятствие и всякое свойство[317]. Это случается в меньшей или большей мере, в соответствии с тем, обретается ли дух в теле или удалился из тела и от себя самого в [Бога]. Такая утрата собственной самости — Божьего рода, ведь Бог для духа, по слову Писания, становится всем[318]. Но в этом погружении дух исчезает не полностью. Он обретает некие свойства Божества, хотя не становится Богом по естеству. То, что с ним происходит, случается по благодати, ибо он — нечто, сотворенное из ничего, и таковым пребудет во веки. Насколько можно судить, в утрате себя самого, охваченности [Богом] от него отступает досаждающее сомнениями удивление перед этой утратой. В бытии [Божием] он лишается своей самости в забвении себя самого[319], ибо, если судить в согласии с общим мнением, дух, сверх своих природных возможностей, возводится, посредством силы лучащейся светом божественной сущности, в наготу оного Ничто[320]. Такая нагота совершенно свободна от твари, в себе же самой она обладает особым способом [бытия] в соответствии с собственной сущностью. Этот способ без способа есть сущность [божественных] Лиц. Согласно основательному разумению, Они ее заключают в Себе препростым способом как Свое естество. Итак, познание, как сказано, лишает дух себя самого. Это случается в Ничто единения, в соответствии с непостижимым познанием сего Ничто, лишенного представления о себе. Дух лишается себя в утрате себя самого и в забвении всего. Такое с ним приключилось, едва он сам по себе отвернулся от того, что возник сам, и возникли все вещи, к тому, когда в чистом ничто еще ничего не возникло[321].
В этих-то диких горах сверхбожественного
Дочь сказала: «О, чудо! Как этого можно достичь?» Служитель ответил: «Предоставлю ответить на этот вопрос просветленному Дионисию, он говорит своему ученику так: “Хочешь ли подняться в сокровенную тайну, тогда смелей восходи ввысь в простое единство, отбросив внешние, внутренние чувства и действие, присущее разуму, все видимое и невидимое, бытие и небытие; в него ты должен прорваться, отказавшись от знания, в молчание, высшее всякого бытия и науки всех мастеров, в нагом восхищении бездонного, простого и чистого разума в отсвет божественной темноты. Здесь должны быть все оковы раскованы и все вещи должны быть покинуты, ибо в сверхсущественной Троице сверхбожественного Божества, на сокровенной, сверхнепознаваемой, сверхсияющей, наивысочайшей вершине, в немом молчании слышны чудеса, слышатся новые, отрешенные от земного, неизменные чудеса — в сверхсветлой сумрачной тьме, каковая является сверхъясным светлым сиянием, в котором просветляется все и которое переполняет невидимый разум непознанными, незримыми и сверхъяркими светами”[324]».
Глава LIII
Завершение повествования сей книги краткими и простыми словами
Дочь сказала: «Ах, государь, исходя из того и другого: своего собственного основания и Священного Писания, Вы ведете речь — причем с таким знанием дела и столь строго сообразуясь с христианским учением — о таинственности обнаженного Божества, истечении и обратном течении духа. Не могли бы Вы набросать свои сокровенные мысли, снабдив их наглядными сравнениями, как разумеете сами, дабы мне их лучше понять? Я также хотела бы, чтобы Вы представили мне кратко и образно те возвышенные мысли, которые раньше изъясняли подробно и тщательно, да закрепятся они крепче в моем слабом уме».
Служитель ответил: «Как в образах представить без-образное и как зримо явить лишенное зримого вида, то, что выше всякого помысла и всякого человеческого разумения? Ибо в тысячу раз неподобней, чем подобней, выдаваемое за подобие. Но, дабы изгнать образы образами, я красочно и уснащенной сравнениями речью раскрою тебе, насколько возможно, те же самые лишенные образов мысли, как их надлежит правильно понимать, и завершу краткими словами долгую речь.
Итак, слушай же. Один мудрый учитель сказал, что Бог, если Его взять в Его Божестве, есть как бы обширнейший круг, коего центр находится всюду, а окружность нигде[325]. Теперь представь себе такой образ: если бросить с размаху камень в покойно стоящую воду, то на воде появится круг. Своей силой он породит другой, а тот, в свою очередь, следующий. Как далеко распространятся круги, зависит от силы первого броска. Она может быть столь велика, что круги пройдут по всей водной глади. Пусть первый круг для тебя станет образом. Это могущая сила божественного естества во Отце, каковая не имеет границ. По подобию себе она родит еще один круг как Лицо, это Сын. Два круга породят третий круг, Дух Того и Другого, равно вечный, равно всесильный. Так три круга означают Отца, Сына и Духа Святого. В сей глубокой бездонности божественное естество во Отце произносит и рождает Слово как Личность, воспринявшее на себя природу человечества. Своей сущностью, впрочем, Оно остается в Отце.
Кто захочет представить сие в виде картинки, тот да возьмет форму какого-нибудь человека, из глубочайшего основания сердца которого возникает подобный же образ, да еще так, что он непрестанно взирает на свое основание и устремлен к нему в попятном движении[326]. Это духовное сверхсущественное порождение является совершенной причиной, из которой производятся все вещи и духи к своему естественному бытию. Высший сверхсущественный Дух облагородил человека тем, что сияет ему из вечного Своего Божества. И это есть образ Божий в разумной душе, каковой тоже вечен. Вот почему из большего круга, означающего вечное Божество, истекают, если обратиться к приведенному сравнению, малые круги. Они могут означать возвышенное благородство разума подобных существ.
Но попадаются некоторые люди, которые пагубно отвращаются от сего разумного благородства. Они прикрывают [в себе] оный сияющий образ и обращаются к телесным радостям дольнего мира, и, когда полагают, что счастье в руках, приходит лютая смерть и всему полагает конец. Разумный же человек благодаря светозарной искре в душе обращается к тому, что вечно и из чего он истек. Распрощавшись со всяким творением, он начинает держаться лишь вечной Истины.
А теперь с помощью отдельных картин рассмотри, как в правильном порядке происходит попятное течение духа. Первая картина представляет свободный уход от радостей мира и греховных изъянов ради того, чтобы обратиться мощным движением к Богу: в усердной молитве, отрешенности от земного и в благочестивых, осмотрительных упражнениях, направленных на подчинение тела духу. Другая картина являет, как добровольно и терпеливо предлагать себя в полной готовности к претерпеванию всяческих бесконечно многих невзгод, уготованных Богом либо виной которым стало творение. Третья картина показывает, как надлежит запечатлевать в себе страдания Христовы, Его сладостное наставление, приветливый нрав и чистую жизнь, которые Он нам предъявил, дабы в том Ему следовать и с Его помощью немало преуспевать. После этого, отложив внешнее попечение, надобно себя утвердить могучим и властным бесстрастием в спокойствии духа, как будто ты помер сам для себя. Не надо к чему-либо стремиться и ни о чем помышлять, разве только о чести и славе Христовой и Его Отца в небесах, а также о том, чтобы смиренно держаться со всеми людьми, как с друзьями, так и с врагами.
После сего обученный человек достигает освобождения от внешних чувств, чрезмерно деятельных в своем проявлении. Дух же приходит в отказе от присущих ему высших сил — высокомерных в своем естестве — к сверхъестественной восприимчивости. Тогда, утратив назойливое естество, дух прорывается дальше внутрь круга, обозначающего вечное Божество, и обретает изобилующее духовное совершенство. Высшее богатство духа, в его собственной форме, заключается в том, что он, несмотря на свою дряхлую тяжесть, воспаряет с помощью божественной силы к просветленному знанию, ощущает неудержимый прилив небесной отрады. Он способен созерцать вещи в их сокровенном и разумно их объяснять, руководствуясь правильным различением. Он находится в Сыне как надлежащим образом освобожденный чрез Сына, впрочем, пока еще обретаясь как бы в исходе из пристального созерцания вещей в соответствии с их собственным естеством. Это уместно назвать переходом, свершаемым духом. Он — над временем и пространством, иссякнув в любвеобильном созерцании в Боге.
Кто же ныне сумеет продвинуться дальше и кому Бог захочет оказать особую помощь, даровав мощное восхищение (какое даровал святому Павлу, что, по слову святого Бернарда, еще и теперь может случиться[327]), того тварный дух будет охвачен сверхсущественным Духом и возведен туда, куда своей собственной силой он не смог бы добраться. Восхищение отымет у него образы, формы, всякую множественность. Он позабудет о себе самом и о всем, будучи возведен вкупе с троицей Лиц в бездну обретающейся в ней простоты, где, в соответствии с высшей истиной, насладится блаженством. Тут больше не будет ни борьбы, ни стремлений, ибо, как дальше изложено посредством картин[328], начало и конец стали Единым, и дух, лишившись себя, стал одним с этим Единым. А каким бывает оное восхищение, случающееся в сем времени с тем или иным человеком, длится ли оно долго или не долго, слабо иль сильно человек в этом времени бывает восхищен выше всякого времени, лишен себя самого и перенесен в без-образную Единицу — о том с добрым различением написано выше.
Государыня дочь, заметь себе только, что все эти нарисованные [мною] картинки и истолкованные образные выражения столь же далеки от без-образной Истины и так на нее не похожи, как черный арап не похож на прекрасное солнце. И это — из-за без-образной, непостижимой простоты указанной Истины».
Благоговейно возведя очи горе, дочь сказала: «Хвала вечной Истине за то, что Вашими мудрыми и добрыми словесами я так превосходно наставлена в том, что представляют собой первые шаги начинающего человека, надлежащие средства воздержания, перенесения страданий и упражнения у совершенствующегося человека, а также и в том, каковы несомненные отличительные признаки тайного явления наивысшей обнаженной Истины. Вечная хвала Богу за это!»
После того, как сия святая дочь была благородно, в соответствии с полнотой христианской истины и с добрым различием, наставлена своим духовным отцом на все те пути, что завершаются высшим блаженством, и осознала преподанное ей в той мере, насколько это возможно в сем времени, он ей написал в своем последнем послании помимо прочего так: «Ну вот, дочь, распрощайся с творением и, отложив дальнейшие вопрошания, прислушайся и услышишь сама, что Бог вещает в тебе! Ты можешь возрадоваться: тебе стало известно, что удержано от прочих людей. Как бы тебе ни было туго, все это минует со временем. Тебе же нет нужды делать что-либо, кроме как соблюдать Божий мир в тихом покое и радостно дожидаться своего исхода из времени в совершенное и вечное блаженство».
А вскоре случилось, что оная святая дочь умерла, удостоившись столь блаженной кончины, сколь блаженным было и все ее житие. После смерти явилась она в отрешенном [от всего земного] видении духовному отцу своему. Исполненная небесной отрады, она лучилась и ярко сияла в белоснежных одеждах. Дочь подступила к Служителю и показала ему, сколь благородным образом она погрузилась в обнаженное Божество. Служитель увидел и услышал сие с весельем и ликованием, его же душа из-за этого видения была переполнена божественной радостью. Возвратившись в себя, он глубоко вздохнул и подумал: «Ах, Боже, сколь блажен человек, взыскующий Тебя одного! Для него и страданье желанно, ибо в страдании Ты ниспосылаешь ему великое утешение! Да поможет нам Бог присоединиться к сей святой дочери и ко всем Его любезным друзьям, дабы и нам вечно наслаждаться Его божественным ликом. Аминь!»
КНИЖИЦА ВЕЧНОЙ ПРЕМУДРОСТИ
Здесь начинается другая книжечка
Стоял как-то раз один брат-проповедник после заутрени перед распятием и воздыхал из глубины перед Богом, что не умеет он созерцать Его мученичества и страстей и что ему из-за этого горько, ибо того ему в тот час весьма не хватало[329]. И вот, пока он так сетовал, его внутренние чувства пришли в необычайный восторг[330]. И в нем пронзительно и светло воссияло: «Тебе следует сотворить сотню метаний[331], и каждый поклон с особым созерцанием Моих страстей — с созерцанием и горячим желанием. Всякая же страсть должна быть запечатлена в тебе духовным образом, чтобы перенести ее снова ради Меня, насколько ты можешь». Так стоял он во свете и хотел пересчитать созерцания, но припомнил не больше, чем девяносто. Тогда обратился он к Богу: «Любезный Господи, Ты сказал о сотне, а я нахожу не более девяноста». Ему было указано еще на десяток, их он удостоился прежде в доме капитула, до того как у него появилась привычка подражать Его скорбному шествию на смерть и приходить к тому же распятию. И брат обнаружил, что отчетливо запечатлел в себе сто созерцаний Его горькой смерти, от начала до самого завершения. Едва начал он в них упражняться, как был в том наставлен, его былая черствость обратилась в любезную сладостность.
И ему захотелось, чтобы — если кто-то, возможно, пребывает в той же убогости, черствости, горечи при созерцании любезных страданий [Христовых], в них же заключено всякое блаженство, — такому человеку помочь, дабы тот подвизался и не бросал своих упражнений, покуда не исцелится. Поэтому он записал созерцания и сделал то на немецком, ибо так они были сообщены ему Богом.
А потом он сподобился множества светлых излияний божественной Истины, причиной которых стали те самые созерцания. В нем завязалась доверительная беседа с Вечной Премудростью. Но она протекала не в речи, слышимой плотскому уху, да и ответы не несли в себе образов. Проходила она лишь созерцательно в свете Священного Писания, ответы какового не могут обманывать, ибо исходят из уст Вечной Премудрости, как Она Сама прорекла их в Евангелии, или от возвышенных учителей. И в этих ответах имеются либо те же слова, либо те же мысли, либо истины, созвучные смыслу Писания, посредством которого вещали уста Вечной Премудрости.
Созерцания, описанные далее, происходили не телесным образом, их следует разуметь лишь как доступные для изложения подобия[332].
Ответы, содержащиеся в плачах нашей Владычицы, брат-проповедник привел со слов святого Бернарда[333].
Наставление он излагает в вопросах и ответах, чтобы они были приятней для слуха, [да не подумает кто,] что они принадлежат ему или что он их привел от себя. Он намеревается преподать в этой книге учение, известное всем, дабы он сам и все люди могли в нем найти пригодное каждому.
Он примеряет на себя, как то и пристало учителю, личины всех людей, говоря то от лица грешника, то от лица совершенного человека, порой в образе любящей души, порой же, если того требует содержание, уподобляясь Служителю, с коим беседует Вечная Премудрость.
Почти все излагается здесь под покровом образов, многому придан вид наставления, дабы ревностному человеку выбрать себе что-нибудь для благочестивой молитвы.
Смысл излагаемого здесь прост, а еще проще слова, поскольку они исходят из простой души и предназначены для простых людей, коим предстоит избавиться от пороков.
Случилось же так, что едва тот самый брат принялся писать о трех предметах: страстях [Господа], подражании [Ему] и обо всем остальном, что имеется ниже, и дошел до раскаяния: «Воспрянь, душа моя, и т. д.»[334], то почувствовал как бы некое сопротивление. Однажды в полдень склонился он в стуле своем. И вот в тонком сне ему явилось отчетливо, что перед ним сидят две обремененные грехами особы в духовных одеждах, он же строго их порицает, что они, мол, праздно сидят и ничего не делают. И тогда ему дано было уразуметь, что он должен вдеть им нитку в иголку, вложенную ему в руку. В нити же было три нитки, две довольно короткие, а третья немного длинней[335]. И когда эти три нитки он захотел переплести между собой, у него ничего не вышло. Тут он узрел подле себя по правую руку, что пред ним стоит наш Господь, словно Его только что взяли от позорного столба; и Он стоял перед братом с таким добрым лицом и глядел на него по-отечески, что тому даже подумалось, уж не его ли это отец. Тогда обратил он внимание, что Его нежная плоть имела весьма естественный цвет: Господь был не белым, а скорее цвета пшеницы, то есть вперемежку и белым, и красным, но ведь это и есть самый естественный цвет. И еще он заметил, что все Его тело было изранено. Раны были свежими и кровоточили, некоторые были округлы, некоторые угловаты, а иные очень длинны, какими наносят их плетками. И вот, пока Господь стоял перед ним, с любовью и добротой смотрел на него, проповедник простер свои длани и обмакнул их в кровавые раны, поводя ими туда и сюда. А потом он взял три части той нити и быстро переплел их друг с другом. И тогда ему была дана некая сила, и он уразумел, как должен закончить свой труд и что тех, кто часами над ним будет просиживать, Бог облачит в вечную красоту с помощью платья цвета алых роз, сотканного из Его ран.
Впрочем, надобно знать одно обстоятельство: сколь непохоже, когда кто-либо слушает сам бряцание сладостных струн, на то, когда кто-нибудь ему об этом бряцании только расскажет, столь не похожи воспринятые в ясной благодати, исходящие из живого сердца через живые уста словеса на те же слова, однако записанные на мертвом пергаменте, да притом по-немецки. Они озябли и как бы пожухли, подобно сорванным розам, ибо вдохновение[336], трогающее прежде прочего сердце людей, в них угасает, и их охватывает сухость иссохших сердец; сколь бы сладостно ни звучала струна, она онемеет, коль скоро ее натянуть на сохлое полено. Сердце, где не бывает любви, так же мало сможет уразуметь исполненные любовью слова, как немец валлийца. Вот почему усердному человеку надобно поспешить к струящимся истокам сего сладостного наставления, дабы научиться взирать на них в их основании — там, где они обретались в своей оживленной и обворожительной красоте. И в этом влиянии наполняющей все и вся благодати могли бы они оживить мертвые сердца. Если кто так обратится к истокам, то едва ли он сможет читать сей труд без того, чтобы сердце внутри него не было подвигнуто — к горячей ли любви, новому свету, к тоске ли по Богу, отвращению ко греху, а то и к некоему духовному устремлению, в коем душа была бы обновлена в благодати.
Здесь prologus, иначе говоря, предисловие к этой книге, заканчивается.
В центре помещен Служитель в одеянии доминиканца, с капюшоном на голове, хлопающий, в знак скорби, в ладоши над головой. На изображении показано, как он подвергается пыткам со стороны лукавых духов и людей, клевещущих на него. Один из демонов пронзает буравом Служителю глаз, второй стреляет из лука, а двое других изливают на него пламя. Его платье разрывают в клочья собака, жаба, страус и ворона. По левую руку Служителя возвышается крест, по правую стоят пять человек в орденских одеяниях. Имея при себе сосуд с уксусом, один из лжебратьев протягивает к устам Служителя пропитанную им губку на палке. Ниже основной композиции изображены две лисицы, терзающие труп ими убитого зверя, и собака с тряпкой в пасти. Выше композиции справа запечатлены затворенные врата Небесного Царства, как символ совершенной безнадежности.
Надписи над группой злых духов и главою Служителя гласят, соответственно: «Телесные упражнения причиняют боль, но совершенная смерть бесстрастного человека для себя самого причинит ее в тысячу раз больше», «Если в горестной скорби приходится оставаться без небесной отрады, то это скорбь пуще всех мук». Надписи слева от злых духов, ниже небесных ворот, под группой людей и ниже креста, объединены в единый текст: «Господь небес оставил меня, посему я скорблю сверх всякой меры. Ты обратился в обезьяну и шута, а честью стал чернее арапа. Громко смеясь, мы его напоим уксусом и желчью». Надписи под ногами Служителя, над лисами, собакой и слева под крестом, гласят, соответственно: «Злобный обманщик и лживый обольститель должен по заслугам страдать, ибо сие он, воистину, заслужил», «Порочного шельмеца не стоит оплакивать, его нужно бросить на съедение чудищам», «Тряпку для ног надо выкинуть псам, в нечистоты, ведь она грязная и бесславная; тряпке не следует себя защищать, она по праву должна позволить всякому себя раздирать», «Мои братья были мне лютыми львами, мои же друзья — грозными страусами».
В оригинале иллюстрация снабжена надписью: «Сия следующая дальше и внушающая сострадание картинка указывает на суровую кончину (букв.: закат. —
Часть первая
Глава I
Как некоторые люди, сами того не ведая, бывают увлекаемы Богом
«Hanc amavi et exquisivi a iuventute mea, et quaesivi mihi sponsam assumere».
Сии слова начертаны в «Книге Премудрости». Они изречены о прекрасной, возлюбленной Вечной Премудрости, а по-немецки они звучат так: «Сию я возлюбил и искал от юности моея и избрал ее невестой себе»[337].
При его первом исходе на пути неподобия он был охвачен сильным смятением[338]. Тогда в неизреченном, духовном образе его повстречала Вечная Премудрость. Она повела его за собой сквозь радости и печали, пока не вывела на неложную тропу божественной Истины. Когда же он стал старательно припоминать сей чудный путь, то обратился к Богу с такими словами: «Господи, любезный и милостивый, с дней моей юности дух мой в скорбной жажде чего-то искал, но чего, того я не сумел пока разобрать. Изо всех моих сил я, Господи, гнался за этим многие годы, но оно так и не стало моим, ибо не ведал я, что это такое. Сие, однако, есть нечто, чего вожделеют сердце мое и душа, без чего, воистину, не обрести мне покоя. Имея, Господи, перед собою пример многих людей, в первые же дни моей юности я вознамерился найти то, что искал, в сотворенных вещах. Но чем больше искал, тем меньше я находил, и чем ближе я подступался, тем больше я удалялся. Ибо, узрев тот или иной образ, прежде чем его основательно испытать и на том успокоиться, слышал я голос, говорящий во мне: “Это не то, чего ты взыскуешь”. И такое отторжение у меня всякий раз было во всем. И все-таки, Господи, сердце мое тоскует об этом, ибо стремится к тому, хотя не единожды, но многократно испытывало, чем оно не является. А что оно, Господи, есть, то мне еще неизвестно. Увы, возлюбленный Владыка Небесный, что же это такое и какое оно, что столь таинственным образом играет во мне?»[339]
Ответ Вечной Премудрости. Как, неужто оно тебе незнакомо? Оно же обнимало тебя с такою любовью, то и дело вставало у тебя на пути, пока не приобрело тебя лишь для себя самого.
Служитель. Господи, да я его никогда не видал и ни разу не слышал. Мне вовсе неведомо, что это такое.
Ответ Вечной Премудрости. И сие неспроста, причиной тому — [твоя] близость к творениям и чуждость ему. Но отвори внутренние очи твои и посмотри, кто Я... Это Я, Вечная Премудрость, от века избравшая тебя для Себя, обняв тебя Своим вечным промыслом. Это Я каждый раз вставала у тебя на пути, когда ты, оставленный Мною, от Меня удалялся. Во всякой вещи ты неизменно обретал как бы препону, а это — несомненный признак избранных Мною, и их я хочу иметь для Себя.
Служитель. Нежная и прекрасная Премудрость, неужели Ты — то, чего я так долго искал? Неужели Ты — то, к чему снова и снова стремился мой дух? Увы, Боже, отчего Ты так долго мне Себя не являл, почему так долго скрывался? Сколь долгий и тягостный путь мне пришлось миновать![340]
Ответ Вечной Премудрости. Если бы Я это сделала раньше, то ты не осознал бы благостыню Мою, как осознаешь ее ныне.
Служитель. О бесконечное Благо, сколь же сладостно Ты меня облагодетельствовало! Когда меня еще не было, Ты сообщило мне бытие; когда я от Тебя отдалялся, Ты не пожелало от меня удаляться; когда же я хотел от Тебя убежать, Ты меня сладостно уловило. Эй, Вечная Премудрость, сердце мое готово разорваться на тысячу частей и обнять Тебя, свою радость, и провести все свои дни в неизменной любви и совершенной хвале — вот чего мое сердце желает! Воистину, блажен человек, которого Ты столь заботливо окружаешь любовью, не позволяя ему успокоиться, покуда он не обрящет покоя только в Тебе.
Ах, избранная, дражайшая Премудрость, поскольку в Тебе обрел я Того, Кого душа моя возлюбила, не побрезгуй Своим жалким созданием. Погляди, сколь безмолвно сердце мое пред лицом этого мира в радости и страдании! Господи, да неужели ему онеметь пред Тобою? Позволь же, позволь, о возлюбленный Господи, моей несчастной душе проречь хотя бы единое слово к Тебе, ибо сердце мое больше не может удерживать его в одиночку. Но и в целом мире оно никого не имеет, кто бы мог его остудить, кроме Тебя, избранный, нежный, возлюбленный Господь [мой] и Брат! Только, Господи, Ты видишь и знаешь естество возлюбившего сердца. Ты понимаешь, что никто того не может любить, что ему вовсе не ведомо. Посему, поскольку мне остается любить только Тебя, то позволь мне Тебя и лучше познать, дабы я смог Тебя возлюбить во всей полноте.
Ответ Вечной Премудрости. Высшее истечение всех сущих из их первоначала созерцается, согласно порядку природы, через высшие сущности в низшие, а обратное течение к первоначалу постигается через низшие сущности в высшие[341]. Посему, хочешь ли Меня лицезреть в нетварном Моем Божестве[342], тогда тебе подобает здесь со Мной познакомиться и меня возлюбить в Моем страждущем человечестве, ибо таков самый скорый путь к вечному блаженству.
Служитель. Господи, ныне я напомню Тебе о той бесконечной любви, когда Ты склонился с высокого престола, королевского трона сердца Отца в нищету и позор на тридцать три года, о любви, что возымел Ты ко мне и ко всем человекам, несомненно явив ее в горчайших муках Твоей лютой кончины. И позволь, Господи напомнить тебе, что Ты духовно являешься моей душе в самом восхитительном образе, который когда-нибудь на себя принимала Твоя не знающая меры любовь.
Ответ Вечной Премудрости. Чем Я изможденней и чем из любви ближе к концу, тем любезней Я благочинному духу. Моя неизбывная любовь являет себя в великой горечи испытанных Мною страданий — подобно тому, как солнце себя являет в сиянии, как прекрасная роза в своем аромате, как мощное пламя в своем знойном жаре. Поэтому благоговейно послушай о том, сколько выстрадано ради тебя в сердечной тоске.
Глава II
Что произошло незадолго перед распятием
После Тайной вечери, когда Я предавался на Масленичной горе мучительному ожиданию лютой кончины, ибо понял, что она уже недалеко, Я облился потом, смешанным с кровью, — из-за страха, вселившегося в Мое нежное сердце, и по причине печали всего Моего телесного естества. И был Я схвачен, подобно врагу, крепко-накрепко связан и беспомощно уведен. Ночью Меня позорили заушениями и плевками, завязав Мне глаза, а утром оклеветали пред Каиафой и предали на смерть. Несказанное страдание было написано на челе Моей чистой Матери: с того самого мига, когда впервые она узрела муки Мои, до того, когда Меня вешали на кресте. Я был с позором выдан Пилату, гнусно оболган, приговорен к смерти. Они стояли предо Мною, словно могучие исполины, и их глаза были ужасны, а Я стоял перед ними, подобно кроткому агнцу. И насмехались надо Мной, Вечной Премудростью, облачив перед Иродом в белые одеяния, как поступают с шутами. Все Мое прекрасное тело было страшно изранено и изорвано жестокими ударами плети, нежная глава изодрана [терновым венцом], милый лик заплеван и залит кровью. И вот Я был осужден, позорно и скорбно выведен на смерть с крестом на плечах. Они свирепо вопили, завидев Меня, и воздух был сотрясаем их воплями: «Повесить, повесить злодея!»[343]
Служитель. Увы, Господи, если столь горьким было начало, то каким же будет конец? Если бы я увидал, что так предо мной обращаются с диким зверьем, то едва ли б то вынес. Как же тогда должны пронзить мне сердце и душу страсти Твои!
Но, Владыка, вот чему крайне дивится сердце мое. Я взыскую, возлюбленный Господи, Твоего Божества, а Ты предлагаешь мне Свое человечество; ищу Твоей сладости, а Ты являешь мне Свою горечь; я хотел пососать молочка, а Ты велишь мне сражаться. О Господи, к чему же Ты клонишь?
Ответ Вечной Премудрости. Никто не приблизится к божественной высоте и к сладости, превышающей обычную меру, если он не будет сперва проведен через образ Моей человеческой скорби и горечи. Чем выше взберешься, не проникнув в мое человечество, тем глубже падешь. Мое человечество — это путь, которым [должно] идти, Мое страдание — это врата, сквозь которые нужно пройти, если хочешь добиться того, чего ищешь. Посему отложи малодушие своего сердца и выйди ко Мне, на ристалище рыцарской стойкости, ведь слуге не к лицу изнеженность там, где его господин — в отважной готовности к бою. Я облачу тебя в доспехи Мои, ибо тебе, в меру возможности, придется выстрадать все, что выстрадал Я.
[Но] сначала облекись в дерзновение, ведь сердцу твоему предстоит много раз умереть, прежде чем ты преодолеешь свое естество. Сам же вспотеешь кровавым потом от страха — по причине крайних страданий, посредством которых Я хочу тебя для Себя приготовить. Я уберу твой сад алыми розами. Вопреки тому, к чему ты привык, ты будешь уловлен и связан[344]. Не раз будешь тайно оклеветан Моими врагами и открыто ими хулим, лживая молва о тебе пройдет средь людей. Ты станешь усердно носить Мои страсти в сердце своем с материнской, сердечной любовью. Будут у тебя грозные судьи твоей добродетельной жизни. Твой богобоязненный нрав станет посмешищем для глупцов с их человеческим разумением. Твоя же неискушенная плоть будет исхлестана жизнью, жестокой и строгой. И будешь ты в насмешку за свое богоугодное житие увенчан гонениями. Потом тебя поведут вместе со Мною исполненным страданий крестным путем, так что ты оставишь волю свою и отречешься от себя самого и от прочих творений, дабы стать пустым от того, что тебя может увлечь от спасения, и как бы умирающим человеком, когда тот уходит и более не имеет с этим миром ничего общего.
Служитель. Увы, Владыка, как утомительна эта игра, от этих слов содрогается все мое естество! Господи, как мне все это вынести? Позволь, милостивый Владыка, изречь только одно: не можешь ли Ты в Своей вечной Премудрости отыскать другой путь, дабы спасти меня и явить Свою любовь так, чтобы Тебе Самому избежать тяжких страданий, а мне горестного сострадания с Тобой? Сколь дивны суды Твои, [Господи]![345]
Ответ Вечной Премудрости. Бездонной бездны Моей сокровенности, в которой Я направляю пути всех вещей в согласии с Моим вечным промыслом, никто не должен исследовать, ибо ее никому не постичь. В ней было и то, и другое: возможность этого и многого прочего, что, впрочем, никогда не случается.
Но знай, что в порядке истечения сущностей нет места лицеприятию. Господь естества заботится не о том, что Он может [сотворить] в естестве, но о том, что в наибольшей мере подходит каждому из творений, и действует в соответствии с этим.
Как лучше человеку постичь божественную сокровенность, если не в воспринятом Господом человеческом естестве?
Как сподобиться вечной и благочинной радости тому, кто из-за бесчинных похотей утратил радость [о Боге]?
Как миновать неизведанный путь суровой и всеми презираемой жизни, если не влечься по нему Самим Богом?
Если бы ты был приговорен к смерти, то кто явил бы тебе большую преданность и любовь и побудил бы тебя к ответной любви, если не тот, кто принял бы на себя смертельный удар [топором]?
Коль скоро Моя не имеющая пределов любовь, неизреченное Мое милосердие, светлое Мое Божество, Мое облагодетельствовавшее всех людей человечество, Моя братская верность и Моя супружеская преданность — коль скоро все это не приведет к искренней любви, то что вообще смягчит столь окаменелое сердце?
Поделиться книгой: