Помоги проекту - поделись книгой:
Из-за того ее свирепое сердце пришло в столь страшную ярость, что она принялась бегать туда и сюда, к духовным и светским, в нечеловеческой злобе желая оклеветать бедного мужа, пусть даже опорочив себя, и каждому говорила, что у нее родился ребенок и что это ребенок того самого брата. Отсюда явилось великое нестроение в людях, уверовавших в то, что она говорила, — и нестроение это было тем большим, чем дальше распространилась молва о его неслыханной святости. Пронзив, сие поразило его в самую мякоть сердца и души. Он ходил погруженный в себя самого, охваченный скорбью и горем, дни его бесконечно тянулись, а ночи были суровы, его краткий отдых был смешан с печалью. Скорбно взирая на Бога и глубоко вздыхая, он говорил: «О Боже, пришел час моей скорби! Как вынести мне? Как смогу вынести я гнетущую тоску своего сердца? О Боже, уж лучше бы смерть, но только не видеть позора и не слышать о нем! Господи, Господи, вот, во все дни жизни своей я возвеличивал достойное имя Твое, всюду уча многих людей его восхвалять и любить. Желаешь ли Ты мое имя ввергнуть в лихое бесчестие? Что за страшная напасть! Взгляни, достойному Ордену проповедников придется из-за меня поневоле подвергнуться бесчестию. Об этом я сокрушаюсь ныне и присно. О, тягота моего сердца! Все чистые люди, что прежде всем сердцем почитали меня как святого (и из-за того обо мне всюду множилась слава), нынче, увы мне, взирают на меня как на злого обманщика целого мира. Тем уязвляются и пронзаются сердце мое и душа».
Но вот, когда бедный страдалец провел в жалобах долгие дни и жизнь начала иссякать в его плоти, к нему явилась некая особа женского пола и молвила так: «Эй, добрый государь, к чему так сильно тужить? Мужайтесь, я дам вам совет, и если вы его послушаетесь, то приду вам на помощь, и для чести вашей не будет никакого урона. Воспряньте же духом!» Он на нее посмотрел и спросил: «Ах, милая женщина, как вы хотите это уладить?» Она отвечала: «Я спрячу ребенка у себя под одеждой, чтобы никто не увидел, а ночью похороню его заживо или иглой проткну ему темечко, тогда он умрет, а злая молва повсюду уляжется, и вы останетесь при вашей славе». Но он грозным от ярости голосом воскликнул: «Увы, злая убийца, твоему кровожадному сердцу! Задумала умертвить невинное чадо? Виновно ль оно, что его мать — злобная баба? Хочешь его живьем закопать? Нет, нет и нет, Бог того не допустит, чтобы из-за меня произошло это убийство! Посмотри, худшее, что со мной может случиться, — утрата моей временной чести. Но если бы даже моей мирской славой полнился весь здешний край, то я и тогда скорей бы принес ее в жертву любезному Богу, чем позволить пролить невинную кровь». Она возразила: «Коль скоро этот ребенок не ваш, какая вам забота о нем?» — и извлекла острый и похожий на иглу длинный нож со словами: «Если вы позволите мне унести его прочь с ваших глаз, я перережу ему глотку или воткну сей нож ему в сердце. Он вскоре умрет, а вы успокоитесь». Он ответил: «Молчи, нечистый, исполненный злобы диавол! Кому бы сей ребенок ни принадлежал на земле, он создан по образу Божию и с великой скорбью спасен невинной кровью дражайшего Христа. Поэтому я не желаю, чтобы пролилась его юная кровь». «Если вы не желаете предать его смерти, — возразила жена с нетерпеньем, — тогда, по крайней мере, позвольте как-нибудь утром в тайне от всех отнести его в храм, чтобы с ним обошлись как с другими брошенными подкидышами. Иначе вас ждут большие расходы и тяготы, пока мальчонка не вырастет». Он ответил: «Верую всемогущему и щедрому Богу небес, Который по сей день меня окормлял, что Он наставит меня за двоих». И сказал ей: «Ступай и принеси мне ребенка, чтобы никто не увидел, мне хочется взглянуть на него».
Когда он посадил ребеночка к себе на колени и посмотрел на него, тот ему улыбнулся. Служитель вздохнул из глубины своего сердца, промолвив: «Неужели я должен убить это милое дитя, которое мне улыбнулось? Нет, ни за что! Лучше уж выстрадать все, что выпадет на мою долю». Он нежно обратился к дитяти и произнес такие слова: «Увы, беззащитное, бедное чадо, что за несчастный ты сиротинка! Неверный отец твой от тебя отказался. Твоя лютая мать решила избавиться от тебя, как от щенка, докучливого и никчемного. Но вот Промысел Божий тебя отдал мне, так что я обязан и должен тебе стать отцом. И я это охотно исполню. Я тебя принимаю от Бога и ни от кого больше, раз Он дорог мне, то и ты станешь моим возлюбленным чадом. Ах, мое сердечное дитя! Ты сидишь у меня на коленях, мне так грустно, а ты смотришь на меня с такою любовью, а говорить еще не умеешь! Увы, и я, с моим израненным сердцем, гляжу на тебя. Глаза мои плачут, уста целуют тебя, и я орошаю твое детское личико ручьем горючих слез». Когда крупные слезы возрыдавшего мужа начали стекать мальчонке на самые глазки, то и тот вместе с ним разревелся от всего сердца, и плакали оба... Увидев, что ребенок стал плакать, Служитель прижал его к самому сердцу и произнес: «Молчи, счастье мое! Ах, дитя моего сердца, неужто мне убить тебя только за то, что ты не мое, но стало моим столь горестным образом? Ах, прекрасное, милое, нежное чадо, погляди, я не принесу тебе горя. Быть тебе моим ребенком и Божьим. Покуда Бог посылает мне пропитание, я стану делить его с тобой, благому Богу во славу, и перенесу с терпением все, что бы на меня затем ни обрушилось, мое нежное чадо».
Как только та самая лютая баба, что прежде хотела ребенка убить, увидела и услышала сии слезные ласки, то ее сердце было уязвлено такой сильной жалостью, что она разразилась рыданиями и воем, и Служителю пришлось ее успокаивать из страха, что кто-нибудь явится и застанет ее в таком состоянии[207]. Когда она вдоволь наплакалась, то он вернул ей ребенка и, благословив его, сказал так: «Ну, благослови тебя милостивый Бог и пусть святые ангелы защитят тебя от всякого зла»[208], и велел снабжать ребенка пищей, сколько тому было необходимо.
Затем к нему опять заявилась злобная баба, мать ребенка. Хотя она и [прежде] его беспощадно хулила, однако на сей раз еще больше преуспела в хуле, делая все, чем могла бы его уязвить, так что в иных чистых и добродетельных сердцах он вызывал к себе жалость. Они нередко желали, чтобы праведный Господь прибрал ее из этого мира. Раз как-то случилось, что к Служителю пришел один из его родственников[209] и сказал: «Увы, государь, тому великому кощунству, что совершила злобная баба в отношении вас. Ведает Бог, хотелось бы мне ей за вас как следует отомстить! Я задумал спрятаться на Длинном мосту, перекинутом над водой. Когда нечестивица будет по нему проходить[210], я столкну ее вниз и утоплю. Так воздастся ей за кощунство, совершенное по отношению к вам». Служитель ответил: «Нет, друг мой, Бог не хочет того, чтобы ради меня был убит живой человек! Ведомо Богу, Ему же известно все тайное, что в этом деле с ребенком она со мной поступила неправедно. Потому-то я отдам это дело в Его руки, пускай Он по Своей воле предаст ее смерти или оставит в живых, и скажу тебе так: если бы я даже мог простить моей душе ее смерть, то все же хотел бы почтить в ней имя всех честных жен, а ее саму оставить в живых». Муж отвечал ему с раздражением: «Мне было бы безразлично, убивать мужика или бабу, если им хочется возвести на меня клевету». Он возразил: «Нет, то было бы неразумной жестокостью и непотребной дикостью. Оставь, пусть все так и будет, пускай низвергнутся все несчастья, которые по желанию Божьему мне приходится переносить».
По причине того, что беды непрерывно росли, Служителем один раз овладели слабость и малодушие. Его страдание было столь велико, что он решил сам себе немного помочь, по возможности развеяв его. Оставив келью, он стал искал отрады, и особенно у двух людей, которые, когда он сидел еще на верху колеса счастья[211], заверяли его, что они — его верные друзья и товарищи. У них-то ему и хотелось найти радость для своего многострадального сердца. Ах, тогда Бог дал понять ему на примере обоих, что в мире нет совершенства, ибо ими обоими и их окружением он был унижен самым болезненным образом — больше, чем ему когда-нибудь доставалось от обыкновенного люда. Первый друг принял страждущего брата крайне сурово: презрительно отведя свой взор от него, он обратился к нему в весьма колких словах, чтобы выразить все свое пренебрежение им. Среди прочего, что было сказано самым уничижительным образом, друг дал понять брату, что впредь былого доверия между ними не будет, ведь он стыдится общения с ним. Ах, сие пронзило насквозь сердце Служителя, и он печальным голосом отвечал другу: «О милый друг, будь ты по попущению Божьему брошен, подобно мне, на горькое посмеяние, то я, воистину, прибежал бы и по-дружески помог бы тебе! Но вот, о горе, тебе недостаточно, что среди насмешек я распростерт пред тобой, ты еще хочешь на меня поставить пяту. Приношу свою скорбь страждущему сердцу Иисуса Христа!» Друг повелел ему замолчать и брезгливо сказал ему: «С вами покончено. Следует отвергнуть не только ваши проповеди, но и составленные вами книги». Служитель отвечал весьма благоговейно, возведя свой взор к небесам: «Верю благому Богу горнего мира! Мои книги будут еще дороже и желанней, чем раньше, когда настанет их время». Такое-то печальное утешение нашел он у своих лучших друзей[212].
В этом же городе вплоть до того времени, о котором следует речь, Служитель получал необходимое для жизни вспомоществование от добросердечных людей. Когда же посредством злых россказней он был пред ними оклеветан, те из них, что поверили клеветникам, стали отказывать ему в дружбе и в помощи. [И это продолжалось до тех пор,] пока они не были призваны божественной Истиной снова обратиться к нему в сознательном обращении.
Однажды, сидя, он погрузился в тихий покой. И вот, после того как миновали его деятельные чувства и помыслы[213], ему показалось, что он возведен в некую мысленную страну, и в основании его души нечто прорекло так: «Выслушай, выслушай исполненное радости слово, его же Я перед тобою прочту!» Он слегка наклонился вперед и принялся старательно слушать. Нечто стало произносить слова на латыни; то было из главы, читаемой во время молитвы девятого часа сочельника Рождества: «Non vocaberis ultra derelicta, etc.», по-немецки сие звучит так: «Не будут уже тебя называть “оставленным Богом”, а твою землю — “пустынею”. Ты будешь называться: “Божья воля на ней”, и твоя земля будет возделана, ибо небесный Отец имеет благоволение к тебе»[214]. Вычитав эти слова, нечто начало читать их опять, и так до четырех раз. Удивленный, Служитель спросил: «Любезная, что ты имеешь в виду, многократно читая предо мною эти слова?» Он отвечал: «Сие Я делаю для того, чтобы укрепить твое доверие к Богу, Коему угодно наделять землю Своих друзей, иначе говоря, их смертную плоть, всем потребным Ему. И где у них отымется с одной стороны, там приложится с другой в том, в чем они терпят нужду. Посему и с тобою Бог поступит по-отцовски». Воистину, все ровно так и случилось, так что иные сердца рассмеялись от радости, и [те] восславили Бога, чьи очи плакали от сочувствия.
Произошедшее со страждущим мужем походило на то, как дикими животными бывает растерзан мертвый, лишенный шкурки зверек, но на нем еще остается малая толика плоти; тогда на него налетают голодные оводы и прочие насекомые, полностью обнажают обглоданные кости и разносят с собой по воздуху то, что было ими высосано. Точно так же и он был разнесен по дальним странам благопристойными, судя по внешнему виду, людьми. И такое творили они посредством добрых речей и осмотрительных увещаний, во свидетельство дружбы. Но правды в том не было. Из-за этого в его сердце однажды закралась нехорошая мысль: «Ах, милостивый Боже, пострадавший лишь от евреев, язычников либо отъявленных грешников может все как-нибудь вынести. А если терзают люди, сказывающиеся твоими добрыми друзьями, то сие приносит несравненно худшую боль». Однако, придя в себя и рассмотрев дело с подлинным смирением, он перестал их обвинять, признав, что через них действовал Бог, а ему надобно все претерпеть, и что Бог зачастую готовит Своим друзьям наилучшее посредством Своих же друзей.
Однажды — при рассмотрении разумом оных прискорбных событий — ему было сказано так: «Подумай-ка, ведь Христос, наш Господь, возжелал иметь при Себе не только любимого Им апостола Иоанна или верного святого Петра, но был согласен оставить подле Себя и злобного Иуду. А ты, желая быть последователем Христа, не хочешь терпеть при себе своего Иуду?» Но на это тотчас ответила внезапная мысль: «Увы, Боже, имей страждущий друг Божий одного только Иуду, это было бы еще терпимо. Ныне же пришли времена, что каждый уголок полон иуд, и когда отходит один, на его место приходят четверо или пятеро». На сию мысль был внутри дан такой ответ: «Для человека, если он праведен, никакой Иуда не будет в собственном смысле Иудой; сей должен стать ему соработником Божиим, посредством которого он бывает препровожден к своему наилучшему. Когда Иуда предал Христа целованием, то, назвав его Своим другом, Христос вопросил: “Друг Мой, etc., [для чего ты пришел]?”»[215]
Пока несчастный сей муж долго и тяжко страдал, у него все еще оставалось маленькое утешение, бывшее опорой ему: оно состояло в том, что о его тяжелом бремени еще не было ведомо судьям и прелатам Ордена. Но и сие утешение Бог у него в скором времени отнял, ибо в тот город, где злобная блядь оклеветала благочестивого Служителя Божия, вместе прибыли высший начальник целого Ордена и начальник, поставленный над немецкими землями[216]. Когда бедный муж, проживавший тогда в другом месте[217], услыхал эту новость, в нем совсем обмерло сердце, и он подумал [в себе]: «Если магистры поверят тому, что против тебя говорит сия злая баба, то тебе конец... Они наложат на тебя такую страшную епитимью, что для тебя многим лучше была бы телесная смерть!» Томительное ожидание продолжалось целых XII дней и ночей, с часу на час он ждал наложения мучительной епитимьи, если магистры приедут в то самое место.
Как-то раз по человеческой слабости разразился он жалобами и недостойными причитаниями из-за нестроений и тягот, в каковых пребывал. В скорбных сетованиях внутреннего и внешнего человека он ушел, то и дело бездонно-глубоко вздыхая, от людей в некое тайное место, где его никто не мог ни видеть, ни слышать. К глазам подступили слезы, и вот они хлынули и потекли по щекам. От смешанного со страхом уныния он не мог успокоиться — то быстро садился, то сызнова вскакивал и бегал по комнате туда и сюда, как человек, что старается побороть скорбь и тоску. Затем, пронзив ему сердце, в нем зазвучала дрожащим и проникновенным голосом мысль: «Увы, Боже, что замыслил Ты обо мне?» Меж тем, пока он пребывал в жалобах и стенаниях, в нем прорекло нечто от Бога: «Ну, и где твое бесстрастие? Где неподвижное стояние в радости и в печали, о котором ты так часто и бойко толковал другим людям, живо представляя им, как надлежит себя целиком предать Богу и ни в чем не упорствовать?» На это он, рыдая, ответил: «Если Ты у меня спрашиваешь, где мое бесстрастие, то, ей-же, и Ты мне скажи, где бездонное милосердие Божие к Его друзьям? Мне приходится здесь дожидаться, в самом себе превратившись в ничто, подобно человеку, приговоренному к смерти, утрате имущества и лишению чести. Мне казалось, что Бог благ, я-то думал, что Он — Господь, милостивый и милосердный ко всем, кто решился предать себя Ему в руки. О, горе мне, Бог от меня отвернулся! Увы, благая артерия, никогда не прекращавшая источать милосердие, иссякла на мне, незадачливом человеке! О, доброе сердце, о чьей милости вопиет целый мир, оставило меня, несчастного человека, в страдании! Бог отвратил от меня Свои прекрасные очи и блаженный Свой лик. О, Божий лик, о, милостивое сердце, да мог ли я когда-нибудь ожидать, что Ты покинешь меня?! О, бездна без дна, приди мне на выручку и на помощь, иначе мне гибель! Ты же знаешь, что вся моя надежда и радость в Тебе и больше ни в ком в целом свете. Эй, услышьте ныне меня, ради Бога, все страждущие сердца! Поглядите, никто не может возвести напраслины на то, как я жил, хотя все это время бесстрастие было у меня лишь на устах, и мне было сладостно о нем говорить. А ныне я поражен в самое сердце, иссякла самая суть моей крови и мозга, в теле моем не осталось ни единого члена, чтобы он не был истерзан или изранен. Как же можно меня оставлять?»
Проведя целых полдня в таких препирательствах, так что его мозг изнемог, Служитель затих. Обратившись прочь от себя к Богу, он предал себя в Его волю и изрек: «Если иначе быть не может, то fiat voluntas tua, да будет воля Твоя!»[218] Покуда он так оставался сидеть в утрате всех чувств, ему явилось в видении, что пришла одна из его святых духовных дочерей и встала пред ним. Еще при жизни сия дочь часто твердила, что ему предстоит много страдать, но что Бог его от тех страданий избавит. И вот она вновь явилась ему и дружелюбно стала его утешать. Однако он отнесся к ней с недоверием и усомнился в правоте ее слов. Она рассмеялась, подступила к нему и, протянув свою святую руку, сказала: «Поверьте моему христианскому слову вместо Божьего слова, Бог вас не оставит, Он поможет вам превозмочь это и все прочие ваши невзгоды». Служитель сказал: «Взгляни, дочь, мое смятение так велико, что я не в силах поверить тебе, если только ты мне не дашь надежного знамения». Она же ответила: «Бог вас Сам оправдает во всех благих, чистых сердцах, а злым сердцам вещи ответят в соответствии с их личной злобой, — на сие мудрому Божьему другу не подобает взирать. Что касается Ордена проповедников, о котором вы горевали, то из-за вас он станет Богу и всем разумным людям только угодней. И вот вам знамение сей истины: посмотрите, Бог вскоре за вас отомстит, вознеся Свою гневную длань над тем злокозненным сердцем, что вас так огорчило, и оборвет жизнь той жены смертью. Да и все, кто злой клеветой ей помог больше других в этом деле, тоже скоро получат возмездие, будьте в этом уверены». Брат был сказанным изрядно утешен, он терпеливо ожидал, наблюдая, как Богу будет угодно закончить то дело.
Все на самом деле так и случилось, как предрекла духовная дочь. Изверг, столь свирепо терзавший его, в самом скором времени умер, и умер загадочной смертью. Весьма многие кроме нее, из-за кого ему пришлось тяжелее всего, также из этого мира были похищены смертью. Некоторые из них отошли в беспамятстве, другие преставились без исповеди и причастия тела Господня. Один из принесших ему много скорбей был прелатом. Явившись после кончины Служителю в видении, он сообщил, что по его милости Бог сократил ему жизнь, пребывание в сане и что ему предстоит довольно долго томиться и изнывать в покаянии.
Когда многие люди, что знали о злоключениях брата и благоволили к нему, услышали о необыкновенной мести и смерти, ниспосланной Богом на его ненавистников, то они восславили Бога и сказали: «Воистину, Бог с этим добрым человеком, и мы ясно видим, что с ним поступили неправедно. Поэтому среди нас, да и всех разумных людей, его нужно ценить еще выше за божественное блаженство, в нем пребывающее, по сравнению с тем, если бы Бог не приуготовил для него это страдание»[219].
Так-то милостивый Бог помог Служителю в том, чтобы буря его страданий миновала и улеглась. [А случилось это] после того, как Служителя утешила в видении его святая дочь. Он часто думал: «О Господи, сколь истинно слово, которое о Тебе говорят: “Кому благоволит Бог, тому никто не причинит вред”!»
Так же и друг его, поведший себя в этом деле неподобающим образом и прибранный в скором времени Богом, — когда друг помер и ниспала всякая завеса[220], мешавшая чистому созерцанию Бога, он явился Служителю в светлом золотом одеянии, с любовью обнял его и нежно прижал свое лицо к его щеке, умоляя Служителя, чтобы он простил его за то, что он в нем усомнился, и чтобы между ними вечно сохранялась верная небесная дружба. Сие Служитель с радостью принял и дружелюбно обнял его, а тот исчез и возвратился в божественную радость.
После сего, когда в очах Божьих исполнилось время, страдалец был избавлен Богом от всяких напастей, которые когда-либо имел, награжден сердечным миром, тихим покоем и лучащейся благодатью. Он возблагодарил Бога из глубины сердца за славное страдание и говорил, что взамен того, что он перенес, ему и целого мира не нужно. Бог дал Служителю несомненно уразуметь, что посредством сего низвержения он был высажен из себя самого и пересажен в Бога, и притом благородней, чем посредством всех многообразных страданий, которые претерпел, начиная от юности и вплоть до того времени.
Глава XXXIX
О сокровенном страдании
Прочитав изложенную выше печальную историю о страдании [Служителя] и от сочувствия к нему вволю наплакавшись, духовная дочь /стала просить его, чтобы он ей поведал, какое оно, это глубокое страдание. Он отвечал:
«О сокровенном страдании я хочу поведать тебе две истории. В одном ордене был некий известный человек, и Бог задумал послать тому человеку внутреннее страдание. Этим страданием сердце и разум несчастного брата были так сильно подавлены, что день и ночь напролет он ходил, плача, вздыхая и горестно сетуя. И вот оный брат пришел к служителю [Вечной] Премудрости, с глубоким почтением к нему жаловался на свои горести и просил его, чтобы тот молил Бога о нем, пусть-де Бог ему поможет. Как-то рано утром, сидя в своей капелле, Служитель молил за него, и вот ему явилось в видении, что пред ним предстал лукавый дух. Принятым на себя видом тот дух походил на без-образного мавра: с горящими очами, адским ужасающим взглядом и луком в руке. Служитель сказал ему так: “Заклинаю тебя Богом живым, открой мне, кто ты и чего тебе надобно здесь”. Дух же ему отвечал, как принято у чертей: “Аз есмь spiritus blasphemiae[221], и ты вскоре узнаешь, чего я хочу”.
Служитель обернулся к вратам храма. Как раз в это время через них входил в храм тот самый страждущий брат, желая присутствовать на мессе. Тогда лукавый натянул бывший при нем лук и пустил пылающую стрелу прямиком в сердце брата, так что тот едва не повалился назад и никак не мог вступить в храм. Сие изрядно огорчило Служителя, и он укорял диавола в самых жестоких словах, из-за чего спесивый черт воспылал яростью и на него. Как и прежде, он натянул лук с полыхавшей стрелой, задумав поразить также сердце Служителя. Но тот скоро притек за подмогой к возлюбленной нашей Владычице с такими словами: “Nos cum prole pia benedicat virgo Maria”[222][223], и, утратив былую силу, диавол исчез. Едва настало утро, Служитель поведал все страждущему брату и утешил его, рассказав, что поможет ему от обрушившихся на него скорбей, а именно то, что он записал в одной из своих проповедей, которая начинается: “Lectulus noster floridus, etc.”[224][225].
Среди многих других глубоко страдающих людей к Служителю как-то явился из дальних краев один мирянин и сказал ему так: “Государь, я ужасно страдаю, такого страдания не было больше ни у одного человека, и мне никто не поможет: недавно я усомнился в Боге, меня посетило такое уныние, что от чрезмерного горя я решил наложить на себя руки и умертвить в себе тело и душу. И вот, собравшись это исполнить и желая броситься в бурные воды, я уже разбежался, дабы в них себя утопить, но услышал над собой некий голос, который мне говорил: "Постой, постой! Не причиняй себе постыдной смерти! Найди лучше одного брата-проповедника!" Он назвал мне ваше имя, которого я раньше никогда не слыхал, и добавил: "От него придет тебе помощь, и будет благо тебе". Я возрадовался, оставил себя в живых и, повсюду расспрашивая, начал разыскивать проповедника по имени, которое мне было названо”. Когда Служитель увидел, как тяжело сему человеку, он обратился к страдальцу, дружелюбно утешил его, облегчил ему сердце и наставил его, как ему поступать, так что с Божией помощью тот не был впоследствии так тяжело искушаем».
Глава XL
Какие страдания для человека наиболее полезны и служат к вящему прославлению Божию
Святая дочь спрашивала и говорила: «Я хотела бы знать, какое страдание среди прочих страданий самое полезное для человека и служит к вящей славе Божией». Он ответил, сказав: «Тебе следует знать, что бывает немало страданий, которые подготавливают человека и открывают путь к блаженству тому, кто знает, как правильно к ним относиться.
Бог посылает порой иному человеку страдание без всякой вины [с его стороны] — либо ради того, чтобы в них испытать, сколь он твердо стоит, либо ради того, чтобы понять, что он сам по себе представляет собой (об этом можно немало найти в Ветхом Завете), или же имея в виду исключительно хвалу и прославление Божии, как в Евангелии рассказывается о слепорожденном, коего Христос сделал зрячим, удостоверив его невиновность[226].
А иное страдание в полной мере заслужено, подобно страданию разбойника, распятого со Христом. Его Христос принял в Царство Небесное, а виной тому искреннее покаяние, в котором тот, пребывая в страдании, обратился к Нему[227].
Другое страдание не связано напрямую и непосредственно с подлинной причиной этого страдания, [причиной,] которая, тем не менее, присутствует в человеке. Так страдают те люди, у которых есть недостатки иного, [не вызывающего данное страдание] рода. Вот отчего Бог попускает, чтобы такие люди страдали. Ибо нередко случается, что Бог подавляет чрезмерное высокомерие и привлекает человека к себе тяжким ниспровержением его гордыни в таких делах, в которых он, может статься, вовсе и вполне не виновен.
Некоторые страдания посылаются Богом с добрым намерением, дабы посредством них защитить человека от другого, и более тяжкого, испытания. Так случается с людьми, которым Бог, посредством болезней ли, бедности и подобного, дает уже здесь испытать уготованные им муки чистилища, чтобы оградить их от последующего страдания. Или же Бог попускает человеку быть искушаемым слугами диавола — и все для того, чтобы в час смерти защитить человека от его грозного взора.
Иные люди, как, например, мученики, страдают за праведную и пылкую любовь. Многообразным умерщвлением плоти или чувств[228] они стремились засвидетельствовать свою любовь к дражайшему Богу.
В этом мире обретается также бесполезное и лишенное надежды на радость страдание. На него обрекли себя все, кто довольствуется дольним миром, осуетившись мирскими делами. Таким людям остается тяжелым трудом для себя зарабатывать ад, в то время как человек, страждущий по воле Божией, может использовать свое страдание в помощь себе.
А еще встречаются люди, коих Бог зачастую скрытым образом призывает к Себе, дабы они в праведном порыве обратились к Нему, ибо Он хочет быть с ними. А они, противясь, отвечают Ему небрежением. Тогда Бог воспитует их посредством страданий. Куда бы ни устремились они, желая скрыться от Бога, Бог посылает им в этом времени невзгоды и горе, вцепившись им в волосы, чтобы они от Него не смогли убежать.
Также бывает немало людей, не имеющих другого страдания, кроме того, которое они готовят сами себе, считая важным то, что не является важным. Как-то случилось, что один отягощенный страданиями человек проходил мимо какого-то дома. И тут он услышал, как в нем жалобно причитает некая женщина. Он подумал: “Войди-ка ты в дом и утешь человека в страдании”. И вот он вошел и спросил: “Ах, милая женщина, что с вами случилось, что вы так причитаете?” Та отвечала: “У меня упала игла, и я нигде ее не могу отыскать”. Тогда тот человек развернулся, вышел на улицу и подумал в себе: “Эх, ну и глупый же ты человек. Если бы у тебя была на плечах хотя бы одна из моих тягот, то ты бы не думала об иголке!” Вот так иные изнеженные люди готовят себе в том или ином деле страдание, которое страданием не является.
Но лучшее и самое благородное из страданий — страдание в память о Христовых страстях[229]. Я подразумеваю те страсти, которые небесный Отец послал Своему единородному Сыну и до сих пор еще посылает Своим любезным друзьям. [Впрочем,] не следует думать, что тот или иной человек вовсе не имеет вины, разве что только дражайший Христос, Который никогда не грешил. Нет, понимать надо так: явив Свое долготерпение и будучи Сам в страдании похож на кроткого агнца среди стаи волков, Христос посылает порой некоторым из Своих особо любимых друзей тяжкие испытания — и все для того, чтобы мы, нетерпеливые люди, поучились у блаженных людей быть терпеливыми и неизменно побеждать зло добром помощью милующего сердца.
Все это, дочь моя, ты должна тщательно рассмотреть. Тебе не подобает неохотно страдать. Ибо когда бы ни явилось страдание, оно может быть человеку на пользу, если он его примет как посланное Богом, возведет его обратно в Бога и превозможет вместе с Ним».
Дочь отвечала: «Самое благородное из страданий, о котором Вы недавно мне здесь говорили, — когда безвинно страдаешь; сие имеют лишь немногие люди. Я бы охотно услышала, как виноватый, немощный человек может преодолеть вместе с Богом страдание, ибо у таковых страдание двоякого рода: они прогневали Бога и подвергаются пыткам извне».
Он говорил: «Я об этом тебе расскажу. Знал я одного человека, у него была такая привычка: если по человеческой слабости он допускал какое-нибудь прегрешение и оно было достойно раскаяния, то поступал подобно доброй прачке, которая отправляется к чистому источнику с испачканным и замоченным бельем и там, стирая, делает опрятным и чистым все то, что прежде было нечистым. Так и тот человек не ведал покоя, пока духовным образом не стяжал в достаточном изобилии непорочной струящейся крови Христа, ее же Тот в несказанной любви излил за всех грешников, им на подмогу и радость. И так-то в горячей крови омывал он себя и бывшие на нем пятна, плескаясь в целительной, наполненной кровью купели, наподобие того, как купают ребенка в корытце с теплой водой. Он это делал в сердечном благоговении, с глубокой христианской верою в то, что сия кровь сумеет омыть и омоет ему все прегрешения, очистив его своей всемогущей силой от всякой вины. И как бы ни обстояли дела, будь он виноват или невиновен, они всегда равно обретали свое завершение в благом Боге».
Глава XLI
Как он возводил некоторые влюбленные сердца от временной любви к любви божественной
В то время, когда Служитель всего себя с рвением посвятил обращению людей от временной любви к Богу, он заметил, что в некоторых монастырях жили люди, носившие духовное облачение, но имевшие под ним мирские сердца.
Среди них была некая особа, безоглядно отдавшая свое сердце преходящей любви, называемой нежной страстью и являющейся сущим ядом для духовного блаженства. И тогда он сказал этой особе, что коль скоро она желает достичь спокойной божественной жизни, то ей надобно все это оставить и вместо своего обожателя взять себе в возлюбленные Вечную Премудрость. Сие ей было трудно исполнить, ибо она была молода и свежа и увязла в своих отношениях. И, тем не менее, спустя какое-то время он подвел ее к тому, чтобы она возымела добрую волю и уважила его просьбу. Впрочем, впоследствии добрая воля уступила ее собственной воле, так что Служитель сказал ей: «Оставь сие, дочь! Если не сделаешь этого с радостью, то сделаешь это без радости». Поскольку она не пожелала внять его благому совету, он принялся усердно молить о ней Бога, чтобы [Сам] Бог ее от сего отвадил, будь то с радостью или с печалью. И вот как-то раз взошел он по обыкновению к решетке, под распятие, начал жестоко хлестать свою обнаженную спину, так что на ней выступила кровь, прося Бога о той самой особе, чтобы Он ее обуздал. Случилось же так, что, когда она пришла в свой монастырь [от любовника], у нее вырос, и притом очень быстро, отвратительный горб на спине и обезобразил ее, так что ей поневоле пришлось бросить то, что она не хотела оставить ради Бога.
В этом же открытом монастыре[230] проживала еще одна молодая особа. Будучи красива собой, происходя от благородных родителей, она бессовестно расточала в веселой компании силы своего сердца и время в сетях того же самого диавола и была оным так ослеплена, что, завидев служителя Вечной Премудрости, всякий раз убегала, подобно дикому зверю, ибо боялась, что он станет ее отговаривать от того образа жизни, который она вела. И вот родная сестра этой самой особы попросила Служителя, чтобы он попытал на ней свое счастье: не сумеет ли он ее увести с сего порочного пути к вечному Богу. Сия просьба показалась ему невыполнимой. Он сказал, что скорей низринутся небеса, чем эта особа оставит порочную жизнь, если только смерть у нее эту жизнь не отнимет. Но сестра неотступно умоляла его и говорила, что она верит: с какой бы просьбой Служитель ни приступил к вечному Богу, Тот ему в ней не откажет. Такими-то словами она уговорила его, и он согласился это исполнить.
Поскольку та особа все время избегала Служителя и с ней нельзя было поговорить, он дождался дня, когда она должна была идти с другими молодыми сестрами на поле трепать лен. Это случилось незадолго до дня святой Маргариты или сразу после него[231]. Он крался позади и обошел поле, чтобы [затем] приблизиться к ней, лучась добротой. Как только она увидала, что Служитель начал к ней приближаться, то дерзко обернулась к нему спиной и, с горящим от ярости лицом, неистово закричала, обращаясь к нему: «Господин монах, что желаете вы от меня? Советую вам, ступайте своею дорогой! Я скорее дам голову на отсечение, чем исповедуюсь вам! Скорей позволю похоронить себя заживо, нежели последую вам и откажусь от милого друга! Потому-то идите своею дорогой! Вы со мной ничего не сможете сделать!» Ее товарка, стоявшая рядом с ней ближе других, успокаивала и укоряла ее, говоря, что Служитель все делает только из добрых намерений. Она же гневливо вскинула голову и сказала: «Посмотри, я не хочу ему лгать, но покажу ему на словах и на деле, что у меня на сердце». Он ужаснулся ее дерзким речам и непристойным жестам и, покраснев от стыда, замолчал, ибо ничего не мог вымолвить. У прочих сестер, которые слышали, как она на него возвысила голос, это вызвало жалость, и они заставили ее замолчать. А он, оставив ее, тотчас же отошел и только издали смотрел на нее и глубоко вздыхал. Он бросил бы всю эту затею, если бы в нем не осталось некоторого сообщенного Богом позыва, и он подумал в себе: «Кто для Бога или для мира желает что-нибудь сделать, тому не следует так быстро отступать от своего намерения». Сие случилось после полудня.
После того настал вечер, закончилась вечерняя трапеза, и сестры все сообща вышли во двор расчесывать трепаный лен. Та самая дочь тоже вышла со всеми и должна была пройти мимо гостиницы, в которой дожидался Служитель. И он договорился с одной из подруг этой дочери, чтобы она ее завлекла к нему какой-нибудь хитростью, а сама вышла наружу. Так та и сделала, хотя и с трудом.
Едва дочь вошла и уселась рядом с ним под ставнем, Служитель, обратившись к ней с глубоким, исходящим из самого сердца вздохом, сказал: «О, прекрасная, нежная, избранная Богом девица, сколь долго намереваетесь вы предавать вашу дивную, свежую плоть и ваше ласковое сердце злобному диаволу? Ведь вы, все ваши черты, изваяны Богом столь благодатно, что было бы весьма грустной историей, если бы такая миловидная, благородная, подобная ангелам девушка досталась бы не Всевышнему, а кому-то другому. Кому по справедливости следует преломить чудную нежную розу, если не Тому, Кому она принадлежит? Нет, любезная и желанная дева, откройте ваши ясные соколиные очи и подумайте о той прекрасной любви, что начинается нынче и продлится во веки веков! Поразмыслите также о том, какую заботу и вероломство, какое страдание и ущерб телу, внешнему благу, душе и чести приходится переносить тем людям, хотят они того или нет, которые увлечены здешней любовью. Разве что их ослепил подслащенный яд и они позабыли о великом ущербе, который для них следует из оной любви во времени и в вечности. Посему ты, ангельский образ, любезное, великодушное сердце, обрати свое естественное благородство к вечному благородству, оставь земную любовь! И даю тебе честное слово, тебя сделает Бог Своею возлюбленной, ты же в Нем, здесь и там, всегда обретешь совершенную верность и неподдельную любовь».
Благословен был тот час! Пламенная речь Служителя проникла ей в самое сердце, размягчив его так, что она сразу же возвела очи горе и, испустив вздох из бездонных глубин, обратила к нему полные решимости и отваги слова: «Ах, мой государь и отец, ныне я обращаюсь к Богу и к вам, добровольно отрекаюсь от моей распущенной, изнеженной жизни и по вашему совету и с помощью вашей предаю себя милостивому Богу, чтобы только Ему служить вплоть до моей смерти». Он ответил: «Радостный час! Хвала милосердному Богу, готовому с радостью принять всякого вернувшегося к Нему человека!»
Когда они вдвоем наедине беседовали друг с другом о Боге, оставленные подруги [той дочери] стояли снаружи у двери. Длительные речи их раздражали, ибо они опасались, что она отпадет от их веселой компании. Они ей кричали, чтобы она с этим делом кончала. Но она, вмиг став другой, поднялась, направилась к ним и сказала: «Благослови вас Бог, подруги мои! По доброй воле я с вами прощаюсь — с вами и со всеми друзьями, с кем я, к несчастью, столь беззаботно тратила время, ибо отныне желаю служить только единому Богу, а все остальное оставить».
И впрямь, дочь принялась сторониться всякого порочного общества и жить вполне отрешенно. И сколько бы потом ни пытались вернуть ее к прежней жизни, все было напрасно. Так и жила она впредь в достохвальной чести и попечении о божественных добродетелях, неизменно обретаясь при Боге до самой кончины.
Однажды Служитель отправился укрепить свою новую дочь в благой жизни и утешить ее добрым словом, если она пребывала в скорбях. Из-за болезни, от которой он в то время страдал, путь оказался для него очень тяжел. Пробираясь сквозь глубокую грязь и забираясь на высокие горы, он часто возводил свои очи к Богу и говорил: «Милосердный Боже, вспомни о Твоем скорбном пути, который Ты прошел ради спасения человеков, и сохрани мне мое чадо!» Его спутник, на которого он облокачивался время от времени, сказал, преисполнившись сострадания: «Сие вполне подобает благости Божьей, дабы с вашей помощью были хранимы многие души».
Служитель двинулся дальше и шел до тех пор, пока от изнеможения полностью не выбился из сил, и тогда его спутник сказал: «Эй, отче, Богу бы не мешало принять во внимание, что вы тяжко больны, и послать вам лошадку, чтобы вы могли на ней ехать, пока не достигнете людей». Служитель ответил: «Что же, если мы вдвоем об этом помолимся, то я верю, что Бог облегчит мой путь ради твоей добродетели, и это случится». Тут Служитель обернулся и увидел неподалеку, по правую руку, как из лесу выходит добрый, полностью взнузданный и оседланный конь. Он был без всадника. Спутник весело закричал: «Ах, дорогой государь, посмотрите, Бог не желает вас покидать!» Служитель ответил: «Сын мой, посмотри-ка кругом, не идет ли кто-нибудь вслед за конем по сему широкому полю, хозяин коня». Спутник оглядел все поле, однако никого, кроме коня, не увидел и сказал: «Отче, воистину, вам его послал Бог. Садитесь на него и езжайте!» Служитель ответил: «Смотри-ка, дружище, конь, кажется, встал... Если он к нам приблизится, я поверю, что Бог его нам послал на подмогу». Конь кротко подошел к Служителю и смирно остановился пред ним. Служитель воскликнул: «Ну, во имя Божье!» Спутник помог ему залезть на коня. Передав Служителю поводья, он зашагал рядом с конем и шел до тех пор, пока тот хорошенько не отдохнул. Как только они приблизились к деревне, Служитель слез с коня, бросил поводья и отпустил его идти своим путем туда, откуда он пришел. Откуда конь появился, чей был, этого Служитель так никогда не узнал.
Как-то раз, это был вечер, случилось так, что, придя, куда собирался, Служитель сидел вместе со своими духовными чадами и порицал пред ними преходящую любовь, а вечную любовь восхвалял и превозносил. Едва дети отошли от Служителя, его сердце весьма разгорячилось от божественной любви из-за произнесенных им страстных речей. Ибо он думал, что его Возлюбленная, о которой он помышлял и которую предлагал возлюбить прочим людям, несравненно прекрасней, нежели любая любовница мира сего. Находясь в созерцании, он лишился всех чувств, и в видении[232] ему показалось, что его привели на дивную зеленую пустошь, возле него шагал небесный отрок с горделивой осанкой, ведя его за руку. Вдруг сей отрок воспел песнь в душе брата, она зазвучала так радостно, что от сугубой мощи сладкоголосого пения его оставили последние чувства. И ему почудилось, что его сердце так переполнено пылкой любовью к Богу и тоской по Нему, что оно начало метаться и буйствовать в его теле, словно вот-вот разорвется от чрезмерного напряжения. Служитель был вынужден возложить правую руку на сердце в помощь себе. Очи его увлажнились слезами, и они потекли по щекам. Едва песнь завершилась, ему был представлен некий образ, в котором хотели его обучить этому самому песнопенью, чтобы он его не забыл. Он воззрел и увидел нашу Владычицу, как Она приложила Чадо свое, Вечную Премудрость, к своему материнскому сердцу. А над главой у Младенца было написано начало песни красивыми, богато украшенными буквами, и их начертание было столь замысловатым, что не всякий сумел бы их прочитать. Лишь люди, добившиеся сего с помощью деятельной восприимчивости[233], могли осилить надпись. Она же была такова: «Сердечная радость». Служитель прочел надпись проворно, возвел очи и с любовью воззрел на Младенца. Он воспринял написанное как-то живо и искренне, ибо так оно и было: только Младенец и был нежной сердечной отрадой, в каковой обретается любовь без страданья. Служитель вдавил Его в основание сердца. Принявшись петь, он пел вместе с отроком песнь все дальше и дальше. В пламенной сердечной любви он вернулся в себя самого и увидал свою правую руку лежащей на сердце — как в бурном движении простер ее на сердце в помощь себе.
В другой раз Служитель проделал долгий путь и, будучи очень усталым, пришел вечером в незнакомое место. В том месте был скит[234], и в нем он хотел остановиться вместе со своим спутником на ночь. Но там не было вина: ни в деревне, ни в скиту. Тут к ним подошла одна добрая дочь и сказала, что у нее имеется небольшая баклажка с вином, примерно в полмеры[235], и добавила: но что это для такого множества народа, ибо их было не меньше XX человек, добрых детишек, вкупе с теми, что явились в скит, желая услышать из уст его Божие слово. Служитель велел принести бутылку и поставить на стол, а его просили произнести над ней божественное благословение. И он произнес его возвышенной силой возлюбленного имени Иисусова, припал к вину и начал глотать, ибо после ходьбы испытывал жестокую жажду, а затем передал дальше, и пили все, один за другим. Бутылочка стояла у всех на виду, в нее не доливали ни воды, ни вина, поскольку больше вина попросту не было. Все прикладывались и прикладывались, и при этом довольно крепко, к одной и той же бутылке, но так хотели послушать от него Божие слово, что никто не обратил внимания на чудо, совершенное Богом[236]. Наконец, придя в себя и явственно обнаружив могучую силу Божию в преумножении пития, они принялись восхвалять Бога и уж хотели приписать всё святости брата. Но сего он не пожелал допустить ни в коем случае и сказал: «Дети, не мое это деяние. Бог воздал сей чистой общине по ее доброй вере и напоил ее телесно и духовно».
Глава XLII
О некоторых страждущих людях, приверженных Служителю с особенной преданностью
В одном городе проживали две особы, исключительных по святости жизни, и они были Служителю очень близки. Духовные пути этих двух друзей Божьих были совершенно различны: одна из них происходила из знатного, известного рода и была одарена божественной мягкостью, другая не была по своему происхождению благородной, и Бог усердно ее наставлял посредством страданий. Когда обе преставились, Служителю захотелось узнать от Бога, насколько различны их награды в том мире, ибо здесь они жили по-разному. Однажды утром ему явилась одна из них и сказала, что покамест пребывает в чистилище. А когда он спросил, как сие могло приключиться, она поведала, что на ней нет другой вины, кроме той, что ей досталась от ее видного рода изрядная толика духовного высокомерия, и она от него не слишком быстро избавилась, но вскоре ее страданиям наступит конец. Другая особа, бывшая угнетенным, страждущим человеком, взошла к Богу без всяких препятствий.
Мать служителя по плоти также была всю жизнь великой страдалицей. Причиной тому было тягостное несоответствие ее и ее мужа. Мать была полна Богом и охотно жила бы по-божески, а ее супруг был заполнен миром и с ожесточенным упорством противился намерению матери. Из-за этого-то на ее долю досталось немало страданий.
У нее имелось обыкновение, состоявшее в том, чтобы все свое страдание вметать в горестные страсти Христовы и посредством этого преодолевать свое собственное страдание. Она призналась Служителю перед самой кончиной, что в течение XXX лет ни разу не отстояла обедни, удержавшись от того, чтобы горько не разрыдаться от сердечного сочувствия страданиям нашего Господа и Его праведной Матери. Она также поведала ему, что как-то раз расхворалась от своей непомерной любви к Богу и провела не меньше XII недель в постели, томясь и тоскуя по Богу, так что лекари, узнав о том, извлекли для себя из ее хвори добрый пример.
Как-то, в начале поста, она пошла в кафедральный собор, где на алтаре размещены вырезанные из дерева сцены снятия Господа Иисуса с креста. И перед этими изображениями ее пронзила великая боль, каковую испытала нежная Мать, стоя возле креста; ту же самую боль теперь в себе ощущала она. Из-за этой-то скорби, испытанной ею в силу сочувствия, ей стало столь скверно, что показалось, что у нее в груди разрывается сердце. Она опустилась на пол, будучи не в силах ни видеть, ни говорить. После того, как ей помогли дойти до дому, она слегла и пролежала до Страстной пятницы, до девятого часа, и умерла, когда читали о Господних страстях.
В то время ее сын, Служитель, учился в кёльнской школе[237]. И она ему явилась в видении, говоря с великою радостью: «Ах, дитя мое, возлюби Бога и доверься Ему, Он никогда тебя не оставит в скорбях. Смотри, я ушла из этого мира, но я не мертва. Буду жить вечно пред Богом». Она по-матерински его поцеловала в уста, с любовью благословила и исчезла. А он начал плакать и звал ее, восклицая: «О, милая, святая матушка, будь перед Богом моею заступницей!» И так, рыдая и воздыхая, Служитель возвратился в себя.
В дни его юности, когда он уехал в школу, послал ему Господь дорогого, богобоязненного товарища. Однажды, будучи друг с другом наедине, они долго говорили о Боге, и тут товарищ его упросил в минуту дружеской откровенности показать ему возлюбленное имя Иисуса, которое Служитель начертал на своем сердце. Служитель не хотел этого делать и все-таки, увидев его великое благоговение, выполнил его просьбу, приоткрыл одеяние над своим сердцем и позволил ему, по его горячему желанию, посмотреть на сокровище своего сердца. Но товарищу было этого мало. Увидев сладостное имя Иисусово, четко начертанное на плоти против самого сердца, он протянул свою руку, приблизил лицо, начал его поглаживать, прильнул устами к нему и от всего сердца расплакался от вящего благоговения, так что его слезы побежали по сердцу [Служителя]. После сего Служитель стал скрывать это имя и никому не хотел давать на него посмотреть, не считая еще одного избранного Божьего друга, которому Господом было дозволено на него посмотреть. Этот глядел на него с тем же благоговением, что и первый товарищ.
Проведя друг подле друга несколько лет в благочестивом общении и затем будучи вынуждены разлучиться друг с другом, они благословили друг друга и торжественно поклялись: когда умрет первый из них, то другой, после его смерти, должен соблюсти по отношению к нему свою дружескую верность, целый год служить по нему каждую неделю две мессы, одну, заупокойную, в понедельник, и одну страстям нашего Господа, в пятницу. По прошествии, трудно сказать, скольких лет, умер верный товарищ Служителя, а он позабыл о принятом обете служить упомянутые мессы, хотя и без того частенько тепло вспоминал о покойном товарище. Как-то утром Служитель сидел в своей капелле погруженный в себя, и тут в видении ему явился товарищ и сказал с большой укоризной: «Увы, друг, твоей великой неверности! Как же ты забыл обо мне?» Служитель ответил: «Я поминаю тебя всякий день во время обедни». Товарищ сказал: «Сего недостаточно. Выполни принятый нами обет служить мессу, чтобы мне досталась невинная кровь, погасила подле меня лютый огонь, и я поскорее был изведен из чистилища». Так Служитель и сделал в сердечной преданности и с немалым сожалением о своей забывчивости. А товарищу это вскоре помогло.
Глава XLIII
Как ему явился Христос в образе Серафима и наставлял его, как подобает страдать
Однажды Служитель обратился к Богу и с великой настойчивостью просил Его, чтобы Он научил его страдать. Тогда в видении ему явилось подобие распятого Христа во образе Серафима, и сей ангельский Серафим имел VI крыльев. Двумя прикрывал он главу, двумя — ноги, а с помощь двух крыльев летал. На двух нижних крылах было начертано: «Принимай страдание добровольно», на средних: «Переноси страдание терпеливо», а на верхних: «Учись страдать подобно Христу»[238].
Об этом умилительном видении он поведал некой особе, бывшей весьма святым человеком. Но та сказала в ответ: «Знайте, вам, воистину, снова уготованы Богом страдания, и вам придется их перенести». Он спросил, какого же рода эти страдания? А жена отвечала: «Вас возведут в прелаты, дабы те, кто держит для вас за пазухой камень, тем легче могли вас поразить и тем глубже низвергнуть. Посему облекитесь терпением, как вам было указано Серафимом». Он вздохнул и воззрел на новые грядущие бури. Так оно на самом деле и вышло, как ему говорила святая жена.
В это самое время сложилось так, что наступили годы дороговизны и в конвенте, в котором он жил, не было ни хлеба, ни вина, сам же конвент залез в большие долги. Братья сошлись на совет, чтобы, при столь великом подорожании, выбрать Служителя в приоры, как бы ему того не хотелось и не было противно его воле, ибо он хорошо понимал, что тем самым ему готовятся новые испытания[239].
В первый же день, приказав собрать капитул[240], он увещевал всех пришедших призвать любезного святого Доминика, ибо тот поклялся своим братьям, что, когда бы они ни обратились к нему в бедах, он поспешит им ради Бога на помощь. На капитуле рядом сидели два брата, и один другому начал шептать с нескрываемой усмешкой: «Гляди-ка, что за болван наш приор — велит нам в несчастьях взывать к Богу. Он, видимо, полагает, что Бог отворит небеса и пошлет нам на землю еду и питье». Второй брат ему отвечал: «Дурак не он один, мы все дураки, что выбрали его в приоры. Мы ведь знали и прежде, что он не сведущ в мирских делах, а только и делает, что глазеет на небеса». Прочие также высказывались о нем довольно презрительно. С наступлением утра Служитель распорядился отслужить мессу святому Доминику, чтобы тот им помог. А когда он стоял в храме, погруженный в свои мысли, вошел привратник и вызвал его к одному богатому канонику, бывшему его близким приятелем. Тот сказал ему так: «Милостивый государь, вы не сведущи в мирских делах. Нынешней ночью меня увещал в сердце Бог помочь вам за Него. Итак, я принес вам для начала XX фунтов констанцских пфеннигов[241]. Доверьтесь Богу, Он вас не оставит!» Служитель с радостью принял деньги и велел купить вина и зерна. Бог вместе со святым Домиником помогали ему неизменно, пока он был приором, и в монастыре появились немалые запасы. К тому же он рассчитался со всеми долгами, и монастырь ничего не был должен.
Когда этот самый каноник лежал на смертном одре, он распорядился раздавать повсюду щедрые дары на помин его души тем людям, к кому испытывал особое благоволение[242]. Он повелел призвать к себе также Служителя, бывшего в то время приором, и передал ему изрядное количество гульденов, чтобы тот раздал их в отдаленных местах нищим Божьим друзьям, изнурявшим свои силы строгими упражнениями. Служитель не желал заниматься сим делом, ибо опасался грядущих страданий (которые и последовали), но, будучи уговорен, принял эти самые гульдены, отправился по дальним краям, стал их раздавать, как и обещал канонику, там и сям, где рассчитывал, что от того душе каноника будет наибольшая польза. И он делал это, старательно записывая суммы и давая подробный отчет своим начальникам. А затем последовали немалые искушения.
У каноника был распущенный незаконнорожденный сын. Он растратил все то, что ему оставил сей господин. В своей порочности он стал делать то, что для него было губительно. И сам охотно заполучил бы деньги, отданные Служителю, но, поскольку это было невозможно, обозлился на него и клятвенно обещал Служителю убить его, где бы ни встретил. Сию достойную сожаления враждебность никто так и не сумел умиротворить, сколько бы ни пытались. Сына удовлетворяло только убийство. Несчастный Служитель пребывал долгое время в страхе и скорби, он не решался даже выехать из обители в то или иное место из опасения быть убитым таким нечестивцем. И вот Служитель возвел очи к Богу и со вздохом изрек: «Ах, Боже, что за жестокую кончину Ты собираешься послать мне»! Его скорбь была тем больше, что незадолго до этого в другом городе из-за того же самого был безжалостно убит один достопочтенный брат. Несчастный Служитель не имел никого, кто имел бы желание или мужество защитить его от озорства сего беспутного человека. И тогда он припал ко Всевышнему, и Тот освободил Служителя от сына каноника, оборвав его младую, буйную жизнь, и сын скончался.
За этой невзгодой последовала иная, горшая первой. Ибо была целая духовная община, которую щедро одарил [покойный] каноник. Но этого им не хватало. С великим озлоблением обрушились они на брата за то, что он не передал им в собственность всех денег. За это он подвергся жестокому преследованию с их стороны, и на него были поданы жалобы духовным и светским начальникам. Клевета распространилась далеко по стране, его обвиняли самым непотребным образом, и Служитель был опорочен пред людьми в тех делах, в которых был непорочен в очах Божьих. Едва дело начинало забываться, они снова и снова напоминали о нем и поступали так многие годы, пока посредством того несчастный Служитель не был изрядно просеян[243].
В то время Служителю явился в видении покойный каноник, он имел на себе нарядное одеяние: оно было зеленым и всюду украшено алыми розами. Он поведал Служителю, что в том мире с ним все обстоит хорошо, и попросил терпеливо переносить причиненные ему великие несправедливости, ибо Бог вознаградит его за них. Служитель спросил каноника, что означает его нарядное облачение. Тот отвечал: «Алые розы на зеленом поле суть ваше терпеливое страдание, в него вы облекли меня, и Бог будет за это вечно вас облекать Собою Самим».
Глава XLIV
Сколь упорно должен сражаться тот, кому уготована духовная награда
На первых порах, едва начав подвизаться, Служитель от всего сердца желал найти благоволение в очах Божьих, настаивая на том, что его надлежит скорей добиваться отменной особостью, но без трудов и страданий. Случилось так, что он отправился в дальние земли, чтобы там проповедовать, и поднялся на корабль, на котором через Боденское озеро переправлялся обычный народ. Среди прочих людей на корабле находился крепко сложенный ратник, имевший на себе придворное платье. Подсев к нему, Служитель начал расспрашивать, что он за человек и чем занимается, тот отвечал: «Я — устроитель торжеств[244], свожу вместе господ, дабы им весело проводить время на праздниках: там бьются на мечах, сражаются в поединках и служат прекрасным дамам, и тому, кто это делает лучше остальных, положена честь и награда». Служитель спросил: «В чем состоит эта награда?» Ратник ответил: «Прекраснейшая из присутствующих на празднике дам надевает на руку победителю золотое колечко». Служитель расспрашивал дальше: «Скажи мне, любезный, что надо сделать, дабы удостоиться чести и кольца на руку?» Ратник сказал: «Кто переносит больше ударов и натисков и, не утратив твердости духа, остается стоек и мужествен, кто крепко сидит на коне, не позволяя выбить себя из седла, тому и достается награда». Служитель продолжил расспрашивать: «Скажи, быть стойким только при первом наскоке, достаточно ль этого?» Ратник отвечал: «Нет, нужно выдержать весь турнир целиком. Если ударят, так что полетят искры из глаз, польется кровь из уст и из носа, все это следует выдержать, если желаешь снискать похвалу». Служитель спросил: «Ах, любезный приятель, а можно ль заплакать или напустить на себя скорбный вид, если тебя сильно ударят?» Ратник ответил: «Нет, даже если сердце опустится в пятки, как случается с некоторыми, этого делать нельзя, чтоб не подумали, что с тобою что-то не так. Надо выглядеть весело и держаться стойко, иначе станешь посмешищем и к тому же потеряешь честь и кольцо». Сказанным Служитель был поражен в самое основание. Вздохнув из глубины сердца, он произнес: «Ах, Боже праведный, если рыцарям мира сего приходится идти на такие страдания ради малой награды, каковая сама по себе есть ничто, то сколь же справедливо, о Боже, взваливать на себя гораздо больше трудов ради вечного воздаяния. О милостивый Боже, как бы я хотел удостоиться того, чтобы стать Твоим духовным рыцарем! О чудная, славная Вечная Премудрость, чьему обилию благодати ни в каких землях нет чего-либо подобного, пусть моей душе достанется от тебя кольцо. За него я готов выстрадать все, что Ты пожелаешь!» И он разрыдался от глубокого благоговения, нахлынувшего на него.
Когда он прибыл на место, куда направлялся, Бог послал ему великое и зримое для всех страдание, и при том столь обильное, что несчастный Служитель чуть было не разуверился в Боге, так что иные глаза увлажнились от сострадания к нему. Он позабыл о бесстрашном рыцарском служении и обо всяких обетах, которые давал Богу, намереваясь стать Его духовным воителем, глубоко опечалился и возроптал на Бога из-за того, что Тот его наказует и посылает такие страдания... Утро прошло, близился день, в его душу сошла тишина, и, когда его покинули чувства, нечто в нем изрекло: «Где ж твое отважное служение рыцаря, рыцарь из соломы и мужик из тряпки? Великая отвага в радости и уныние в скорби! Нет, так не добыть вечного колечка на палец, которого ты добиваешься». Служитель ответил и сказал: «Ах, Боже, турниры, в которых приходится сражаться внутри себя ради Тебя, слишком уж они продолжительны». На это ему было отвечено: «Но ведь слава, хвала и колечко рыцарей, Мною почтенных, — они тоже постоянны и вечны». Этим Служитель был сражен и изрек в глубоком смирении: «Господи, я был неправ. Позволь мне только поплакать в страдании, ибо мое сердце полно до краев». Бог отвечал: «Увы, тебе бы только разреветься как баба! Опозоришь себя пред небесным двором. Утри глаза и держись молодцом, чтобы ни Богу, ни людям не знать, что ты из-за несчастий ревел». Служитель рассмеялся, но слезы все-таки у него текли по щекам. И он обещал Богу, что больше никогда не будет плакать, дабы ему досталось от Бога духовное колечко.
Однажды Служитель проповедовал с немалым воодушевлением в Кёльне, и его проповедь слушала одна начинающая особа, незадолго до того пришедшая к Богу. Внимательно прислушиваясь к словам Служителя, сия страждущая особа увидела внутренним оком, что его лицо начало преображаться, просветляясь необыкновенным сиянием. Подобное силой блеска яркому солнцу, когда оно находится в полном разгаре, лицо просияло до трех раз и стало столь ясным, что сия особа узрела в нем себя самое. Сим видением она была изрядно утешена в страданиях и укреплена в святой жизни[245].
Глава XLV
О возлюбленном имени Иисусовом
Раз как-то служитель Вечной Премудрости отправился из Оберланда в Аахен, к нашей милостивой Госпоже[246]. А когда он вернулся домой, то наша милостивая Госпожа явилась одной святой особе и сказала ей так: «Посмотри, вот возвратился Служитель моего Сына, со рвением пронеся Его сладостное имя повсюду подобно тому, как прежде его проносили апостолы. Как у них было желание помочь всем людям [и] с помощью веры проповедать оное имя, так и он особо жаждет того, чтобы обновленной любовью снова возжечь во всех холодных сердцах это самое имя “Иисус”. И потому после кончины он с ними воспримет вечное воздаяние». Затем сия святая особа взглянула на нашу милостивую Госпожу и увидала, что та держит в руке дивную свечку. Свеча горела так ясно, что освещала весь этот мир, и на ней кругом было начертано имя Иисусово. И наша милостивая Владычица той особе сказала: «Смотри, сия горящая свечка знаменует собой имя Иисуса, ибо оно, воистину, просвещает всякое сердце, которое благоговейно его принимает, почитает и любовно хранит при себе. Для этого-то Сын мой и избрал Себе такого Служителя, чтобы посредством него имя Его воспламенилось любовью во многих сердцах и приводило их к вечному блаженству».
Поскольку сия ранее упомянутая святая дочь неоднократно замечала, что ее духовный отец испытывал великое благоговение и сугубое доверие к возлюбленному имени Иисуса, каковое носил на своем сердце, то и она возымела к нему особо пылкую страсть. В глубоком благоговении дочь вышила это самое имя «Иисус» красной нитью на малом платочке в образе букв «IHS» и намеревалась тайно носить его при себе. Это же имя она вышила на бесчисленных платках и просила Служителя все эти платочки положить на свое обнаженное сердце, а затем разослать их всюду с благословением Божьим своим чадам духовным. Ей было дано свыше знать, что, кто оное имя станет носить при себе и с благоговением читать в его честь всякий день «Отче наш», тому Бог будет споспешествовать в жизни земной и того облагодатствует в его смертный час.
Подобными строгими упражнениями, в соответствии с божественным образом Иисуса Христа и Его любезных друзей, было положено начало [жизни] сей святой дочери[247].
На переднем плане представлен Служитель в венце из роз вокруг головы. На заднем плане изображена группа из пяти братьев-доминиканцев. Служителя ведет за руку ангел. Слева с небес, благословляя Служителя, простирается длань в окружении крестообразного нимба.
В оригинале иллюстрация снабжена надписью: «Сей следующий далее образ в венчике из роз обозначает различные страдания, в коих должен быть испытан подлинный друг Божий».
Глава XLVI
Доброе различение между истинным и ложным разумением в некоторых людях
«Sicut aquila provocans ad volandum pullos suos, etc.»[248][249].
После того, как сия святая дочь воспитывалась добрыми наставлениями своего духовного отца во всяком благочестии с помощью зримых картинок, сообразно внешнему человеку (тем самым уподобляясь размягченному воску подле огня, ставшему восприимчивым к форме печати), и долгое время тщательно взращивалась посредством образцовой жизни Христа, Он же есть надежнейший путь, после этого написал ей духовный отец:
«Государыня дочь, вот и настало, кажется, время, чтобы впредь тебе шествовать высшим [путем], выпорхнув из гнезда зримых радостей. Исполни сие, как молодой, окрепший орел, простри подросшие крылья — я имею в виду высшие силы души — в высоты созерцательного благородства блаженного и совершенного жития. Ты разве не знаешь, что сказал Христос Своим ученикам, которые чрезмерно дорожили Его зримым присутствием в мире: “Лучше для вас и полезней, чтобы Я ушел от вас, если вы хотите воспринять Духа”[250]. Твои предыдущие упражнения стали для тебя изрядной подготовкой, чтобы пройти сквозь пустыню звероподобной и неразумной жизни в обетованную страну чистого и спокойного сердца, в котором блаженство здесь начинается, а в том мире продолжается вечно. И дабы этот разумный и возвышенный путь стал тебе лучше известен, мне хочется тебе посветить огнем доброго различения, чтобы, вполне усвоив сие различение, ты ни в чем не преткнулась, как бы высоко ни воспарила в своих помышлениях. Итак, заметь себе.
Существует два рода благообразных людей. Иные из них ведут разумную, а иные — неразумную жизнь. Первые суть люди, направляющие свои мысли на то, чтобы все их разумение, действие, праздность[251] были обустроены с подлинной рассудительностью, в соответствии с мнением святого христианства, Богу во славу и ради спокойствия всех прочих людей, с заботой и попечением о словах и делах — да не случится ни у кого по их вине преткновения, если только, конечно, оно не возникнет из своего собственного греховного основания, как это нередко случается. Иметь столь осторожное поведение и придерживаться блаженного образа жизни — не в этом ли состоят естество и имя разумности? Сей разум богоподобен и достохвален, ибо в сокровенной истине он сияет в себе самом, подобно тому, как светится небо своими яркими звездами. Что касается благообразных людей, ведущих неразумную жизнь, то они устремлены к образу себя же самих, наделенных несокрушенным естеством. Пристально взирая на вещи, изучая их лишь своим разумом, сии умеют высокомерно рассуждать пред людьми, не искушенными в этих вещах, в совершенном пренебрежении тем, что в их слово и дело может закрасться нечто превратное. Свет разумения этих людей не простирается внутрь, но скользит поверху, как то случается с гнилой древесиной, слегка светящейся по ночам, самой же по себе сущей ничто. Вот так внутренний свет и внешнее поведение этих людей оказываются сплошь несходными с тем, на что они должны походить.
Подобных людей легко распознать по свободным и безрассудным словам, которые они изрекают. Из них мы выберем только одно изречение, по нему можно судить обо всех остальных. Ведь это кем-то из таких людей сказано в одной вирше: “Праведнику не следует опасаться препятствий”[252]. Сие изречение и прочие вроде него кажутся чем-то изрядным в глазах подслеповатых людей, однако со стороны людей зрячих они не находят поддержки, ведь эти-то разумеют, что они означают. И сие отчетливо видно на примере приведенного выше речения, в котором говорится, что праведнику не надо-де избегать никаких препятствий. Но что такое есть праведник и что такое препятствие? Праведник, согласно общему значению слова, есть праведный человек, взятый в смысле его окачествованности[253]. Ибо праведное не существует само по себе, оно должно иметь какой-то субъект, и здесь им является праведный человек[254]. Ну, а что есть препятствие? Это — грех, отделяющий человека от Бога. Как же праведному человеку не опасаться препятствий, иными словами, не избегать и не бояться грехов? Это совершенно ошибочно и противно всякому верному разумению. Но правильно вот что: поскольку праведный человек и все вещи, в соответствии с их вечной несотворенной неставшестью, суть одно и то же[255] и не обладают формальным различием в сверхсущем разуме Бога, постольку приведенное изречение можно оставить в силе. Но в препростом сверхсущем основании праведный человек — это вовсе не плотский человек, ибо в Божестве нет телесности. Там же нет и препятствий. Однако всякому человеку понятно, что он —
Итак, можно увидеть, что на самом деле изречения подобного рода не содержат в себе верного разумения. Впрочем, да не вздумает кто-нибудь отрицать благоразумные наставления либо осмотрительные высказывания и рассудительные сочинения, которые, отымая у человека его грубость, размеренно и постепенно подводят его к умопостигаемой истине, пусть даже не каждый тотчас их понимает. Ибо достоверно известно, что грубой слепоте и безрассудному скотству ничего не понятно, что бы им ни сказали».
Дочь отвечала: «Будь благословен Бог ради сего доброго различения! А сейчас мне бы хотелось послушать о различии между подлинным разумом и высокомерным рассудком, а также между ложным и истинным бесстрастием».
Служитель сказал:
Глава XLVII
Различение между правильным и высокомерным разумением
После первых схваток, которые происходят при подавлении крови и плоти[256], приблизишься к глубокой пучине, и иной человек в ней утопает. Это-то и есть высокомерное разумение. Что означает сие слово? Высокомерным разумением я называю вот что: когда человек изнутри бывает очищен от грубости прегрешений, освобожден от навязчивых образов и радостно воспаряет над временем и пространством, к которым был прежде привязан, так что не мог проявить своего естественного благородства. Но вот разумное око устремляется вверх, человек познает другую, лучшую радость (она же таится в познании истины, наслаждении божественным блаженством, проникновении взором во всегда современное сейчас вечности и подобном), и тварный разум начинает различать в себе самом и во всем некую толику разума вечного и неставшего — и тогда в человеке просыпается некое удивление, ибо он впервые взирает на себя самого: чем был прежде и чем стал сейчас, и он понимает, что был некогда нищим, порожним от Бога и жаждущим, в полной мере слепым и Бог был далеко от него. Теперь же мнится ему, что он Богом исполнен, что нет ничего, что не является Богом, что, далее, Бог и все вещи суть одно едино-Единое... И вот такой человек объясняет все вещи слишком поспешно, незрело, кипит от гордости внутри себя самого, подобно бурлящему, еще не перебродившему сидру, слишком доверяя тому, что выдумал сам или чему его без всякого различения кто-нибудь научил, кто похож на него и кого он только и слушает, как никого больше. Так он намерен и впредь толковать все вещи, как ему заблагорассудится, хотя они, взятые таковыми, каковы по природе, от него ускользают: будь то ад или Царство Небесное, диавол иль ангел. Пренебрегает он и подверженным страданиям человечеством Христа, поскольку в Спасителе видит лишь Бога. Вещи ему не открылись вплоть до своего основания, в соответствии с их различимостью — как они пребывают и как обращаются в тлен. С такими людьми бывает как с пчелами, когда те делают мед. Едва они просыпаются и вылетают из улья, то начинают бестолково носиться туда и сюда, сами не зная куда; одни из них заблудятся и пропадут, другие в порядке возвратятся домой. Так же происходит и с этими людьми: созерцая Бога неспокойным умом как все во всем, им приходится, по причине несовершенного знания, отсекать то либо это, толком не ведая, как это делать. Оно, конечно, и верно: должно все отделиться, если хочешь достичь вечной цели, но как такому отделению [от земного] надлежит совершиться, того подобные люди пока что не знают. В своей дерзости желают они отбросить это и то, понимая себя и все вещи как Бога, и отсюда действовать без различения[257]. Такая ошибка проистекает либо от неученой простоты, либо из неизжитого лукавства. И иному человеку начинает сдаваться, что, сумев выйти из себя самого и покинув себя, он достиг всего. А это не так, ибо он лишь прокрался чрез ров еще не захваченной крепости, укрывшись защитным навесом, опасливо и проворно прячась под ним, и не умеет пока низойти в подлинном отречении от своей духовно богатой сущности в истинную нищету, которой некоторым образом сторонится все чуждое ей и которой, не препятствуя свободе человека, ответствует простое вечно сущее Божество, о чем с добрым различением будет сказано ниже[258].
Смотри, вот точка, в которой некоторые люди неявно прозябают многие годы, не умея ни выйти из нее, ни войти. Но тебе от меня будет подана помощь, приправленная рассуждением, так что ты не заблудишься.
Глава XLVIII
Доброе различение между истинным и ложным бесстрастием
Следует знать, что существует три вида прекращения. Первое — это полное прекращение, когда что-то так само в себе прекращается, что его более нет. Так исчезает и тень, обращаясь в ничто. Но дух человека так не исчезает при его смерти, каковой дух мы именуем разумной душой. Сия пребывает вовеки благодаря свойственному ей разумному благородству своих богообразных сил, ибо Бог есть сверхсущий разум, и душа соделана разумной подобно Ему. А потому невозможно, чтобы она стала ничем, наряду со смертным телом, которое обращается в ничто.
Другое прекращение называется прекращением наполовину, у него имеется свое время и час, и оно происходит с людьми, восхищенными созерцательным образом в обнаженное Божество, как то было с Павлом. Бывает оно и без восхищения, когда человек путем отказа от всяческих образов освобождается от всего и исчезает для себя самого. Но такое не продолжается долго. Вот Павел, едва пришел он в себя, то обнаружил себя прежним Павлом, таким же человеком, каким был и прежде[259].
Третье прекращение называется заимствованным. Это когда человек, в отказе от своей свободной воли, предает себя Богу в каждый отдельный момент, в который себя обретает, — причем так, что словно ничего не ведает о себе самом, и лишь Бог является его Господином. Но и сие прекращение не может длиться всегда, покуда тело и душа остаются вместе друг с другом. Ибо, стоит человеку только покинуть себя самого и подумать, что, перейдя в Бога, он прекратил существовать, поскольку утратил всю свою самость, так что больше не воспринимает себя, то в тот же самый момент он и его плут[260] возвратится к себе самому, и он окажется тем же самым, каким был и прежде, и ему останется покидать себя снова и снова. Если же кто-нибудь вздумает действовать из сего больного бесстрастия, то это будет совершенно неправильно. Впрочем, верно вот что: насколько ты отдалишься от себя самого и будешь поят в оное прекращение, настолько продвинешься на пути к подлинной истине.
Нужно, далее, знать, что бесстрастие бывает двоякого рода, и одно именуется предшествующим бесстрастием, а другое — бесстрастием последующим. Различие между обоими поймешь на примере. По причине злобности своего естества, вор имеет [неизменное] рвение и тяготение к тому, чтоб воровать. Сему прекословит его рассудительность: тебе этого лучше не делать, это грешно. Если бы он вышел из себя самого, вручив себя рассудительности, то это было бы предшествующим, а вместе с тем и наиболее благородным бесстрастием, ибо тогда он остался бы в своей невиновности. Ну, а если вор не пожелает вручить себя ей, но захочет следовать собственной злобности, то позже, когда он, будучи пойман, увидит, что вот-вот будет повешен, наступит последующее бесстрастие, так что он смиренно обречет себя на смерть, поскольку иначе не может и быть. Сие бесстрастие тоже не худо, и оно сделает вора блаженным, но первое несравненно благородней и лучше.
Потому не следует давать себе волю и впадать в прегрешения, вопреки тому, что говорят иные неразумные люди: что человеку-де надлежит испытать всякий грех, если он желает достичь совершенного бесстрастия, — это неправильно[261]. Ибо дураком будет тот, кто добровольно бросится в грязную лужу, чтобы быть после этого краше. И потому же самые благочестивые из Божьих друзей твердо стоят на том, чтобы покидать себя до основания и постоянно оставаться в предшествующем бесстрастии без всякого возвращения [к своеволию], насколько то допускает человеческая слабость. А если сие не получится, то они испытывают скорбь. Конечно, пред другими людьми они имеют то преимущество, что могут проворней преодолеть это препятствие, ибо из самой этой скорби тотчас рождается последующее бесстрастие, которое скоро их возвращает на истинный путь, то есть человек, обретя себя все еще человеком, станет терпеть себя Богу во славу[262]. Так что сие последующее бесстрастие бывает полезно для познания себя самого: скорбь в качестве скорби здесь прекращается, и человек в простоте снова порождает себя в то же самое и становится тем же, чем был изначально.
Ну, а случись так, что какой-нибудь несовершенный человек, решив и тут помочь себе воровским образом, скажет: “Если вернешься к прежнему, греховному, состоянию по случайности, приложенным образом, и вовне станешь творить некие прегрешения, то как это может тебе повредить, ибо сущность твоя при всяком возврате к исполнению собственной воли останется без изменения”[263], то я отвечу ему, что он не разумеет сам себя и не знает, что говорит. Да и всем ученым мастерам это известно, если они понимают, что означает название “случайное”. Случайным называется то, что прилагается к под-лежащей сущности и отлагается от нее без разрушения самого под-лежащего, как цвет к доске или от доски[264]. Но в настоящем случае это не так, ибо душа и тело, которые сии люди в своем неразумии называют “случайным”, суть две существенные части, составляющие сущность человека и присутствующие в нем не случайным образом. Посему всякий человек, как бы он ни разумел, что значит покинуть себя или возвратиться к себе, обладает этой способностью, творя добро или грех. Ибо уничтожение духа, его исчезновение в препростом Божестве, всякое благородство и совершенство нельзя понимать в смысле такого преображения его сотворенной природы, что то, чем является он, является Богом, и что человек этого не сознает только вследствие присущей ему грубости, что дух становится Богом, а собственная его сущность обращается в ничто. Нет, преображение случается в исхождении из себя самого и в забвении себя самого в созерцании — и лишь так, в исторжении, дух истощается правильным образом, и ему это во благо. Ибо для него Бог стал всеми вещами, и все вещи стали для него как бы Богом, представ пред ним в том самом виде, в каком они обретаются в Боге. И все-таки всякая вещь остается тем, чем является в соответствии со своей естественной сущностью. А неразумная слепота и невоспитанное разумение не может либо не желает взять этого в толк[265], руководствуясь оным правильным различением.
Исходя из этого доброго различения, ты сумеешь правильно уразуметь следующие далее благоразумные суждения и наставления, которые увлекают человека от присущей ему грубости и направляют его к высшему блаженству.
Поделиться книгой: